Не время для перемен

Яков приехал к Маше тридцать первого декабря, с багажником, полным продуктов. Три пакета из супермаркета, два набора детских игрушек, коробка мандаринов и маленькая искусственная ёлка, которую он купил по дороге, потому что вспомнил, что Маша в этом году не ставила настоящую — аллергия у Машеньки на хвою. Он занёс всё это в прихожую и оглядел фронт работ. Квартира гудела. Пашка и Миша носились по коридору с криками «деда приехал!», Машенька требовала внимания, а Маша стояла у плиты с таким лицом, будто не спала двое суток и была готова убивать. — Яша, слава богу, — выдохнула она, даже не здороваясь. — Машенька капризничает, у Пашки конструктор рассыпался, Миша требует есть, а у меня ещё оливье не дорезан. Ты вовремя. — Разберёмся, — сказал Яков, ставя пакеты на пол. — Давай по порядку. Что горит? — Всё! — Тогда так. Ты заканчиваешь оливье. Я беру детей. Миша, Пашка — марш в комнату, сейчас будем собирать конструктор. Машеньку я беру на руки. У тебя есть нормальная еда, не праздничная? — В холодильнике, с утра суп варила. — Отлично. Работаем. Маша выдохнула и вернулась к плите, а Яков, подхватив Машеньку одной рукой, другой достал из холодильника суп и принялся разогревать. Машенька, двухлетняя кнопка с бантиком на макушке, тут же вцепилась ему в ворот свитера и потребовала: — Дедя, гу! — Будет тебе «гу». Сначала суп. Он усадил её в стульчик для кормления, завязал слюнявчик и принялся кормить с ложки. Машенька капризничала — отворачивалась, мотала головой, норовила выбить ложку рукой. Яков не раздражался. Он методично, как привык делать всё, подносил ложку снова и снова, уговаривая ровным голосом: — Ну, за маму. За папу. За дедушку. А теперь за бабушку — давай, она же старалась, варила. Не обижай бабушку. — Баба! — согласилась Машенька и наконец открыла рот. — Вот и молодец. Маша, дорезав оливье, выглянула из кухни и замерла. Яков сидел за столом, держа внучку уже на коленях, и терпеливо кормил её, попутно вытирая салфеткой. В другой руке он держал телефон и просматривал рабочие сообщения. — Ты изменился, Яша, — тихо сказала Маша. — Раньше ты так не умел. — Я и сейчас не умею, — ответил Штольман, не поднимая головы. — Просто делаю. Маша хмыкнула и скрылась на кухне, а Яков покормил Машеньку до конца, вытер ей лицо и опустил на пол. Девочка тут же заковыляла к манежу, а он пошёл в комнату к мальчишкам. Там царил хаос. Конструктор — тот самый, классический, железный, с дырочками и винтиками — рассыпался по всему ковру. Пашка пытался собрать подъёмный кран по схеме, Миша ему «помогал» — то есть хватал детали и убегал. Яков вошёл, оценил ситуацию и скомандовал: — Так, стоп. Никакого хаоса. Пашка, садись за стол. Миша, положи деталь на место. Сейчас будем собирать вместе. Кто не слушается — не получит пульт управления. — Пульт? — Миша замер. — Настоящий? — Почти. Если соберём кран, подключим мотор. Будет ездить. Миша, вдохновлённый перспективой, тут же успокоился и сел рядом с братом. Яков опустился на ковёр, взял отвёртку и принялся показывать, как правильно закручивать гайки. Через десять минут мальчишки уже работали в две руки, а он сидел рядом, подсказывал и думал о том, что этот конструктор — едва ли не единственное, что он сейчас может контролировать. Всё остальное летело к чёрту. В квартире было шумно, тепло, пахло мандаринами и оливье, мигала гирлянда на ёлке, Машенька гулила у игрового домика, Маша звенела посудой на кухне. Обычная предновогодняя суета. Но Якову не хватало одного — присутствия Ани. Он поймал себя на том, что смотрит на Мишу и вспоминает Таиланд. Как Аня играла с ним в цвета́, когда тот капризничал в лодке. Как терпеливо перебирала с ним всё жёлтое, потом всё красное, и Миша, забыв про скуку, хохотал и требовал продолжения. Она так легко нашла с ним общий язык — не сюсюкала, не заискивала, просто включилась в игру, как равная. Она была бы хорошей матерью. Очень хорошей. — Деда, ты чего? — Пашка дёрнул его за рукав. — Ничего. Гайку закручивай. Вон ту, на шестерёнке. Он встряхнул головой и вернулся к конструктору. Через час, когда мальчишки устали и начали снова носиться, Яков решил разгрузить Машу и вывел их гулять. Одел обоих — шапки, шарфы, варежки, — проверил, чтобы Миша не забыл запасные рукавицы, и вывел во двор. Снег искрился, мороз был лёгкий, градусов десять, не больше. Яков катал их на санках по очереди, потом слепил снеговика — кривого, с морковкой вместо носа, потом бегал с ними наперегонки до гаража и обратно. Мальчишки визжали, падали в сугробы, кидались снежками. Он подыгрывал — уворачивался, смеялся, стряхивал снег с воротника. И всё это время думал об Ане. Вечером, когда дети наконец уснули — Машенька в своей кроватке, мальчишки на диване в гостиной, — Яков и Маша сидели на кухне вдвоём. Пили чай. За окном взрывались петарды — город встречал Новый год. — Спасибо, Яша, — сказала Маша. — Ты меня сегодня спас. Я бы одна не справилась. — Справилась бы. Ты всегда справляешься. — Справляюсь, — согласилась она. — Но с тобой легче. Он промолчал. Маша посмотрела на него поверх чашки и добавила: — Аня так и не звонила? — Нет. — А ты? — И я нет. Маша вздохнула, но ничего не сказала. Она знала: Яков не любит, когда его жалеют. --- Ночью Машенька проснулась. Яков услышал её плач сквозь сон — тонкий, жалобный, переходящий во всхлипы. Маша спала в соседней комнате, и он решил не будить её — встал сам, накинул свитер и прошёл в детскую. Машенька сидела в кроватке, вцепившись в прутья, и плакала. — Что, маленькая? — он подхватил её на руки. — Приснилось что-то? Машенька не ответила — только уткнулась ему в плечо и затихла, всё ещё всхлипывая. Яков взял с тумбочки стаканчик с водой, поднёс к её губам: — Попей, дорогая. Давай-давай. Она сделала несколько глотков, отдышалась и затихла. Он стоял у окна, прижимая внучку к себе, и смотрел на снег за стеклом. Ночь была тихой, глубокой. Фонарь во дворе горел жёлтым, и снежинки в его свете казались золотыми. В доме все спали. В голову снова полезли мысли. Те самые, которые не уходили уже несколько недель. О ней. Об Ане. О том, что она сказала тогда, на кухне: «Я мечтаю о ребёнке. Я копила на суррогатную мать. У меня есть нужная сумма». Он снова и снова прокручивал этот разговор. Её спокойный, ровный голос. Её лицо, которое светилось каким-то новым, непонятным ему светом. Её слова: «Сытый голодного не разумеет». И вдруг — озарение. Оно пришло не как гром, не как вспышка. Скорее, как тихое, тёплое понимание, которое зрело давно и наконец проросло. Он стоял с Машенькой на руках, смотрел на снег и думал: «Ну хочет она ребёнка. Пусть заводит. Зачем от неизвестного донора? Зачем чужие люди, чужие гены, чужие риски? Я вполне могу сдать материал. Я могу стать ему отцом». Штольман замер. Сама эта мысль — «я могу стать отцом» — ещё месяц назад вызвала бы у него желание отмахнуться. Но теперь она не пугала. Наоборот, грела. Он представил себе этого ребёнка. Маленького. С русыми шелковистыми волосами, как у Ани, и его собственными упрямыми чертами. С голубыми глазами. Смешного, тёплого, живого. Их общего. Его и Ани. Эта картинка была такой яркой, такой отчётливой, что он на секунду забыл, где находится. Машенька заворочалась на его плече и что-то пробормотала во сне. Яков осторожно опустил её в кроватку, поправил одеяло и ещё несколько минут сидел рядом в темноте, глядя на спящую внучку. «Ты дурак, — сказал он себе. — Ты говорил Анне про ад с младенцами. Ты говорил ей про внуков по праздникам. Ты жаловался на шум, на хаос, на то, как устаёшь от этих детей. А теперь стоишь и думаешь: „я хочу ребёнка“. Да ты просто влюблённый идиот». Но мысль не уходила. Она крепла, обрастала деталями. Он не просто «хотел помочь» Ане. Он хотел быть отцом её ребёнка. Не донором, не источником материала — отцом. Тем, кто будет рядом. Тем, кто будет растить, воспитывать, носить на руках, как сейчас носит Машеньку. Тем, кто не сбежит. Штольман вышел на кухню. Налил себе воды. За окном всё так же падал снег, и гирлянда на соседнем балконе мигала синим и зелёным. Он достал телефон и долго смотрел на экран. Потом начал писать. —— 25 декабря. Аня увидела кровь на белье и похолодела. Это случилось утром, в самый канун предновогодней недели. Она только что вернулась из душа, накинула халат и вдруг заметила на белье маленькое коричневатое пятно. Совсем крошечное. У неё внутри всё оборвалось и рухнуло вниз с высоты всех её надежд, всех десяти тестов, всего того светлого, что она носила в себе последние дни. Аня замерла посреди ванной, не в силах отвести глаз от этого пятнышка, и вдруг услышала, как колотится сердце — часто, гулко, как после долгого бега. — Нет, — прошептала она. — Нет-нет-нет. Пожалуйста. Только не это. Она не помнила, как вызвала скорую. Не помнила, как оделась, как закрыла дверь, как спустилась во двор. Дорога до больницы выпала из памяти начисто. Очнулась она уже в приёмном покое — на больничной кушетке, вцепившись в сумочку и глядя в белый потолок. Врач оказалась молодой — гораздо моложе, чем ожидала Аня. Лет тридцати, не больше. Тоненькая, с веснушками на носу и тугим пучком на затылке, из которого выбивались соломенные прядки. Звали её Вероника Сергеевна. Она спокойно, без лишних эмоций осмотрела Аню, сделала УЗИ, поводила датчиком по животу и наконец сказала: — Угрозы нет. Небольшая отслойка плодного яйца, но минимальная. Такое бывает на ранних сроках, организм перестраивается. Госпитализация вам не требуется. Полежите пару дней дома, ограничьте физическую нагрузку — и всё будет хорошо. Аня сидела на кушетке, глядя на врача, и не могла вымолвить ни слова. Она понимала, что всё хорошо. Понимала, что угрозы нет. Но руки всё ещё дрожали, и сердце колотилось где-то в горле, и в глазах стояли слёзы, которые она изо всех сил сдерживала. Она так долго ждала этого ребёнка. Так долго. И перспектива потерять его — даже не потерять, а просто испугаться, что можно потерять, — оказалась невыносимой. Вероника Сергеевна посмотрела на неё — на побелевшие пальцы, сжимающие сумочку, на закушенную губу, на глаза, полные невыплаканных слёз, — и вдруг смягчилась. — Знаете что, — сказала она, откладывая планшет. — Давайте мы вас всё-таки положим. На недельку. Для покоя. Новогодние праздники — это всегда стресс: гости, петарды, беготня. А вам сейчас нужен покой. Полежите у нас, под наблюдением. Аня всхлипнула и благодарно кивнула. Вероника Сергеевна протянула ей бумажный платок и улыбнулась: — Не бойтесь. У вас всё хорошо. Просто полежите. Отдохнёте. У нас тут, знаете ли, и Новый год бывает. Не как дома, но тоже весело. Так Аня оказалась в стационаре. Палата была маленькая — три койки, окно с видом на заснеженный сквер, казённые одеяла в сине-белую клетку и тумбочки, заставленные фруктами и минералкой. Соседками Ани оказались две женщины. Первая — Нина, крупная, шумная, лет сорока пяти, с крашеными рыжими волосами и громким голосом. Она лежала на сохранении с пятой беременностью и не уставала рассказывать о своих четырёх сыновьях, которые сейчас были с бабушкой. Вторая — Леночка, совсем молоденькая, двадцати двух лет, с огромным животом на седьмом месяце и глазами, которые всё время блестели, будто она вот-вот заплачет. — У меня двойня, — тихо сказала она, когда знакомились. — Мальчики. Муж на вахте, приедет только к родам. Аня представилась коротко: «Анна. Первая беременность». И замолчала. Новогоднюю ночь они встретили в палате. Медсёстры принесли искусственную ёлочку — крошечную, с двумя гирляндами — и включили телевизор, где по всем каналам шли праздничные концерты. Нина накрыла тумбочку мандаринами и нарезанным салатом, который ей передали из дома. Леночка жевала яблоко и смотрела в окно на фейерверки. Аня пила чай из больничной кружки и молчала. — Девчонки, давайте за нас! — провозгласила Нина, поднимая стакан с компотом. — За то, чтобы всем нам родить здоровых, крепких малышей. За то, чтобы мужики наши носили нас на руках. Ну, или хотя бы не бесили! Леночка слабо улыбнулась. Аня чокнулась своей кружкой и отпила глоток. — А у тебя муж-то есть? — спросила Нина напрямую, глядя на Аню. — А то лежишь тут одна, никто не приходит. Ты уж извини, я женщина простая, что думаю, то и говорю. Аня замерла с кружкой в руке. За последние дни она так привыкла к одиночеству, к мысли, что всё будет сама, что этот вопрос застал её врасплох. Она хотела сказать правду — «нет, я одна». Но именно в эту секунду телефон на тумбочке пиликнул. Она глянула на экран. Яков. Сумбурное, длинное сообщение — не такое, как обычно. Она пробежала его глазами, и сердце пропустило удар. Она перечитала. Ещё раз. И вдруг почувствовала, как внутри разливается тепло — то самое, сердечное, которое, казалось, заледенело после Таиланда. Нина всё ещё смотрела на неё. Леночка тоже. — Да, — сказала Аня, откладывая телефон, и голос её прозвучал увереннее, чем она сама ожидала. — Есть. Муж и отец. И он очень хороший человек. — Ну и отлично, — одобрительно кивнула Нина. — А то я уж думала, ты одна. В нашем-то возрасте... — В нашем возрасте всё только начинается, — сказала Аня и улыбнулась. За окном взрывались фейерверки. На экране телевизора президент поздравлял страну. Леночка тихо плакала — на этот раз от радости, потому что муж только что прислал ей фотографию подарка, который ей приготовил. Аня смотрела на экран телефона, на прочитанное сообщение от Якова, и думала: «Отец. Хороший. А я ему еще не сказала». Но в эту новогоднюю ночь, в больничной палате с искусственной ёлочкой и запахом мандаринов, это было не важно. Важно было, что Яков есть. Что он написал. Что он думает о ней. Спустя полчаса Аня ответила, убрала телефон под подушку и впервые за долгое время заснула с мыслями о счастливом будущем с Яковом Штольманом. ——— «Аня, я очень скучаю. Я всё это время думал. Я не знаю, что ты решила и куда ты обратилась, но если ты ещё не договорилась с клиникой — подожди. Не выбирай незнакомого донора. Я хочу, чтобы это был я. Я готов. Я хочу, чтобы ребенок был от меня. Не просто материал — я хочу быть с тобой. Я хочу встретиться». Штольман перечитал. Слишком сумбурно. Слишком много «я». Но переписывать не стал — в кои-то веки решил не включать редактора. Нажал «отправить». Телефон пиликает. Сообщение ушло. Яков отложил телефон и долго сидел в тишине. В груди было странно — легко и тревожно одновременно. Он не знал, что она ответит. Может быть, ничего. Может быть, пошлёт его. Может быть, скажет: «Поздно, я уже всё решила». Но по крайней мере он сказал. По крайней мере он попробовал. Он допил воду и пошёл спать... Утром, едва открыв глаза, Яков потянулся к телефону. Ответ был. «Яша, спасибо за твои слова. Мне очень важно это слышать. Но встретиться пока не могу — я в больнице. Буду лежать ещё неделю. После выписки поговорим. Пожалуйста, не волнуйся, со мной все в порядке». Яков перечитал трижды. Больница. Опять больница. Он тут же написал: «Ты ещё не обращалась к сурмаме? Я не опоздал?» Ответ пришёл почти мгновенно: «Нет. Ещё нет». Он выдохнул. Одно слово — «нет» — и от него внутри всё перевернулось. Не опоздал. Ещё ничего не решено. Он написал: «Я жду. Выздоравливай». Аня не ответила. Неделя потянулась медленно, как загустевший мёд. Яков работал, ездил в мастерскую, подписывал счета, ремонтировал какую-то особо упрямую микроволновку, но мысли его были не там. Он проверял телефон каждые несколько часов. Ждал сообщения. Его не было. Он думал об Ане. Вспоминал Таиланд: её смех на сплаве, когда она визжала и цеплялась за его плечи. Её мокрую косу. Лицо Ани в свете заката на диком пляже. Её голос: «Я без этого не счастлива». И её спокойное, решительное, светящееся лицо тогда, на кухне. Он боялся, что с ней что-то серьёзное. Что ей опять делают операцию. Что она страдает — одна, без поддержки. Яков не знал, в какой Аня больнице. Не спросил тогда, постеснялся, а теперь жалел. Но ждал. День за днём. Час за часом. В конце недели Штольман поймал себя на том, что мысленно разговаривает с ней. Представляет, как она выйдет из больницы. Как он встретит её. Что скажет. Отвезёт домой. Как приготовит ей чай. Посидит рядом, пока Аня будет разбирать вещи. И впервые за долгое время Яков не чувствовал ни обиды, ни горечи. Только тревогу — и странное, тёплое предчувствие.