Бабочка моя

Уезжать приходилось в спешке. Собранные образцы, которые агенты не успели похитить, и камень в форме странной бабочки Лосяш аккуратно сложил поверх остальных вещей, которые небрежно покидал, уже не думая ни о чем, кроме того, как сильно ему не хочется возвращаться. Свитер Копатычу он так и не вернул, а тот даже не спросил, возможно, забыв, а возможно, просто решив сделать это своего рода подарком. Кроша с Ежиком они кое-как оттащили в свою комнату, боясь, что они могут замерзнуть до смерти. Оба по-прежнему находились без сознания, но больше походили на спящих. Лосяш подозревал, что объект напоследок успел обдать их каким-нибудь снотворным веществом, и оттого они все еще остаются в этом состоянии. В случае же, если с ними возникнут более серьезные проблемы, Карыч рано или поздно найдет их и сможет отправить к врачу. Разговаривать не хотелось, но тишина давила на Лосяша невыносимо. Он начинал опасаться, что с тех пор, как инопланетный объект покинул Землю, что-то между ними переменилось. Это не выражалось ни в чем конкретном, просто внутри оставалась пустота и бесконечный страх, что Копатыч больше не посмотрит на него так, как смотрел сейчас в лесу, так, как смотрел раньше, когда держал его в объятиях. В общей суете их отношения сделались подозрительно деловыми, и от этого внутри Лосяша что-то замерзало. Они не успевали попрощаться с местными – автобус до станции уходил слишком рано, поэтому только оставили ключи и записку для спящего Карыча, где заодно просили вернуть Нюше ее плитку. Когда они тихо покинули гостиницу и шагали по морозу в сторону остановки, на пути им встретился Бараш. Кажется, он давно не выходил из дома, немного побледнел и похудел, но в то же время выглядел довольным. – Вдохновение все так же не покидает вас? – поинтересовался Копатыч. – Теперь не покидает, – мечтательно протянул Бараш. – Даже сегодня? – Лосяш улыбнулся, глядя на него. – Сегодня писал всю ночь, – гордо ответил он. – Еле заставил себя выйти на прогулку впервые за последние дни. – В таком случае… – начал Лосяш, но Копатыч слегка толкнул его в плечо и едва заметно покачал головой. – Ах да, – Бараш не слушал, что ему пытались сказать. – Хотел подарить вам кое-что. Надеюсь позже опубликовать сборник, но сейчас возьмите хотя бы это. Он покопался во внутреннем кармане и достал сложенный вчетверо тетрадный лист в клетку и передал Лосяшу. Тот засунул его в карман, собираясь поглядеть в поезде. – Спасибо, – сказал он, немного неловко. – И удачи в творчестве. Бараш пошел вперед, явно в еще лучшем настроении. Он продолжал время от времени поворачиваться, чтобы снова помахать им рукой. – Почему ты не дал мне сказать ему, что объект больше не может воздействовать на него? – спросил Лосяш. – Он мог бы порадоваться, что в действительности все свои стихи писал лишь он сам, без какой-либо магической помощи. – Веру некоторых людей в подобную магическую помощь лучше не нарушать, – покачал головой Копатыч. – Как только отберешь у них талисман, их уверенность пропадает. Лосяш подумал о своей собственной вере в то, что они с Копатычем стали близки за это время, и о том, что она тоже поколебалась. Теперь у него даже закрадывались мысли, что все их пребывание здесь было пронизано воздействием сил, не поддающихся их пониманию, а значит каждый трепетный момент мог оказаться всего лишь побочным эффектом от энергии, что излучал загадочный камень. Конечно, это было не совсем научно, но иногда наши страхи заставляют нас мыслить не слишком рационально. – Рано или поздно он все равно узнает, – вздохнул Лосяш. – Это правда. Но до того времени, возможно, он сможет подарить миру хотя бы еще один стишок. А это ведь так важно для него. Они ускорили шаг, боясь не успеть на автобус, поэтому больше ни о чем не говорили. В автобусе Копатыч уснул, что и не удивительно – всю ночь они провели за перетаскиванием бессознательных тел и поспешными сборами. Связи, а тем более интернета, как и прежде, не было, поэтому билеты пришлось покупать на вокзале. Они уже морально настроились ночевать в зале ожидания, однако им повезло – ближайший поезд отходил всего через пару часов. – Это мы удачно сбежали, – улыбнулся Копатыч, усаживаясь на твердую скамейку. – Как думаешь, те агенты будут искать нас или предпринимать еще какие-то действия? – по правде сказать, Лосяша уже не слишком интересовал этот вопрос, но гнетущее опасение, что их отношения уже постепенно возвращаются к тому, что было до поездки, подначивало его заговорить хоть о чем-то, чтобы увидеть, как Копатыч ответит, и будет ли в его голосе и выражении такое же тепло, которое он видел так часто за эти дни. – Я бы за это не переживал, – махнул он рукой, не глядя на Лосяша и неспешно копаясь в сумке в поисках термоса. – Мы ничего противозаконного не сделали. Объект улетел, от нас они больше ничего получить не смогут. В конце концов, даже если объявятся… будем решать проблемы по мере их поступления. Он выудил термос с чаем, что заварил перед выходом из гостиницы, и передал Лосяшу, но тот покачал головой. Внутри по-прежнему зияла дыра, съедающая силы и радость. Он даже успел позабыть о том, что в его отсутствие коллеги наверняка успели сотню раз перемыть ему кости и по возвращении вполне вероятно подвергнут его остракизму. Теперь его волновало отношение только одного единственного человека, который, хотя и говорил ему, что примет его любым, но по большому счету ничего другого не обещал. А если и относился к Лосяшу тепло, то, вероятно, исключительно из-за очередных фокусов проклятого камня. Лосяш порылся в кармане и достал последний осколок от метеорита, имеющий смутную форму бабочки. Когда он подобрал его с земли, он был просто в восторге от такого артефакта, но теперь, размышляя о том, что этот самый камень вполне вероятно заставил его поверить, что кто-то вроде Копатыча может принять и полюбить его, Лосяш хотел запустить этот последний подарок куда-нибудь подальше. В купе было душно и более тесно, чем обычно, особенно из-за того, что на этот раз они ехали с попутчиками. Пожилая пара, мужчина и женщина, оба с усами, оба проспавшие всю поездку и храпевшие даже громче Копатыча. В присутствие других людей Лосяшу было неловко заводить разговоры. Он уткнулся в книгу и время от времени поднимал глаза на Копатыча, который смотрел в окно, спокойно и задумчиво. Лосяшу иногда мерещилось, что взгляд был и вовсе грустный и полный сожалений, но все же ему хватало здравого смысла, чтобы убедить себя, что не стоит заниматься хотя бы чтением по лицу и выдумывать чужие мысли. Только на второй день, когда сугробы за окном сменились весенней грязью, Лосяш вспомнил о листе бумаги, который ему вручил Бараш. За это время лист стал слегка помятым от соседства в кармане куртки с сувенирным камнем-бабочкой. Лосяш развернул его. Всю страницу занимали стихи, написанные размашистым почерком и, судя по меняющемуся нажиму и большому количеству клякс, настоящей перьевой ручкой, а внизу была подпись «От Бараша на добрую память» и все еще немного неуверенный автограф рядом с ней. Кажется, кто-то готовился прославиться. Что ж, в таком случае этот лист в будущем мог бы много стоить, хотя Лосяш и не захотел бы его продавать, слишком дорога ему была эта «добрая память». Закончив улыбаться подписи, Лосяш стал читать само стихотворение. В белой долине, как в колыбели, Укутались снегом и лес, и дома, Пышные вечнозеленые ели Стоят, будто стражи - весна ли, зима. В безлюдном краю, поклонясь этим стражам, Смотрю на снежинки и звезды в ночи, Прочесть в них могу, что действительно важно, Здесь правда не шепчет, здесь правда кричит. Искал я чудес и отчаяться мог бы, Но вот, ощутил я волшебный полет, Узнал наконец, среди этих сугробов, Что чудо всегда в моем сердце живет. Узри, вон упала звезда над тайгою, Это знак от судьбы, ее мерный полет, Пора ее нитей коснуться душою - Ужель она счастье с собою несет? В колыбели качает нас, с дивною песней О снегах и лесах и широкой реке. Что живет в твоем сердце, милей и чудесней, Когда нити судьбы своей держишь в руке. Лосяш не слишком разбирался в поэзии и смутно подозревал, что это не то чтобы гениальные стихи, но ему они понравились, наконец заставив его улыбнуться впервые с тех пор, как они уехали из Колыбельки. Он взглянул на Копатыча, задремавшего с руками и головой на столике, и решил показать ему стихи позже. Но когда тот проснулся и настало время выходить, Лосяш уже забыл про них. Лосяш помнил, что они живут в разных частях города, а значит сейчас, как только они покинут вокзал, их пути наконец разойдутся. Надолго ли, никто не знал. Будет ли у них еще повод встретиться просто так? Они остановились на платформе, дожидаясь своих такси. Темное беззвездное небо затянуло тучами, и из них уже начинал накрапывать мелкий надоедливый дождь. Лосяш повернулся к Копатычу и посмотрел на него долго и внимательно. Сердце колотилось, как будто подначивая его поскорее сказать что-нибудь, спросить, признаться. Но слова не шли, словно кто-нибудь схватил его за горло. Может быть, это он сам так сильно напрягся и пытался задушить себя, чтобы не сказать лишнего. Челюсть слегка задрожала, когда он попытался разжать ее, так что в конце концов он бросил эту идею, просто протянул руку для пожатия на прощание и неловко отвел глаза. Копатыч поглядел на руку и взял ее в свою, но затем притянул Лосяша к себе и осторожно обнял. Было приятно, хотя Лосяш не успевал почувствовать настоящую радость от прикосновения, слишком поглощенный своими мыслями и сомнениями. Ему показалось, что он готов заплакать, но он сумел сдержаться. Когда Копатыч наконец отпустил его, Лосяш по-прежнему не смотрел на него и теперь принялся беспокоиться, не слишком ли коротким и холодным было это объятие. Приехало его такси, и, когда он сел на заднее сиденье, то наконец нашел в себе силы снова посмотреть на Копатыча. Тот тоже был немного грустным и растерянным, но в его грусти не было трагедии, она оставалась светлой. – Еще увидимся? – Лосяш попытался улыбнуться, но улыбка не дошла до его глаз. – Еще увидимся, – в ответ кивнул Копатыч. Этот ответ немного обнадеживал, но все равно ничего не решал. Это могло быть простой формальностью, дежурной фразой, брошенной коллеге на прощание. В конце концов, они и без особого на то намерения наверняка увидятся, все же они по-прежнему работают в одном месте. Однако последнее оказалось не совсем правдой. Телефон Лосяша был разряжен, он не хотел заглядывать туда, пытаясь отсрочить столкновение с реальностью. Он даже не задумался о том, чтобы зайти на тот сайт и удалить свой профиль "бабочки". Все уже и так все видели и, возможно, успели наделать скриншотов. То, что однажды попало в интернет, навсегда осталось в интернете. И все же на следующее утро, последовавшее за тягостной бессонной ночью, он наконец включил телефон и, увидев количество сообщений от начальника, был вынужден позвонить ему. Тот говорил спокойно и деловито, но по излишне серьезному тону и желанию видеть Лосяша в офисе после обеда, можно было догадаться, что его дни работы в организации сочтены. Так и вышло. Руководитель не объяснял причин, но и не пытался ходить вокруг да около, а просто сказал, что им не по пути, и предложил написать заявление на увольнение по собственному желанию. Лосяш только покачал головой. Пускай оформляют это, как хотят. Он забрал личные вещи со стола, оставил отчеты и все собранные в командировке чудесные образцы, кроме камня-бабочки, и не глядя на любопытных коллег, под всеобщие взгляды покинул здание. Копатыча он не встретил. Вероятно, у того был выходной. Может быть, это было даже к лучшему, Лосяш не знал сможет ли выдержать их нынешнюю разлуку, если Копатыч станет мелькать перед глазами. Все, что случилось в поездке, могло так и остаться в этой поездке. Каждый момент их близости был так или иначе продиктован необходимостью, любую мелочь можно было истолковать по-разному. Так что Лосяш рассудил, что справедливо было бы дать Копатычу решать, стоит ли это хоть как-то продолжить. Поэтому, хотя Лосяш ни на миг не жалел о случившемся, теперь он уже готовился жить так, будто ничего не произошло. Тоскливо, одиноко и беспорядочно. Потеря работы, которая еще месяц назад могла бы сильно ударить по его самооценке, теперь оказалась только еще одной каплей в и без того переполненном стакане. Он засел дома, заказывая продукты в интернете и пытаясь отвлечь себя книгами. Это помогало, только вот выглядеть он стал так себе. Когда на второй день соседка Совунья зашла навестить его, заметив зажженный свет в окне, даже она удивилась тому, какой он сделался поникший, растрепанный, бледный и слегка похудевший, несмотря на постоянное потребление бутербродов. Хотя она работала в той же организации и вероятно была в курсе распространившихся слухов, она не стала относиться к нему иначе, а принесла ему обед и попыталась выспросить о причинах его печалей, так что оказалось даже удобно, что его уволили – это казалось вполне уважительным поводом для грусти. – Давай-ка соберись, – строго сказала она, подкладывая ему еще запеканки и сметаны в тарелку. – Подумаешь, работа. Да они должны локти кусать, что потеряли такого ценного сотрудника! Работу ты еще найдешь. Это в жизни совершенно не главное. – А что главное? – спросил Лосяш, печально улыбаясь, но чувствуя огромную благодарность за ее доброту. – Люди, – уверенно ответила она, с удовольствием делясь жизненным опытом. – И, конечно же, здоровье. Лосяш снова улыбнулся, размышляя о важном, но не видя для себя впереди ничего хорошего. За это время он отчего-то уже успел вынести приговор даже их с Копатычем дружбе, не говоря уже о чем-нибудь большем. Хотя если бы его напрямую спросили, почему он решил, что тот не пожелает больше видеться с ним, он не сумел бы дать внятного ответа. Иногда разум, способный логически мыслить в технических вопросах, в подобных жизненных проблемах показывает себя не с лучшей стороны. Несмотря на это, он то и дело открывал их с Копатычем переписку, раздумывая, под каким предлогом можно было бы написать ему, чтобы хотя бы просто узнать, как у того дела. Лосяш правда скучал. Прошло всего несколько дней, но он по-прежнему почти не спал, как будто разучившись засыпать в одиночку. Если бы не аллергия, пожалуй, он рассмотрел бы возможность завести кота. Еще какое-то время поварившись в собственных мыслях, он опять открыл их переписку. Это оставался практически единственный из его чатов. Все рабочие он удалил без объяснений, а личного в его жизни оказалось не так уж много. Лосяш водил пальцем вверх и вниз, так ничего и не набирая, и просто глядя в экран, когда заметил, что сверху возникла строчка о том, что «собеседник набирает сообщение». Сердце дрогнуло, и он чуть не выронил телефон, но вскоре строчка исчезла. Он успел перебрать в уме множество вариантов, о чем Копатыч мог захотеть спросить его – может быть он просто решил вернуть свой свитер? Но строчка так и не возвращалась, так что он даже запаниковал – вдруг у него начались галлюцинации. Любопытство не дало ему ждать дольше – не думая больше ни секунды, он нажал на кнопку вызова. Копатыч ответил так быстро, что было очевидно – он все еще держал в руках телефон. – Привет, – перепугано начал Лосяш. – Привет, – негромко сказал Копатыч, и в голосе слышалось его обычное тепло. – Я… – Лосяш совершенно не успел продумать, что желал сказать, – извини, я случайно. Это... это мой кот набрал номер… Повисло молчание. Лосяшу стало совсем неловко, и он даже покраснел. – У меня нет кота, – признался он. – Я знаю, – ответил Копатыч. – Я помню, как ты говорил, что у тебя аллергия. – Прости, – Лосяш зажмурился и захотел исчезнуть, чтобы больше не быть собой. – Не нужно, – вздохнул Копатыч. – Я рад, что ты позвонил. Лосяш хотел спросить, что Копатыч собирался написать ему, но так и не осмелился. – Я тоже рад, – только и мог сказал он, но это уже было больше, чем он ожидал от себя. – Как ты чувствуешь себя? – спросил Копатыч. – Ты хорошо ешь? – Ничего, – Лосяшу было больше нечего сказать. – Мне жаль, что мы не виделись в эти дни, – сказал Копатыч. – Возникли кое-какие дела по работе. Ты же знаешь, пришлось отчитываться за нашу поездку, а потом меня отправили в филиал в области, а там снова перебои со связью. Думал, тебя тоже пошлют со мной, но... – Меня уволили, – выпалил Лосяш, решив, что Копатыч мог еще не слышать об этом. В таком случае он предпочитал рассказать обо всем сам. – Мне сказали, – ответил Копатыч. – Не переживай об этом слишком. Ты хороший специалист, будет еще работа. Они сами пожалеют, что от тебя отказались. – Совунья сказала то же самое, – усмехнулся Лосяш. – Вот и послушай ее, – сказал Копатыч. – Ты не жалеешь, что… – Лосяш не смог закончить фразу. О чем, по его мнению, Копатыч мог жалеть? О том, что заботился о нем? О том, что дал Лосяшу поверить, что ему не все равно? О том, что они вообще были знакомы? Все звучало как-то излишне драматично. – Я снова не понимаю, о чем ты, – вздохнул Копатыч. – Знаешь, мы не виделись всего несколько дней, а я по тебе уже очень соскучился. Не ожидал, что так будет. – Ты… я… – Лосяша снова замкнуло. Сам он не привык говорить вот так, напрямую, но он знал, что Копатыч не врет. Да и зачем бы ему? – Извини, если слишком навязываюсь, – продолжил Копатыч. – Нисколько, – поспешил возразить Лосяш. – Я тоже… – он не смог сказать «скучал» только потому, что в этот момент невольно всхлипнул от навалившихся на него эмоций. Он прикрыл рот рукой и понадеялся, что его начинающегося плача не заметно на другом конце провода. – Я рад, что ты тоже, – было слышно, как Копатыч улыбается. – Я пойму, если ты откажешься, – теперь и он звучал немного опасливо, – но не хочешь приехать в гости? Я приготовлю поесть. Расскажешь все, что произошло в дни, пока мы не виделись. – Уже поздно, – Лосяш побоялся побеспокоить Копатыча, но, когда вытер слезы, и немного успокоился, то понял, что его реплика прозвучала, как отказ. – Но я не против, если ты не против. – Иначе я бы не предлагал, – Копатыч, кажется, вздохнул над его глупостью. – Я не зову в гости всех подряд просто так, без дела. Это особый случай. – Особый случай? – оживился Лосяш. Он уже поднялся на ноги и собирался выскочить из квартиры без куртки, но вовремя вспомнил, как подобное пренебрежение теплой одеждой расстроило Копатыча в прошлый раз. – Да, – торжественно ответил Копатыч. – Ты – мой особый случай.

♫ Земфира – Лампочки ♫