Не время для перемен

Время близилось к полудню. Аня и Яков спали и просыпаться не собирались, хотя солнце уже вовсю заглядывало в окна. Оно било сквозь неплотно задёрнутые шторы горячей белой полосой прямо на подушку, и Аня, ещё не открывая глаз, попыталась отвернуться, но не смогла — что-то держало её. Что-то тёплое, тяжёлое, живое. Она открыла глаза и увидела руку Якова, лежащую поперёк её живота. Широкую ладонь с длинными пальцами, которые даже во сне чуть заметно подрагивали. Он обнимал её сзади, прижимая к своей груди, и дышал ровно, глубоко — как человек, который спит по-настоящему, без тревог и сновидений. Она замерла, боясь разбудить его. В номере было тихо. За окном шумело море. Где-то далеко, у бассейна, уже играла музыка и слышался звучный голос аниматора. А здесь, в коконе простыней и солнечного света, время остановилось. — Яша, — прошептала Аня, но он даже не пошевелился. Она повернула голову — осторожно, чтобы не потревожить его руку, — и посмотрела на него. Яков спал, уткнувшись лицом в её волосы. Кудри примяты на подушке, ресницы чуть подрагивали, на губах застыла полуулыбка. Он был так красив, так спокоен, что у Ани защемило сердце. Она случайно взглянула на телефон на тумбочке — и взвизгнула: — Яша! Вставай! Мы опоздаем на завтрак! Он дёрнулся, распахнул глаза и тут же зажмурился от солнца: — А? Что? Пожар? — Завтрак! — она села на кровати, стягивая с него простыню. — Его дают до двенадцати, а сейчас уже... Она глянула на экран ещё раз: — Одиннадцать! У нас полчаса, чтобы собраться и полчаса на завтрак! — Успеем, — Яков зевнул, потянулся и вдруг, одним быстрым движением, притянул её обратно к себе. — Ещё пять минут понежимся. — Яша! — Две минуты. Одну минуту. Дай мне тебя обнять, женщина. Аня рассмеялась и уткнулась лицом в его плечо. Яков пах сном, морем и чем-то уже своим — тёплым, мужским, родным. Всю ночь они спали, вжавшись друг в друга, как двое котят в коробке. Сначала — обессиленные любовью, потом просто потому что не могли иначе. Его рука обнимала её сзади, её спина прижималась к его груди, и даже во сне они двигались синхронно — под одним ритмом дыхания, под одним сердцебиением. Через пять минут Яков всё же отпустил её и сел на кровати: — Ладно. Завтрак. Но учти: я голодный как зверь. Ты меня измотала. — Я тебя измотала? — Аня возмущённо обернулась. — Это кто среди ночи говорил «Аня, ещё разочек»? — Это был не я. Это был мой тестостерон. Я не несу за него ответственности. Аня запустила в него подушкой. Штольман поймал подушку, рассмеялся и пошёл в душ. Через пятнадцать минут они уже выходили из номера — оба в шортах и лёгких майках, загорелые, с творческим беспорядком в волосах, со следами сна на лицах и счастьем в глазах. Аня накинула парео поверх купальника — она ещё не решила, пойдёт ли на пляж после завтрака. Яков оглядел её и покачал головой: — Знаешь, что? Ты с каждым днём всё красивее. У тебя румянец во всю щёку. И волосы... как шёлк. Кончики завились. — Это климат, — отмахнулась Аня, хотя знала, что дело не в климате. За завтраком они ели так, будто не видели еды неделю. Яков набрал им на раздаче полный поднос. Омлет, папайя, манго, тосты, драконий фрукт, тайский чай для Ани и американо для Якова. Он смеялся, глядя, как она бегает к раздаче и накладывает себе третью порцию фруктов: — Ты ешь как после голодовки, Аня. — Я и есть после голодовки, — она подмигнула ему. — Кто-то не давал мне спать и не давал есть. — Кто-то не жаловался. — Кто-то вообще не мог говорить. Только стонать. Яков от смущения подавился кофе и закашлялся, затем всхрюкнул, а Аня рассмеялась — легко, счастливо, запрокидывая голову. Другие постояльцы заинтересованно покосились в их сторону. — Слушай, Аня, — сказал Яков, отсмеявшись. — Я хочу, чтобы ты переехала ко мне. В мой номер. У меня три комнаты, балкон, вид на море. Мы будем вместе. Глупо жить в разных номерах, когда можно в одном. Аня замерла на секунду. Потом кивнула: — Хорошо. Давай. Она не стала ни раздумывать, ни жеманиться. Ей хотелось быть с Яковом каждую минуту — и днём, и ночью. Она уже не могла представить, как засыпает без его руки на своём животе. Они собрали её вещи за десять минут. Яков тащил бирюзовый чемодан, Аня — рюкзак и соломенную шляпу. Номер Якова был на пятом этаже, угловой, с огромным балконом и видом на море. — Располагайся, — сказал Яков, вкатывая её чемодан в спальню. — Шкаф полупустой, полка в ванной свободная. Чувствуй себя как дома. Аня открыла чемодан и начала раскладывать вещи. Её купальники — на соседнюю полку с его шортами. Её сарафан — рядом с его рубашками. Её книга — на его тумбочку. Её расчёска — на его полку в ванной. Их быт сплетался сам собой, как будто так было всегда. Она оглянулась. Яков стоял в дверях спальни и смотрел на неё. Не на чемодан, не на вещи — на неё. — Что? — спросила она. — Ничего. Просто... мне нравится, что ты здесь. Что твоя книга на моей тумбочке. Что твой купальник рядом с моими вещами. Что ты рядом. Аня улыбнулась и почувствовала, как внутри разливается тепло. — Мне тоже, — сказала она. --- На йогу они пошли на следующее утро — Аня предложила, Яков согласился без раздумий. Он вообще в эти дни был согласен на всё, что предлагала она. Не потому что у него не было своих желаний, а потому что её желания были для него важнее. Занятие проходило на пляже, на рассвете. Море было серо-розовым, песок — прохладным после ночи. Инструктор, тонкая тайка с длинной чёрной косой и тихим, как шелест волны, голосом, расстелила коврики прямо у кромки воды. Несколько человек уже сидели в позе лотоса, ожидая начала. Аня сбросила сандалии и встала на свободный коврик. На ней были лёгкие легинсы и спортивный топ с открытой спиной. Косу она закрепила высоко на затылке. Яков занял место рядом — в шортах и белой футболке, которая тут же начала прилипать к влажному от утренней духоты телу. — Дышите, — тихо сказала инструктор. — Закройте глаза. Направьте внимание внутрь себя. Аня закрыла глаза и сразу вошла в ритм. Она занималась пилатесом три раза в неделю, и тело слушалось её легко: наклон вперёд, прогиб назад, вытяжение. Яков старался изо всех сил, но его тело, натренированное бегом и плаванием, не было привычно к таким нагрузкам. В асане «собака мордой вниз» он чуть не завалился вбок. В позе воина у него задрожали колени. Он покосился на Аню: она стояла в той же позе, но её ноги были как влитые, спина прямая, лицо спокойное. «Она серьёзно занимается, — подумал он, борясь с желанием выругаться вслух. — Это не просто для поддержания формы. В этом есть какая-то цель. Какая-то исключительная мотивация». Он снова попытался удержать равновесие и чуть не упал. Аня, не открывая глаз, чуть улыбнулась — она, кажется, почувствовала его мучения. Инструктор перешла к более сложным асанам. Аня выполняла их легко, гибко, почти без усилий. В этой лёгкости было что-то, чего Яков не мог понять: как будто она двигалась не просто по привычке, а с каким-то внутренним смыслом. Как будто каждое движение было частью большого плана, о котором она никому не рассказывала. «Что-то держит её в форме, — подумал он. — Что-то, о чём Анна молчит и не говорит мне. Не достоин доверия?». Но Штольман не спросил. Не сейчас. Он решил быть терпеливым. После йоги они купили у лоточника два кокоса — больших, зелёных, с уже пробитой дырочкой для трубочки. Они уселись прямо на песок у кромки воды. Море накатывало и отступало, не доставая до их ног. — Ну как тебе? — спросила Аня, отпивая кокосовую воду. — Сложнее, чем я думал, — признался Яков. — Я думал — ну что там, растяжка. А оказалось — целая наука. — Ты молодец. Для первого раза — очень хорошо. — Ты льстишь мне. — Ничуть. Яков помолчал, потом вдруг сказал: — Ты очень красивая. Сейчас, на рассвете. Вся светишься. Аня повернулась к нему и улыбнулась. У неё на губах осталась капелька кокосовой воды, и Яков, не думая, наклонился и слизнул её. Она замерла, а потом притянула его к себе и поцеловала — долго, нежно, с привкусом кокоса и морской соли. Солнце уже поднялось над горизонтом, и пляж начал заполняться людьми. Но они ещё немного посидели, соприкасаясь плечами, глядя на море. Идиллия. Полная, ничем не замутнённая. --- Вечером того же дня Аня вышла из душа. Она была завёрнута в белое махровое полотенце, волосы влажные, на плечах — капли воды. В номере было тихо. Яков сидел на балконе, и стеклянная дверь была прикрыта неплотно. Она услышала его голос — не слова, но интонацию. Напряжённую, раздражённую, с теми стальными нотками, которые Аня никогда не слышала. Она замерла. — Карин, я же сказал тебе... — донеслось сквозь стекло. — Ты не должна была... ключи я тебе дал на случай форс-мажора, а не для того, чтобы ты там жила... Пауза. Аня стояла не шевелясь. — Нет, я не могу сейчас говорить. Я приеду — и мы решим. Нет. Нет, Карина. Всё, я перезвоню. Дверь отъехала в сторону. Яков вошёл в комнату хмурый, с плотно сжатыми губами. Его пальцы всё ещё сжимали телефон. Но в ту же секунду, как он увидел Аню, лицо его изменилось. Морщины на лбу разгладились, челюсть расслабилась, в глазах появилось то самое тепло, которое она так любила. — Привет, — сказал он, подходя к ней. — Хорошо помылась? — Да, — ответила Аня, натягивая улыбку. — Всё хорошо. Яков обнял её — крепко, прижимая к себе. Аня уткнулась лицом в его плечо и закрыла глаза. Он пах улицей, вечерним воздухом и всё ещё — чуть-чуть — раздражением. Она чувствовала, как его сердце бьётся быстрее обычного. — Всё хорошо, — повторил он, целуя её в макушку. — Ерунда. Рабочее. Я все решу. — Конечно, — сказала Аня. Но внутри у неё всё сжалось в холодный комок. Карина. Та самая женщина, которая звонила ему в первый день. Та, которой он говорил бархатным голосом. Та, у которой были ключи от его квартиры. И теперь — она живёт там? В его доме? В его пространстве? Аня не спросила. Она не имела права. Они провели вместе десять дней. Десять дней — это не повод требовать отчёта. Она сама себе не позволяла. Но ревность, острая, жгучая, уже разливалась где-то под рёбрами, как яд. «Ты ему никто, — сказала Аня себе. — У него своя жизнь. Ты — курортный роман. Самый лучший, самый нежный, самый счастливый. Но — роман». Она не показала виду. Улыбнулась, обняла его в ответ, коснулась губами его щеки. — Пойдём ужинать? — спросила Аня. — Пойдём, — Яков кивнул, явно радуясь, что она не задаёт вопросов. Яков Штольман не догадывался, что она всё слышала. И не догадывался, что его молчание ранит её сильнее, чем любая правда.