Не время для перемен

Аня проснулась от шума. Шум был негромкий, но настойчивый — ритмичное скрежетание когтей по кухонному фасаду, которое она узнала бы из тысячи звуков. Даня. Она приоткрыла один глаз, но не пошевелилась. В квартире было тепло, и это тепло было не от батарей. Оно шло откуда-то из-за спины. Она замерла, боясь разрушить мгновение, и медленно, очень медленно повернула голову. Яков спал рядом — на боку, поджав одну руку под подушку, вторую небрежно закинув поверх одеяла. Его лицо было расслабленным, спокойным, и в этом лице, в мягком утреннем свете, пробивавшемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, было что-то такое, от чего у Ани перехватило дыхание. Не мужская непривычная красота — хотя он был красив, она всегда это знала. А что-то другое. Какая-то мужская незащищённость. Какая-то подлинность, которую Яков не показывал никому, кроме неё. Аня лежала и смотрела на него, и в голове крутились обрывки вчерашнего разговора. Они проговорили, как дети, дурачась и мечтая, почти до полуночи, лёжа в темноте и глядя в потолок. О будущем. О ребёнке. О том, где наблюдаться и где рожать — в перинатальном центре, где она лежала на сохранении, или в другом месте. О том, пойдёт ли она в декрет. Аня сказала, что хочет взять месяца два, а потом решать вопросы дистанционно — из дома, по телефону, с редкими выездами в Садовый центр. «А если нужно будет куда-то по делам, — добавила она оживлённо, — я возьму малыша с собой в люльке. Буду мобильной мамой. Все дела можно сделать быстро. Я приеду, покажу Лене, что и как, и обратно». Яков слушал и не спорил. Только на последней фразе чуть улыбнулся в темноте, пощекотал ей за ухом и сказал ровным голосом: «Ань, я не спорю. Но после родов твои мысли могут поменяться. Может, тебе захочется валяться с малышом весь день в кровати и спать... Особенно если была бессонная ночь». Она тогда хотела возразить — что она сильная, что справится, что привыкла всё успевать, — но что-то в его голосе остановило её. Не менторский тон, не скепсис. Что-то другое, наверное опыт. Он проходил это. У него было тридцать лет назад двое младенцев — и бессонные ночи, и крики, и пелёнки. Яков знал то, чего она пока не знала. И он не давил, не убеждал — просто ронял мысль, как семечко в землю. Пусть прорастёт. Она тогда промолчала, но сейчас, лёжа рядом с ним и глядя на его лицо, снова об этом думала. Яков согласился на всё. На ребёнка, на декрет, на люльку в его и ее машине, на переезд, на полную смену всего уклада. Он, человек, который уже несколько лет жил один, который говорил, что младенцы — это ад, что он хочет видеть внуков только по праздникам. У него двое взрослых сыновей. Он уже вырастил детей! И Яков согласился пройти всё заново. Ради неё. У Ани защипало в глазах. Она сморгнула и осторожно, почти не дыша, протянула руку и коснулась его плеча, тихонечко целуя. — Яша, — прошептала она. Он не проснулся. С кухни снова донеслось скрежетание — на этот раз громче, настойчивее. Даня не просто скреб дверцу шкафа, где стояла упаковка с кормом. Он уже мяукал — коротко, требовательно, с теми самыми интонациями, которые ясно давали понять: кот не ел сто лет, его забыли, его бросили, всё пропало. Когда хозяева встанут и изволят пройти на кухню, им останется оплакивать только Данин скелет. Аня вздохнула и начала осторожно выбираться из-под одеяла. Но Яков даже сквозь сон почувствовал, что она уходит, и его рука мгновенно сжалась на её талии. — Куда? — пробормотал он, не открывая глаз. — Кот очень голодный. И я хочу чаю. Уже девять. — Ещё рано. Может у твоего кота глисты? — Яша, девять утра — это не рано. — Рано, — повторил он и притянул её обратно к себе. Аня рассмеялась, уткнувшись лицом в его плечо. — Вставай, петушок пропел давно. — Я просто обнимаю свою женщину. Это важное дело. — А кот тем временем орёт. — Пусть орёт. Твой Даня жирный. — Яша! Штольман открыл глаза и наконец улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё всегда теплело в груди. — Ладно. Завтрак. Я и сам голодный. Признаться, я как Даня... Яков поднялся даже быстрее нее, накинул домашнюю футболку и направился на кухню, даже не спросив, где что лежит. За эти несколько визитов он уже выучил её кухню: в верхнем шкафу — чай и крупы, в холодильнике — продукты, на подоконнике — горшок с мятой. Не очень-то сложно для человека с интеллектом. Яков открыл холодильник, достал масло, сыр, яйца. Даня, мгновенно забыв про корм, принялся тереться о его ноги — кормилец пришёл, можно подлизываться и требовать. Аня накинула махровый халат и, шлёпая босыми ногами по тёплому полу, прошла на кухню следом. Прислонилась к косяку двери и стала смотреть. Яков стоял спиной к ней, у плиты. В одной руке он держал лопатку, другой начал доставать помидоры из холодильника. Движения его были спокойными, уверенными — ни суеты, ни растерянности. Он твердо решил остаться здесь жить и вел себя в хорошем смысле по-хозяйски. Аня смотрела на его широкую спину, на кудри, спутанные после сна, на то, как он машинально поправил футболку, — и вдруг поймала себя на мысли, что вот так теперь будет! Каждое утро. Каждый день. Он будет стоять у плиты, она будет помогать... наверное, а может только разглядывать такого красавчика, Даня, тоже красавчик, будет требовать корма и сыра. Они будут спорить о том, когда вставать — в семь или в девять. Они будут обсуждать, где наблюдаться и когда покупать коляску. Яков будет намекать, что она слишком много на себя берёт, а она будет доказывать, что справится. И он не будет давить, потому что он вообще не давит — он, стратег такой, ждёт. И это ожидание, спокойное и уверенное, говорит громче любых слов: «Я здесь. Я никуда не уйду. Я приму любое твоё решение». — Яша, — тихо позвала она. — М-м? — он не обернулся, выкладывая на тарелки яичницу. — Я так рада, что ты со мной. Штольман обернулся. Посмотрел на неё — на растрёпанную, в махровом халате, — и улыбнулся. — Я бы мог здесь быть уже давненько. С месячишко, эдак, пораньше. Он отложил лопатку и подошёл к ней. Взял её лицо в ладони — тёплые, чуть пахнущие сливочным маслом, — и поцеловал в лоб. — Спасибо, что решилась, — сказал он. — Что пустила. Ожидание было... хм напряженным, хоть и спровоцированным мною же. Даня, оскорблённый недостатком внимания, снова замяукал. Они оба рассмеялись, и Яков вернулся к плите, а Аня села за стол и принялась наблюдать, как на её кухне, в её квартире, в её жизни хозяйничает мужчина, которого она любит. Завтрак был простым: яичница, хлеб, сыр, чай. Но Аня не могла вспомнить, чтобы когда-нибудь завтрак был таким вкусным. Может быть, потому что она проголодалась. А может быть, потому что его приготовил Яков. Она ела и поглядывала на него поверх чашки, а он, заметив её взгляд, подмигнул: — Что? — Ничего. Просто смотрю. — Нравлюсь тебе? — Очень. Яков довольно усмехнулся и положил себе добавки. За окном шёл редкий январский снег. На подоконнике мурчал Даня, наевшийся и подобревший. --- На другой день в обед Яков спустился во двор вместе с Аней — просто проводить. Она собиралась в город по делам: сначала в банк, потом в налоговую, потом, может быть, в Садовый центр, если останется время. Он выслушал этот перечень, кивнул и сказал, что к её возвращению приготовит легкий ужин. Аня улыбнулась, чмокнула его в щёку и направилась к своему старенькому «Солярису», припаркованному у второго подъезда. Штольман остался стоять у двери, засунув руки в карманы куртки, и вдруг с удивлением увидел, как она, вместо того чтобы сесть за руль, открывает капот. Яков нахмурился. Отлепился от двери и медленно пошёл к машине. — Что тут происходит? — спросил он, подходя. — Проверяю уровни, — нервно ответила Аня, не оборачиваясь. — Масло, антифриз. У меня лампочка какая-то моргала в прошлый раз. Надо глянуть. Она уже отщёлкнула фиксатор и теперь пыталась поднять крышку капота. Получалось не очень: крышка была тяжёлой, а Аня — в светлом пуховике, который она побоялась испачкать, — действовала осторожно, кончиками пальцев. Наконец подпёрла капот штангой и заглянула внутрь. Яков стоял рядом и в обалдении смотрел. Женщина -автослесарь. Чудо чудное. Аня нашла щуп масла, вытащила его двумя пальцами — аккуратно, чтобы не задеть край тряпкой, которую держала в другой руке. Тряпка была старая, застиранная, явно из дома. Аня протёрла щуп, вставила обратно, снова вытащила и принялась разглядывать, смешно наморщив лоб. — Ну что? — спросил Яков, стараясь, чтобы голос прозвучал нейтрально. — Вроде нормально. Между минимумом и максимумом? — А антифриз?! — как иезуит спросил Штольман. — Сейчас. Аня суетливо перешла к бачку омывателя, открутила крышку, заглянула внутрь. Уровень был низким. Она быстро достала из багажника микроскопическую канистру с незамерзайкой — та оказалась почти полной, — и принялась заливать. Жидкость плескалась через край, попадала на руки, и Аня, морщась, вытирала пальцы о всё ту же тряпку. Яков почувствовал, как у него внутри что-то скребёт. Не раздражение — нет. Что-то другое. Что-то среднее между жалостью и неловкостью. Аня делала это сама. Своими руками. На морозе, в пуховике, рискуя испачкаться, замёрзнуть, сделать что-то не так. Делала, потому что привыкла. Потому что некому было. — Все, хватит геройствовать, давай я, — сказал Яков и, не дожидаясь ответа, взял у неё канистру. Аня удивлённо подняла бровь, но не стала спорить. Протянула ему тряпку. Он взял её — и тут же отметил, что тряпка почти сухая, а значит, масло она вытерла плохо. Он снова вытащил щуп, протёр его на совесть, проверил уровень. Масло — в норме. Антифриз — чуть ниже середины, надо бы долить, но не критично. Омыватель он долил сам — ювелирно, ровно до отметки, без брызг и луж. — У тебя ещё тормозная жидкость не проверена, — сказал он, заглядывая в бачок. — И аккумулятор надо бы почистить. Клеммы окислены. — Ты смотри, — усмехнулась Аня, — прямо техосмотр на месте. — Я серьёзно. Машина — это моё хозяйство. И ты в ней — теперь моё хозяйство. Так что давай договоримся. Штольман закрыл капот, вытер руки о тряпку и повернулся к ней. — Тебе не нужно больше это делать. Это даже как-то оскорбительно. Масло, антифриз, клеммы — это моё. Ты вообще не должна об этом думать. Когда я говорил, что беру на себя розетки, плинтусы и машины, я имел в виду — всё. Полностью. Аня смотрела на него с лёгкой улыбкой — не обидной, не насмешливой, а какой-то удивлённой. — Яша, я просто... привыкла. Я всегда сама. — Я знаю. — Он протянул ей тряпку обратно. — Но теперь есть я. Привыкай. Она взяла тряпку, свернула и бросила в багажник. Потом повернулась к нему и, чуть склонив голову набок, сказала: — Да уж. Я по сравнению с тобой далеко не профи. — Тебе и не нужно. — Яков облокотился на крыло машины. — Просто работу перераспределим. Тебе — Садовый центр, кота и носить ребёнка. Мне — машины, розетки, плинтусы. — А коту что? — засмеялась она. — Кот не потянет ничего кроме лежания. Кота, кстати, я тоже могу взять на себя. Он мужик, мы с ним договоримся. — Даня — мужик? — Конечно. Ему просто надо объяснить, кто в доме главный. — И кто? — Ты, — ответил он без колебаний. — А я — заместитель по хозяйственной части. Аня рассмеялась — легко, открыто, запрокидывая голову. Пар от её дыхания поднимался в морозный воздух и таял. Она подошла к нему, положила ладонь на его плечо и заглянула в лицо. — Спасибо, Яша. — За что? Я ничего особенного не сделал. — Сделал. Ты меня освободил от всяких непонятных мужских дел. Он не нашёлся, что ответить. Просто кивнул. Потом обнял её — крепко, прижимая к себе и поцеловал в макушку. Пуховик был холодным, но под ним она была тёплой. — Ты едешь или как? — спросил Штольман, отпуская её. — Еду. В банк, потом в налоговую. — Давай я тебя отвезу? Я все уже закончил на сегодня. — А ты справишься с моим драндулетом? — Я со всем справлюсь. Садись. Он сел за руль её «Соляриса» — впервые в жизни. Подстроил сиденье под свой рост, поправил зеркала, завёл мотор. Машина завелась сразу — всё-таки Аня за ней следила, хоть и неуклюже. Яков положил руку на рычаг и повернулся к ней: — Ну что, поехали? — Поехали. Они выехали со двора. Яков вёл её машину, и это было странно и приятно одновременно — сидеть в водительском кресле Ани, чувствовать её запах в салоне, видеть её сумочку на заднем сиденье. Аня сидела рядом и смотрела в окно. На губах её играла та самая тихая улыбка, которую он уже научился узнавать. Улыбка человека, который только что позволил себе довериться и обнаружил, что это не страшно. — Знаешь, — сказала она, когда они выехали на проспект, — мне всю жизнь казалось, что просить о помощи — это слабость. Что если я сама не справлюсь, то все на меня рассердятся. А ты помогаешь это так, будто это естественно. — Так это и есть естественно, — ответил Штольман, не отрывая глаз от дороги. — Я не помогаю тебе, Аня. Я с тобой живу. Это другое. — Другое, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Да, наверное. Так и проехали несколько светофоров — молча, рука в руке. За окном мелькали голые деревья, заснеженные тротуары, серые панельки. Обычный зимний день в их городе. У банка Яков припарковался — и в этот раз Аня не вышла сразу. Она повернулась к нему и сказала: — Я быстро. Подождёшь? — Конечно. — А потом в налоговую. — Я помню. Я терпеливый. — Купишь мне минералки? Что-то подташнивает. — Куплю. Аня вышла и направилась к дверям банка — прямая, лёгкая, с развёрнутыми плечами. Яков смотрел ей вслед и думал над всем тем, что она сегодня сказала. Купив воды, он сел обратно в машину, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. В салоне пахло духами Ани, чем-то цитрусовым и тёплым. Даня оставил на заднем сиденье шерсть — надо будет пропылесосить. И клеммы почистить. И тормозную жидкость проверить. И омыватель купить про запас. Он открыл заметки в телефоне и внёс новый список: «Солярис: клеммы, тормозная, омыватель. Пропылесосить салон». Усмехнулся. Когда-то его списки состояли из рабочих задач: поставщики, счета, диагностика. Теперь — клеммы, омыватель, детская коляска. Странно. Но ему было хорошо. Аня вернулась через пятнадцать минут, раскрасневшаяся от мороза, и плюхнулась на сиденье. — Всё, с банком разобралась. Теперь налоговая. — Поехали. — Яша, — сказала она, глядя в окно. — М-м? — Ты сказал, что теперь будешь заниматься машиной. А что мне тогда делать? — Я же сказал: Садовый центр, воспитывать кота и носить ребёнка. — И всё? — А что, мало? — он покосился на неё. — Это огромная работа. Садовый центр, между прочим, — это бизнес. Кот — это ответственность. А ребёнок... ты сама говорила, что это чудо. Чудеса требуют внимания. Аня улыбнулась. Потом вдруг спросила: — А если я захочу масло проверить? Просто так. Из любопытства. — Проверяй. Но я буду стоять рядом и комментировать. Как спортивный комментатор. «Анна Викторовна сегодня после длительного перерыва подходит к капоту, она открывает его — блестяще! — она берёт щуп...» — Всё, хватит! — Аня засмеялась. — Доверяю тебе машину. Полностью. — Вот и договорились. Штольман подмигнул ей и прибавил громкость радио. Играло что-то старое, гитарное. Снег за окном пошёл гуще. Машина катила по зимнему городу... —— Вечер опустился на квартиру мягко, по-зимнему рано. За окнами уже сгустилась синяя мгла, и в кухне горел тёплый жёлтый свет. Они поужинали не спеша — Аня приготовила пасту с овощами, — потом они вместе помыли посуду, и теперь сидели на диване, укрытые одним пледом. Даня устроился на подлокотнике и мурлыкал, как маленький трактор. По телевизору шёл какой-то старый фильм, но они его почти не смотрели. Аня чувствовала, как внутри нарастает напряжение. Не плохое — другое. Вот уже несколько вечеров подряд Яков обнимал её в постели, и она чувствовала его желание. Он не давил, не упрекал, но она видела, как он смотрит на неё, когда она выходит из душа в одном махровом халате. Видела, как он переводит дыхание, как чуть дольше задерживает взгляд. И каждый раз она мягко отстранялась, ссылаясь на тошноту, что у нее теперь там домик для малыша, на что-то ещё. Но сегодня всё было иначе. Яков просто сидел рядом, положив руку на спинку дивана, и его пальцы лениво перебирали прядь её волос. Она прижималась к его плечу и чувствовала, как внутри что-то теплеет, оттаивает, раскрывается. — Яша, — сказала она тихо, не поднимая головы. — М-м? — Я хочу тебе кое-что сказать. Он замолчал, и она почувствовала, как его пальцы замерли в её волосах. Она села прямо и повернулась к нему лицом. — Врач ничего не запрещала. В смысле... секс. Мне не говорили, что нельзя. Это я сама. — Что — сама? — спросил он ровно, и в его голосе не было ни упрёка, ни удивления. Только внимание. — Не даюсь. Я боюсь, — призналась Аня. — Глупо, да? Я всю жизнь мечтала об этом ребёнке. И теперь, когда он внутри, мне страшно. Мне кажется, что если я... если мы... то что-то может случиться. Понимаешь? Яков отложил пульт, выключил телевизор и повернулся к ней всем телом. Его лицо было спокойным и серьёзным. — Понимаю, — сказал он. — Это нормально. — Правда? — Конечно. Ты ждала этого пятнадцать лет. Было бы странно, если бы ты не боялась. Она выдохнула, не заметив, что всё это время сдерживала дыхание. Он говорил с ней не как с больной, не как с невротичкой — как с беременной женщиной, которая имеет право на свой страх. — Я не просто боюсь, — продолжила Аня тише. — У меня ещё и... ну, желание. Оно то есть, то нет. Иногда я хочу тебя так, что голова кружится. А иногда — ничего. Вообще. Как будто выключили. Это нормально? — Это гормоны, — ответил Штольман без тени смущения. Так что, — он протянул к ней руку, взял её ладонь и поднёс к губам, — если ты боишься, мы не будем. Если хочешь — будем. Если хочешь, но боишься — будем очень осторожно. — Я хочу, — прошептала она. — Но я боюсь. — Тогда давай так, — Штольман чуть озорно улыбнулся, — а поцеловать твой домик для малыша можно? Аня замерла. Потом тихо прыснула: — Что? — Я хочу поцеловать домик. Разве нельзя? — Яша... — Ну пожалуйста. Я осторожно. Она смотрела на него — на его тёмные кудри, на серьёзные глаза, на лёгкую, чуть мальчишескую улыбку, — и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Страх не уходил совсем, но отступал. Давал место любопытству. — Можно, — сказала она тихо. Только в спальне будем пробовать, не на диване. — Как скажешь, — сверкнул глазами Яков. В спальне он наклонился и поцеловал её живот — поверх тонкого свитера, нежно, почти невесомо. Потом приподнял край свитера, обнажив полоску кожи, и поцеловал снова — теперь прямо в то место, где, по её ощущениям, и был «домик». Его губы были тёплыми, мягкими, и Аня вздрогнула от удовольствия. — Будущей мамочке хорошо? — спросил Штольман, не поднимая головы. — Хорошо. Он поцеловал снова, чуть выше, под грудью. Потом ключицы. Потом шею. Аня закрыла глаза и отдалась его губам. Яков двигался медленно. Когда он поднял голову и встретил её взгляд, его глаза были тёмными от желания, но в них не было ни капли нетерпения. — Я хочу тебя, — сказал он. — Но только если ты готова. — Я готова, — выдохнула Аня. Шторы задёрнуты, только тонкая полоска света от кухонной лампы пробивалась сквозь приоткрытую дверь. Яков не спешил. Гладил её плечи, руки, живот. Аня чувствовала, как под его пальцами кожа становится тёплой и чувствительной, как дыхание учащается, как где-то внизу живота разливается знакомое, но уже подзабытое тепло. — Ты красивая, — сказал он, не прекращая гладить её. — Ты знаешь об этом? — Ты говорил. Много раз. — И ещё много раз скажу. Потому что это правда. Яков поцеловал её — в губы, глубоко и нежно. Аня ответила ему, и в этот момент ей показалось, что весь её страх, вся её тревога ушли куда-то далеко. Остались только его руки, его губы, его дыхание. Он раздевал её медленно, целуя каждый открывающийся участок кожи. Бельё. Она лежала перед ним обнажённая, и он смотрел на неё — на её грудь, которая уже чуть изменилась и налилась, на живот, в котором рос их малыш, — и в его взгляде было столько нежности, что у неё перехватило дыхание. — Ты стала ещё красивее, — сказал он. — Я не знал, что так бывает. Он разделся сам и лёг рядом, прижимаясь к ней всем телом. Аня чувствовала его желание — горячее, твёрдое, прижатое к её бедру. Но Яков не спешил. Целовал её грудь — осторожно, зная, что соски теперь чувствительнее, чем раньше. Аня застонала, и он тут же замедлился: — Не больно? — Нет... хорошо. Очень хорошо. Он снова целовал её — шею, ключицы, живот, бёдра. Она чувствовала, как внутри нарастает желание, как тело, зажатое ещё полчаса назад, теперь раскрывается, как роза, ему навстречу. Она потянулась к нему, провела ладонями по его груди, по животу, и он выдохнул сквозь зубы. — Я готова, — прошептала она. — Правда. — Я буду очень осторожен. Он вошёл в неё медленно, почти мучительно медленно, и замер, давая ей привыкнуть. Она почувствовала, как его плоть наполняет её — не до конца, а только на половину, — и вместо страха ощутила лишь глубокое, спокойное удовольствие. — Как ты? — спросил он шёпотом, наклоняясь к её уху. — Хорошо... только... — Что? — Я боюсь, что ты... — Анечка, — прошептал он ей в ухо, и она услышала в его голосе смешинку, совершенно мальчишеское озорство — я на полшишечки. Она замерла. А потом прыснула от смеха, уткнувшись носом в его плечо. — Что? — переспросила она, давясь смехом. — На полшишечки, — повторил он с абсолютно серьёзным лицом. — Я контролирую. Ты же знаешь, я инженер. У меня всё под контролем. — Яша, ты невозможный человек, — простонала она, всё ещё смеясь и еще больше расслабляясь. — А ты невозможная женщина. И я тебя люблю. Даже на полшишечки. Она обхватила его ногами, притягивая ближе, и он начал двигаться — медленно, осторожно, не углубляясь дальше, чем она позволяла. Его губы касались её виска, щеки, уголка губ. Он шептал ей что-то ласковое, бессвязное, и каждое его слово было как прикосновение. Аня чувствовала, как внутри нарастает волна — нежная, но мощная, — и когда она накрыла её, она вскрикнула и выгнулась дугой, прижимаясь к нему всем телом. Ей было хорошо. Он кончил следом — тихо, сдержанно, уткнувшись лицом в её плечо. Несколько минут они лежали молча, восстанавливая дыхание. Потом Штольман приподнялся на локте и посмотрел на неё: — Ну как? — Никак. Меня нет. Я растворилась. — Хорошо растворилась? — Замечательно. Яков поцеловал её в лоб и лёг рядом, накрывая их обоих одеялом. Она прижалась к нему, положив голову на его плечо, и чувствовала, как внутри разливается покой. Глубокий, полный, ничем не замутнённый. — Вот теперь точно всё хорошо, — сказал Штольман, гладя её по волосам. — Да, — согласилась Аня. — Теперь точно. Даня, всё это время деликатно отсутствовавший, запрыгнул на кровать и устроился в ногах. За окном падал снег. В квартире было тихо и тепло. И где-то глубоко внутри Ани, в том самом «домике», мирно спал их малыш.