Не время для перемен

Анна стояла под горячими струями душа и не чувствовала своего тела. Вернее, чувствовала, но как-то иначе — не так, как обычно. Каждая клетка, казалось, ещё вибрировала отголосками прошедшей ночи. Плечи помнили его губы. Бёдра помнили его пальцы. Между ног всё ещё пульсировало тёплой, тянущей истомой, и каждое движение отдавалось где-то глубоко внутри, заставляя её то и дело замирать и прикрывать глаза. Она не спала почти всю ночь и не чувствовала усталости. Только лёгкость. Только блаженную, невесомую пустоту в голове. Мысли не шли — они растворились где-то между простынями, между его объятиями, между теми словами, которые они шептали друг другу в темноте. Аня помнила только ощущение: его тело, его дыхание, его голос. Она намылила плечи, провела ладонями по груди и вздрогнула — соски до сих пор были невероятно чувствительными. Яков целовал их ночью. Долго. Так, что она стонала. Аня коснулась пальцами и замерла, чувствуя, как по телу снова разливается тепло. Дверь душевой открылась — она даже не услышала шагов, только поток воздуха качнул пар. Аня открыла глаза. Яков стоял на пороге — голый, сонный, с тёмными от влажности кудрями и тем самым взглядом, который она уже научилась узнавать. Прямым, мужским, голодным и нежным одновременно. — Яша? — прошептала она, но он уже вошёл под воду, уже взял губку с полки. — Дай мне. Она не стала спорить. Да и не хотела и сил не было. Яков намылил губку и начал мыть её — медленно, тщательно, как моют не просто человека, а любимую женщину. Он легко тер ей плечи, затем спину. Аня прикрыла глаза от удовольствия и отдалась этому ощущению заботы. Тёплая мыльная вода, скользящая по коже, его ладони, двигающиеся по её телу, запах геля с эвкалиптом — всё это сливалось в одно чувство, которое она не могла назвать иначе, чем блаженство. Яков опустился ниже. Обмыл живот — медленно, круговыми движениями. Бёдра. Ягодицы. Затем — колени. Он стоял перед ней на корточках и, казалось, решил уделить внимание каждому сантиметру её тела. — Разведи ноги, — сказал он тихо, и голос прозвучал хрипло. Аня повиновалась — не потому что он так сказал, а потому что хотела этого сама. Хотела, чтобы он касался её везде. Чтобы между ними не осталось ни одной преграды, ни одного неизученного участка кожи, ни одной тени. Яков развёл её бёдра — мягко, почти благоговейно. Губка скользнула по внутренней стороне, и Аня затаила дыхание. А потом он отложил губку, наклонился и поцеловал её там — нежно, трепетно, едва касаясь губами. Она ахнула и вцепилась пальцами в его мокрые кудри. Вода всё ещё лилась сверху, и капли стекали по его лицу, по её животу, по их сплетённым телам. Он целовал её долго — так, как целуют женщину, которую любят. Не требуя ничего взамен. Просто отдавая. Просто благодаря. — Яша... — выдохнула она. — Пожалуйста... Он поднялся, выключил воду и, не говоря ни слова, подхватил её на руки. Она обвила его шею, мокрая, обнажённая, дрожащая — не от холода, а от переполнявших её чувств. Он понёс её обратно в постель. --- Весь день они провели в номере. Шторы оставались задёрнутыми. Солнце пыталось пробиться сквозь плотную ткань, но лишь рисовало на стенах бледные напоминания о жарком дне где-то за пределами комнаты, казалось, в другой реальности. Время остановилось. У них не было ни завтрака, ни обеда, ни планов, ни обязательств. Только они — двое, в коконе из простыней и подушек, в мире, сузившемся до размеров этой кровати. Они засыпали и просыпались, снова тянулись друг к другу, снова сплетались телами, и это не было пресыщением — это было узнаванием и обожанием. Каждое новое прикосновение открывало что-то, чего они не знали в прошлый раз. Вкус его кожи за ухом. Чувствительное местечко у неё на пояснице — если поцеловать, Аня вздрагивает и смеётся. То, как Яков любит, когда она гладит его по груди — медленно, кончиками пальцев, от ключиц вниз. В какой-то момент Яков лежал, раскинувшись на спине, а она сидела рядом, поджав ноги, и просто смотрела на него. На его лицо — расслабленное, спокойное, помолодевшее. На его грудь, которая мерно вздымалась и опускалась. На его руки — сильные, с длинными пальцами, которые ещё полчаса назад были внутри неё. — Что? — блаженно спросил Штольман, не открывая глаз, но чувствуя её взгляд. — Ничего. Просто... ты красивый. Яков усмехнулся и притянул её к себе. — Это ты красивая. Я — так, сойду для компании. Для мужчины красота не обязательна. Сойдёт для сельской местности и ладно. — Для какой местности? — Аня засмеялась. — Для сельской... А вообще для любой, где есть ты. Они целовались, и это тоже было частью того, что происходило между ними — не просто прелюдией, а чем-то самостоятельным. Они целовались просто так, потому что хотели, потому что не могли не касаться друг друга. Его язык скользил по её губам, и она отвечала — жадно, глубоко, забывая дышать. — Яша, — прошептала она, отрываясь. — М-м? — Я никогда... никогда в жизни столько не занималась любовью. Даже в двадцать лет. — Я тоже, — признался он, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. — В пятьдесят пять открыть в себе такой ресурс... Кто бы мог подумать. — Это не ресурс, — она улыбнулась и провела пальцем по его губам. — Это любовь. Он поймал её палец губами, жадно поцеловал. — Любовь, — повторил он за ней. — Да. Наверное, ты права. Это слово впервые прозвучало между ними — не в пылу страсти, не в темноте, когда слова срываются с губ сами собой, а вот так, при свете дня, осознанно. И оба почувствовали, как что-то сдвинулось. Что-то важное. --- К вечеру они оба обессилели настолько, что даже молодой организм не выдержал бы, а уж их — зрелые, умудрённые опытом — и подавно. Яков первый признал поражение: — Я хочу есть, — сказал он, садясь на кровати. — И я хочу пить. И, кажется, я хочу жить. Аня рассмеялась и потянулась — длинная, гибкая, всё ещё обнажённая. На её теле играли тени от штор. — Я тоже. Пошли? После душа они одевались медленно. Яков помог Анне застегнуть платье на спине — аккуратное, нежное, персикового цвета. Аня завязала волосы в свободный узел и надела сережки. В ресторане они сели за тот же столик у перил, что и вчера. Официант принёс меню, но они оба слишком устали, чтобы изучать его внимательно. Заказали мясо, салат, белое вино. Глаза у обоих горели. Сердце колотилось где-то у горла. Они то и дело касались друг друга под столом — колено к колену, пальцы к пальцам. Яков держал её руку на столе, перебирал её пальцы, гладил костяшки. Аня смотрела на него и не могла отвести взгляд. Яков был красив — невероятно, до боли красив в этом мягком вечернем свете. — Яша... — начала она, но он перебил: — Подожди. Я хочу сказать. Он набрал воздуха и взял её руку в обе свои ладони. — Ань, я должен извиниться перед тобой. За вчера. И за сегодня. За отсутствие защиты... Совсем спятил, был... неосторожен. Я совсем не думал о том, что может случиться. Прости меня. Аня нахмурилась, не понимая, к чему Яков клонит. — О чём ты? — О предохранении, — сказал Штольман и посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде была та самая спокойная, взрослая ответственность, которую она уже успела оценить. — Я ни разу у тебя не спросил... Я даже не подумал об этом. Понимаешь? Я просто с ума сошёл от тебя и забыл обо всём на свете. Но это не оправдание. Ты уже принимаешь что-то? Если нет — мы можем завтра же съездить в аптеку. Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Женщина всегда своим телом рискует больше. Нам, мужчинам, достается только удовольствие. Ты мне слишком дорога. Яков говорил это так искренне, так тепло, с такой заботой в голосе, что у Ани на секунду перехватило дыхание. Она смотрела на него и видела: он действительно волнуется. Действительно хочет уберечь её от проблем, от нежелательной для него беременности. Действительно считает, что заботится о ней. И Яков не знает. Совершенно не знает, что бьёт в самую больную точку. Аня мягко высвободила свою руку из его ладоней и покачала головой. Улыбка, которой она одарила его, была полна такой нежности, что он на мгновение забыл, о чём спрашивал. — Яша, — сказала она тихо. — Я не причиню тебе никаких неприятностей. Всё в порядке. Беременности... — Аня сделала крошечную паузу, такую короткую, что он не заметил, — ...не будет. Всё под контролем. Мне же не пятнадцать. Яков выдохнул с облегчением. Его лицо осветилось, плечи расслабились. — Правда? — Правда. — Слава богу, — он улыбнулся широко, открыто. — Я, честно говоря, уже напридумывал себе. Ты такая красивая, я такой увлечённый... Вдруг что-то случилось бы, а я даже не знаю, что ты думаешь о моем разгильдяйстве. Честное слово, я первый раз так неосторожен. — Я думаю, что всё хорошо, — сказала Аня. — Не волнуйся. Яков, счастливый и успокоенный, налил им вина и, усмехнувшись, добавил: — Знаешь, я ведь проходил через это. Но не в пятьдесят пять... Когда Маша рожала наших сыновей, первые три года были сущим адом. Бессонные ночи, крики, пелёнки, бутылочки... Мы ругались, как две истерички. Я люблю своих детей, и внуков люблю, но, честно скажу, видеть их хочу исключительно по особым случаям. Новый год, дни рождения, совместный отпуск раз в году. Всё. Я своё отнянчил. Теперь — только для себя. Яков рассмеялся, и смех у него был лёгкий, беззаботный — как у человека, который действительно закрыл этот вопрос для себя. Аня улыбнулась в ответ и подняла бокал. — Понимаю, — сказала она. — Ты имеешь право на спокойную размеренную жизнь. Если бы Яков Штольман в эту минуту был более внимателен, если бы не был так счастлив и ослеплён своим счастьем, он, может быть, заметил бы лёгкую грусть в глазах Ани. Может быть, услышал бы, как предательски дрогнул её голос на слове «понимаю». Может быть, задумался бы, почему она отвечает так коротко. Но он не заметил. Яков был влюблён. А влюблённые мужчины — особенно в первые дни — слышат только то, что хотят слышать и даже глупеют немного. Временно, от счастья. — Вот и отлично, — сказал Штольман и поцеловал её пальцы. — Тогда — за нас? — За нас, Яша. Они чокнулись, выпили вина и Аня отвела взгляд к морю. --- Море за перилами террасы было чёрным, с серебряной лунной дорожкой. Аня смотрела на него и не видела. Перед её глазами стояла совсем другая картина. Кабинет врача-гинеколога в перинатальном центре. Лампа дневного света, безжалостная, яркая до рези в глазах. Пожилая докторша с усталым лицом и седым пучком на затылке. Снимки на экране — серые, пятнистые, с тёмными областями, похожими на грозовые тучи. — Я не понимаю, на что вы вообще надеетесь, — говорит врач сухо, почти равнодушно. — У вас глубокий инфильтративный эндометриоз. Поражены яичники, маточные трубы, кишечник. Спаечный процесс обширный. Проходимость отсутствует. Естественная беременность невозможна. Абсолютно. ЭКО даже не пробуйте — только деньги потратите и здоровье угробите. Аня сидит на стуле, сжимая сумочку на коленях. Ей тридцать пять лет. Она только что вышла из больницы после очередной операции — пятой или шестой, она уже сбилась со счёта. Антон не приехал её встретить — сказал, что занят на работе. Она сидит и молча плачет. Слёзы текут по щекам, она их не вытирает. Врач вздыхает и протягивает ей бумажный платок. — Поплачьте, — говорит она уже мягче. — Поплачьте и живите дальше. Не всем дано. У вас есть муж, работа, здоровье в конце концов — мы вас подлатали, ремиссия возможна. Живите. — Я хочу ребёнка, — шепчет Аня. — Я всегда хотела быть мамой. — Я понимаю, — врач смотрит на неё почти с жалостью. — Но иногда желания не совпадают с возможностями. Аня возвращается домой. Антон смотрит футбол. Она садится рядом и пытается рассказать, но он отмахивается: «Потом, Анечка, потом». И она замолкает. И больше не заговаривает об этом. Ни с ним. Ни с кем. Боль женщины, которая хочет ребенка, но не может иметь детей, может понять только другая такая же женщина. Несколько лет спустя она застаёт его с другой. В тот же день собирает вещи и уходит. И начинает копить. Сначала — на первоначальный взнос на ипотеку. Потом — на бизнес (здесь, спасибо, помогли родители). А потом она решила накопить на суррогатную мать. Пример знакомой семьи, получившей таким образом долгожданного первенца, убедил. Аня привыкла ждать. И мечта о ребёнке — главная, что есть у нее. Только вот Якову она об этом не скажет. Он ясно дал понять: дети для него — пройденный этап. И она не будет ему навязываться. Она не станет той женщиной, которая «залетела» и разрушила планы мужчины на спокойную жизнь. Она справится сама. Как справлялась всегда. Аня тряхнула головой, отгоняя тяжелые воспоминания, и снова улыбнулась Якову. Он смотрел на неё с такой любовью, что у неё сердце разрывалось. — Всё хорошо? — спросил Штольман. — Всё хорошо, Яша, — ответила она. — Просто задумалась. — О чём? — подозрительно спросил Яков. — О том, какой сегодня был день. Самый лучший. — И ночь будет лучше, — пообещал Штольман, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк, от которого у неё слабели колени. --- Они вернулись в номер и снова оказались в коконе полумрака и тишины. Но на этот раз всё было иначе. Яков чувствовал сердцем — что-то изменилось. Аня была с ним, тёплая, податливая, отзывчивая, но в глубине её глаз пряталось что-то, чего он не мог разгадать. Какая-то тень. Какая-то печаль, которую она не хотела показывать. — Анечка, — сказал он, беря её лицо в ладони. — Что случилось? — Ничего, — она покачала головой. — Правда, ничего. Я просто... я просто хочу тебя. Сейчас. Аня не лгала. Она действительно хотела его — но не только из страсти. Ей нужно было забыться. Ей нужно было согреться в его любви. Холод воспоминаний и обиды на несправедливость жизни всё ещё сидел где-то под сердцем, и только тело любимого мужчины могло его растопить. Аня не могла рассказать ему о своей боли, но могла прижаться к Якову так крепко, чтобы он сам всё понял без слов. Аня потянулась к нему первая. Поцеловала — не нежно, а глубоко, требовательно, запуская пальцы в его кудри. Он ответил сразу — с той же силой, с той же жаждой. Они опустились на кровать, и одежда исчезла сама собой, как что-то неважное. На этот раз их близость была более медленной. Более глубокой. Более молчаливой. Яков не шептал ей ласковых слов, не спрашивал разрешения, он уже чувствовал её. Чувствовал, что Анне нужно именно это: чтобы он был сильным, уверенным, надёжным. Чтобы она могла просто закрыть глаза и довериться. Он целовал её долго, не пропуская ни одного сантиметра. Грудь — бережно, чувствуя, как твердеют соски под его языком. Живот — задерживаясь на нём особенно долго, словно хотел согреть его своим дыханием. Бёдра. Колени. Ступни — она рассмеялась, когда он поцеловал пятку, и он улыбнулся в ответ. — Хорошо? — спросил он. — Хорошо. Очень. Потом он вошёл в неё — и на несколько мгновений замер, давая привыкнуть. Она была всё такой же узкой, как в первый раз, но теперь её тело встречало его с готовностью, обхватывая, принимая до самого конца. Анна выдохнула долгий, прерывистый вздох и обняла его за плечи. — Двигайся, — попросила она. — Только медленно. Яков начал двигаться — размеренно, глубоко, как волна, которая накатывает и отступает, накатывает и отступает. Аня блаженно закрыла глаза и отдалась этому ритму. Ей казалось, что с каждым толчком что-то внутри неё расслабляется. Что-то, что было зажато годами. Что-то, что она считала умершим. Яков чувствовал её каждой клеткой. Чувствовал, как тело Ани отвечает ему — как сжимаются мышцы внутри, как учащается дыхание, как пальцы впиваются в его плечи. Он двигался и думал о том, что никогда — ни с кем и никогда — не испытывал ничего подобного. Это была не просто страсть. Это была какая-то древняя, инстинктивная связь, которая возникла между ними с первой минуты и теперь крепла с каждым прикосновением. Он не думал о последствиях. Не думал о предохранении — они уже закрыли этот вопрос за ужином. Но его тело, казалось, думало за него. Его тело знало то, чего не осознавал разум: эта женщина создана для того, чтобы носить его ребёнка. И оно делало всё, чтобы это случилось. Он наполнял её снова и снова — щедро, не скупясь. Его семя изливалось в неё обильными, горячими толчками, и где-то глубоко внутри, в сокровенной тьме, один-единственный росточек упрямо пробивался к цели. Он преодолевал то, что врачи считали невозможным. Он шёл, ведомый не инстинктом выживания, а любовью. Потому что Яков, может быть, и не хотел в этот момент ребёнка, но он отчаянно, всем сердцем, всей душой хотел сделать эту женщину счастливой. И его тело знало: именно это сделает её счастливой. Именно это исцелит её до конца. Они кончили почти одновременно — она первая, судорожно выгнувшись дугой и вскрикнув, он — секундой позже, с глухим стоном, уткнувшись лицом в её шею. Его плоть пульсировала в ней, и каждая пульсация отдавала новую порцию тепла в самое её нутро. Когда всё закончилось, он не вышел из неё. Остался внутри — обмякший, но всё ещё тёплый. Она обхватила его ногами и прижала к себе. — Не уходи, — прошептала она. — Обними меня. — Я никуда не уйду, — ответил Яков, осторожно целуя её в плечо. Аня закрыла глаза. Внутри, глубоко-глубоко, начиналась новая жизнь. --- Мужчина, когда любит, становится интуитивно тем, кем женщина хочет его видеть. Он не читает мыслей, не знает её сокровенных тайн, не догадывается о диагнозах и мечтах. Но его тело — его руки, его губы, его семя — каким-то непостижимым образом попадают в резонанс с тем, что для неё важнее всего. В ту ночь Яков не знал, что Аня всю жизнь мечтала о ребёнке. Не знал, что она копила на суррогатную мать. Не знал, что врачи поставили ей диагноз, после которого опускаются руки, а надежда становится почти преступлением. Но его тело знало. Его страсть, его нежность, его желание — всё это было направлено на неё, только на неё. Он отдавал ей всего себя — без остатка, без страха, без оглядки на прошлое. Он хотел сделать её счастливой — и это желание было таким сильным, таким всепоглощающим, что преодолело всё. Спайки и непроходимость. Годы боли, слова докторов. Статистику. Одного-единственного росточка хватило. И когда Аня засыпала в его объятиях, обессиленная и счастливая, она ещё не знала, что внутри неё уже началась та самая, невозможная, немыслимая жизнь. Жизнь, которую она так долго ждала. Яков тоже не знал. Он просто прижимал её к себе, гладил по волосам и думал о том, что никогда не был так счастлив. Он не думал о детях. Он думал о ней. Но именно этой ночью, когда он отдавал ей себя так щедро, так полно, так отчаянно, он стал отцом её будущего ребёнка. Тело знало лучше него.