Не время для перемен

К Маше Яков приехал в субботу, ближе к полудню. Последние дни он метался между работой и пустой квартирой, и когда бывшая жена позвонила с коротким «Яша, приезжай, поможешь с детьми», он согласился почти с облегчением. Внуки — это шум, гам, беготня, но это и жизнь. А жизни ему сейчас отчаянно не хватало. Он припарковался у Машиного дома, достал из багажника пакеты с продуктами и небольшой мешок с игрушками. В пакетах лежали фрукты — виноград, мандарины, хурма, — а ещё апельсиновый сок и мармелад, который он купил по дороге в супермаркете, вспомнив, как Миша любил сладкое. Маша открыла дверь, оглядела пакеты и тут же упёрла руки в бока. — Яша, ты с ума сошёл? У Машеньки диатез! Какой апельсиновый сок? Какой мармелад? Ты вообще думаешь, когда покупаешь? — Я не знал, — честно ответил он, ставя пакеты на пол. — Ты никогда не знаешь, — вздохнула Маша, но вздох был скорее привычный, чем сердитый. Она знала Якова больше тридцати лет и давно смирилась с тем, что он не вникает в такие детали. Зато он приехал. Зато он поможет. А это уже немало. В гостиной было шумно. Пашка, старший внук, восьми лет, сидел на ковре и разбирал старый конструктор — тот самый, классический, железный, с дырочками, который собирается отвёртками и гайками. Яков купил его год назад на блошином рынке в идеальном состоянии и с тех пор регулярно подкидывал новые детали. Миша, тот самый пятилетний путешественник по Таиланду, носился вокруг брата и требовал дать ему «покрутить». Машенька, младшая, бегала, визжала, падала, сосредоточенно грызла пластмассового зайца и периодически пыталась накормить подопечные игрушки. — Деда! — заорал Миша, заметив Якова. — Ты приехал! Ты мне динозавра привёз? — Привёз, — Яков вытащил из мешка маленького резинового тираннозавра. — Держи. Только не корми его мармеладом, а то у него будет диатез. Маша фыркнула, но промолчала. Яков сел на ковёр рядом с Пашкой, взял в руки отвёртку и принялся помогать собирать конструктор. Это было его любимое занятие с внуками — не просто игра, а обучение. Он показывал, как правильно закручивать гайки, как подбирать детали, как читать схему. Пашка, умный и усидчивый мальчик, схватывал на лету. Миша, наоборот, через пять минут потерял интерес и начал гонять динозавра по дивану. Машенька загудела, требуя внимания. — С ними сложно, — пожаловалась Маша, усаживаясь в кресло с чашкой чая. — Пашка ещё ничего, а эти двое... Миша гиперактивный, Машка капризная. Устаю страшно. — А я говорил: внуков можно переносить только в гомеопатических дозах, у нас нервная система уже изношена, — усмехнулся Яков, не отрываясь от конструктора. — Это не я вызывалась быть круглосуточной няней , это твои сыновья стараются и подкидывают внуков, — парировала Маша. — Но ты тоже хорош. Привёз им конструктор гигантский этот, мармелад в сахаре, а они мне весь ковёр засыпали. — Ничего, пропылесосим. Маша закатила глаза, но улыбнулась. Некоторое время они работали в тандеме: Яков собирал с Пашкой подъёмный кран, Маша кормила Машеньку кашей, а Миша носился между ними, как метеор. Но в какой-то момент Маша, улучив минуту, когда дети были заняты, подсела ближе и спросила — тихо, почти вкрадчиво: — Яша, а как Аня, не объявлялась? Яков замер с гайкой в руке. Потом медленно закрутил её и, не поднимая глаз, ответил: — Никак. Она не передумала. Так и решила всё оставить в рамках курортного романа. Маша помолчала. — Ты накосячил? — Я не косячил, — отрезал Штольман. — Я тебе уже говорил. Всё было нормально. Я был с ней честен. Я рассказал про Карину. Я объяснил, что я свободен. А она... — он осёкся, подбирая слова. — Она сказала, что у неё другие планы. — Другие планы? — Маша прищурилась. — И что это значит? — Не знаю. Анна не объяснила. Маша отпила чай и посмотрела на него поверх чашки — тем самым взглядом, который Яков помнил ещё с их совместной жизни. Взгляд женщины, которая знала его лучше, чем он сам. — Яша, Анна — далеко не поверхностный человек. Ты же сам говорил. Если она ушла, значит, ты наговорил что-то. — Да не наговаривал я! — Яков дёрнул плечом. — Я сказал, что люблю её. Я сказал, что готов быть с ней. Она ответила, что у неё иные планы. Какие — не уточнила. — А ты спрашивал? Штольман открыл рот и закрыл. Спрашивал ли он? Нет. Он был так занят своей обидой, своим «я не умею так дружить», что даже не попытался узнать, что это за планы. О чём Анна промолчала тогда, на кухне. — Значит, вы разошлись во взглядах на отношения, на семью, — констатировала Маша. — Бывает. Может, она просто не хочет замуж. Или отношений. Или что-то ещё. — Мы не обсуждали подобное, — сказал Яков. — Хотя... И тут он осёкся. Маша заметила его заминку, но ничего не сказала. Она давно научилась не давить на Якова — он сам переварит и придёт к выводам. А сейчас, глядя, как он сидит с отвёрткой в руке и смотрит в одну точку, она поняла: процесс пошёл. Яков вдруг вспомнил Таиланд. Тот вечер, когда они сидели на террасе, и он спросил её о предохранении. И она сказала: «Я не причиню тебе никаких неприятностей. Беременности не будет». Он тогда не заметил — он был счастлив и глух от счастья, — но в её голосе была странная печаль. И потом, когда он говорил про первые три года с младенцами, про ад, про внуков по праздникам, она молчала. Просто смотрела на море и молчала. А ещё он вспомнил пробежку. Как Аня сказала: «Я начинала бегать после больницы». И не уточнила, после какой. И он не спросил. А теперь думал: что, если эта больница была связана с тем, что Маша сейчас назвала «взглядами на семью»? Что, если именно там скрывался ключ ко всему? — Я дурак, — сказал он вслух. — Я знаю, — спокойно ответила Маша. — Но ты хотя бы начал это понимать. Прогресс. --- В этот раз Яков ехал к Анне осознанно. Не следить, не ждать у подъезда — говорить. Договаривать то, что не договорил в прошлый раз. И слушать внимательно то, что она не договорила. В багажнике лежал небольшой чемодан с инструментами. Он собрал его специально, не потому что ожидал, что у Ани разваливается квартира, а потому что знал: у одинокой женщины всегда найдётся что починить. Розетка, плинтус, скрипящая дверь, капающий кран. Это был его способ заботы — единственный, что был доступен ему без слов. Яков припарковался у дома Ани, взял чемоданчик и поднялся на четвёртый этаж. У двери задержался на секунду — всё ещё боялся застать там мужчину. Глупость, конечно. Но сердцу не прикажешь. Звонок. — Кто? — голос Ани прозвучал удивлённо. — Яков. Дверь открылась. Аня стояла на пороге — в мягком домашнем пижамном комплекте, с распущенными волосами, и от неё пахло чем-то вкусным, явно с кухни. Но не это заставило Якова замереть. Он смотрел на неё и не понимал, что изменилось. Она была та же — те же голубые глаза, та же хрупкость. Но что-то в ней было другим. Какая-то одухотворённость. Какое-то внутреннее сияние, которое пробивалось даже сквозь настороженность. Аня словно светилась. — Привет, — сказала она, и голос прозвучал гораздо теплее, чем в прошлый раз. — Заходи. — Привет. — Яков перешагнул порог, снял ботинки. — Я без предупреждения. Извини. — Ничего. Я как раз ужин готовлю. Будешь? — Буду. Аня пошла впереди — прямая спина, лёгкая походка. Он снова, как в прошлый раз, смотрел на неё и не мог оторваться. В ней была какая-то новая, незнакомая ему мягкость. И одновременно сила. Спокойная, глубокая, ничем не показная сила. На кухне пахло чесноком и креветками. На сковороде что-то аппетитно шкворчало. Яков поставил чемоданчик у порога и огляделся. — У тебя плинтус отходит, — заметил он. — Где? — Вот здесь, в коридоре. — Да, давно уже. Не хочется пускать в дом посторонних. — И не надо. Я прибью... плинтус. Яков открыл чемодан, достал молоток и несколько гвоздей, и через пять минут плинтус был прибит. Аня смотрела на него, прислонившись к косяку, и улыбалась. — Ты как скорая помощь, Яша. Только для квартир. — Для квартир, для людей, — Штольман пожал плечами. — Привычка. Они сели за стол. Креветки с чесноком оказались именно такими, как пахли — невероятно вкусными. Аня налила ему чёрный чай, себе с ромашкой. Яков заметил, что у нее поменялись вкусы, но не придал значения. — Я пришёл, потому что не могу так, — сказал Штольман, отставляя чашку. — Я всю голову сломал, Аня. Чем я тебе не угодил? Всё же было хорошо. Мы были счастливы в Таиланде. Карина ушла из моей жизни. Ты видела, что я не врал. Что не так? Аня опустила глаза. Молчала долго. Потом подняла, и в них была решимость. — Яша, ты правда хочешь знать? — Правда. Аня вздохнула, отодвинула тарелку и заговорила. Она рассказывала спокойно, почти по-врачебному, точно как человек, который уже много раз проговаривал это про себя и теперь лишь озвучивал вслух. О диагнозе. Об эндометриозе, который пробрался в малый таз. Об операциях, пяти или шести, она уже сбилась со счёта. О непроходимости труб. О враче, которая сказала: «На что вы вообще надеетесь?» О том, как она плакала, а потом училась жить с этим. — Моя мечта — иметь своего ребёнка, — сказала Аня тихо. — На эту мечту я и копила деньги. На суррогатную маму. Это была моя ближайшая жизненная цель. Понимаешь? Вот поэтому я и сказала, что у нас слишком разные планы. У тебя — спокойная жизнь. У тебя уже есть взрослые дети, маленькие внуки. Ты много говорил про то, сколько тратишь с ними сил. Что детей можешь переносить только в гомеопатических дозах. А я мечтаю о ребёнке. Это несовместимо. Лучше было расстаться сейчас, пока ещё не так больно. Яков молчал. Внутри у него всё смешалось — стыд, боль, запоздалое понимание. Так вот что Аня скрывала. Вот о чём молчала. Вот почему её глаза темнели, когда он говорил о внуках по праздникам. Но обращаться к суррогатной матери — это бред! — Аня, — сказал Штольман наконец, — зачем тебе всё это? — Что «всё»? — Суррогатная мать. Ты говорила, что копишь на мечту. Я так понимаю, речь идёт о клинике. О донорском материале. В сорок два года проходить этот квест — с негарантированным результатом, с рисками для здоровья, с юридическими сложностями... Зачем? Сейчас совсем не время для таких перемен. Ты разрушишь всю свою налаженную жизнь. — Я без этого не счастлива, — отрезала Аня, подбираясь и приготовившись отстаивать себя. — Но это же безумие, — Штольман подался вперёд. — Ты понимаешь, что суррогатное материнство — это не просто деньги и оказанная услуга? Это риски. Сурмама может отказаться отдавать ребёнка. Может исчезнуть еще беременной. Может оказаться нездоровой. Может не соблюдать режим и навредить ребенку. А если что-то пойдёт не так — ты останешься и без денег, и без ребёнка. Ты хоть знаешь, сколько случаев, когда... — Знаю, — перебила Аня. — Я изучала этот вопрос. Я знаю про юридическое сопровождение, про генетическую экспертизу, про репродуктивных юристов. Я не первый день этим занимаюсь. Я не наивная девочка. — А деньги? Ты хоть представляешь, сколько это стоит? Эфемерный шанс стать матерью? Это гигантские деньги. — Полтора миллиона сурмаме, — спокойно сказала Аня. — И около миллиона на медицинские расходы. У меня есть нужная сумма. Я все рассчитала. Яков откинулся на спинку стула. Полтора миллиона. Миллион. Аня копила месяцы, может годы — отказывая себе, видимо, во многом. Та самая женщина, которая не могла позволить себе дорогую экскурсию. Та самая, которая сказала: «Я кое на что коплю. Почти накопила». И он тогда подумал — квартира, машина. А Анна копила на ребёнка и услуги некой суррогатной матери. Каприз. Безумие! — Это сумасшествие, — выдохнул Штольман. — Возможно, — Аня не обиделась. — Но я так хочу. Ты стал отцом в молодом возрасте. У тебя двое сыновей, трое внуков. Ты мужчина. Ты не понимаешь мою боль и моё желание. Сытый, как говорится, голодного не разумеет. — Аня... — Что? Она смотрела на него спокойно, без вызова, без упрёка. И в этот момент Штольман вдруг увидел всю её — сильную, отчаянную, решительную, готовую идти до конца. И он понял, что все его резонные аргументы, все его риски и юридические сложности разбиваются об эту спокойную, стальную решимость. Она не спорила с ним. Она просто стояла на своём. И Аня сияла. Даже сейчас, говоря о самых тяжёлых вещах, она светилась изнутри каким-то новым, незнакомым ему светом. Яков не понимал, откуда этот свет, но чувствовал его — физически, почти на уровне тепла. — Ты блаженная, — сказал Яков, и в голосе его не было злости. Скорее — восхищение пополам с беспомощностью. — Пусть так, — согласилась Аня. Штольман встал. Дёрнул себя за кудри — привычный жест, означавший крайнюю степень растерянности. — Я не знаю, что сказать. Ты меня шокировала. — Ничего не говори. Ты спросил — я ответила. Это моя жизнь. Мой выбор хотеть ребенка. Пусть даже сейчас, как ты говоришь, не время для перемен. Ты не обязан участвовать. Аня произнесла это ровно, без обиды, без претензии. И именно это добило Штольмана окончательно. Она не держала его. Не шантажировала. Не плакала. Просто поставила перед фактом и оставляла за ним право уйти. Он ей не нужен. Нужен ребенок. И Яков ушёл. В прихожей он обернулся. Аня стояла в дверях кухни — прямая, спокойная, с этим непонятным сиянием вокруг неё. — Прощай, Аня. — Прощай, Яша. Дверь закрылась. Штольман спустился по лестнице, сел в машину и долго сидел, глядя на её окна. В голове крутились обрывки разговора. «Полтора миллиона сурмаме». «Ты не понимаешь мою боль». «Сытый голодного не разумеет». И это сияние. Откуда оно? Он завёл мотор и поехал домой.