Не время для перемен

Сегодня Аня мыла посуду, Яков вытирал. Они уже выработали этот ритм — не сговариваясь, как будто всегда так жили. Телефон Якова зазвонил. Он глянул на экран, хмыкнул и, вытирая руки полотенцем, ответил: — Да, Ирина Петровна. Что у вас? Аня, стоя к нему спиной, чуть заметно улыбнулась. Ирина Петровна была директором небольшой кофейни в центре и звонила уже третий раз за эту неделю. У неё то кофемашина гудела, то капучинатор плевался, то помпа не качала. Яков консультировал её терпеливо, с теми самыми интонациями, с какими разговаривал со всеми своими клиентами: спокойно, обстоятельно, без тени раздражения. — Я же вам говорил, чистите рожок после каждого использования, — говорил он сейчас. — Нет, не раз в неделю. После каждого. Да. И воду фильтруйте. Ну, хорошо, давайте я на следующей неделе заеду, посмотрю. Ждите. Он положил трубку и вернулся к тарелкам. Аня, не оборачиваясь, спросила: — Что у неё на этот раз? — Помпа шумит. Я ей сто раз говорил: чистите рожок. — Ты ей сто раз говорил, а она всё равно звонит. — Это потому что я вкусный кофе люблю, а она его варит, — Яков пожал плечами. — Взаимовыгодное сотрудничество. Аня фыркнула, но ничего не сказала. Она выключила воду, обернулась и прислонилась к раковине. Яков стоял напротив с полотенцем в руках и смотрел на неё. На ней была трикотажная домашняя водолазка — мягчайшая, серая, с широким воротом, — и в этой водолазке, с волнистыми волосами, собранными в небрежный пучок, она была невероятно красива. Не той красотой, которую видно на фотографиях, а живой, настоящей, от которой у Якова внутри всё теплело. — Что? — спросила Аня, заметив его взгляд. — Ничего. Просто смотрю. Ты сегодня какая-то особенно... — Штольман замялся, подбирая слово, — ...светлая. — Это я после сытного завтрака. Я всегда светлая после завтрака! — Нет, правда. У тебя румянец, глаза блестят, волосы как шёлк. Ты с каждым днём всё красивее. Это вообще законно? Это тебя наверное мой ребенок так красит. Аня засмеялась, но в глазах её мелькнуло что-то довольное. Ей нравилось, когда Яков так говорил. Она отвыкла от комплиментов за годы одиночества, а он дарил их ей каждый день — не дежурные, а настоящие. Как в Таиланде. Как тогда на рынке, когда он сказал: «Ты очень красивая», — и она поверила. Телефон зазвонил снова. Яков глянул на экран, и его бровь чуть приподнялась. — О, Маргарита Аркадьевна, — сказал он и подмигнул Ане. — Прачечная империя. Торговые центры и Бог знает, что еще. Он взял трубку: — Да, Маргарита Аркадьевна. Что случилось? Аня снова повернулась к раковине, но уже не мыла посуду, а слушала. — Сушильный барабан? — переспросил Яков. — Опять? Мы же его в декабре чинили. Ну, хорошо, привозите, посмотрим. Нет, я сейчас не в мастерской, я дома. Да, дома. Нет, не один... Он бросил короткий взгляд на Аню и чуть улыбнулся. — Да, Маргарита Аркадьевна, та самая девушка. Именно поэтому. Что?.. Ну, вы меня в прошлый раз ужином кормили, так что я вам должен. В кухне повисла пауза. Аня медленно обернулась. Яков, всё ещё улыбаясь, договорил: — Всё, Маргарита Аркадьевна, привозите барабан, посмотрим. Не переживайте. До свидания. Он положил трубку, и Аня скрестила руки на груди. — «Ужином кормили»? — переспросила она. — Это когда? — А, — Штольман махнул рукой. — Это было сто лет назад. Ещё в ноябре. Когда ты меня выгнала. — Я тебя не выгоняла, — Аня вскинула подбородок. — Ты сам ушёл. — Хорошо, когда я ушёл. Неважно. Я был дурак и не знал, куда себя деть. Маргарита позвала на ужин, я согласился. Думал, отвлекусь. Посидели в ресторане, поговорили о технике, о бизнесе, я понял, что никого лучше тебя нет, и уехал домой. — И всё?! — И всё. Честное слово. Она очень деловая женщина, мы просто разговаривали. Ну, может, она и имела какие-то виды, но я ей сразу сказал, что влюблён в другую. Так что виды отпали. — Какая удача, — пробормотала Аня, но в её голосе уже не было напряжения, только лёгкая, почти игривая обида. — Слушай, Анюта, — Яков обошёл стол и встал перед ней, — если хочешь, я прекращу с ней сотрудничество. Передам её другой мастерской. Она, конечно, обидится, у неё там четыре прачечных, большие объёмы... — Яша. — Аня подняла на него глаза. — Заканчивать сотрудничество не нужно. Ходить на свидания тоже больше не нужно. — Да я и не ходил! Оно было одно! — Вот и не надо. Штольман смотрел на Аню и видел, как она борется с собой — с этой новой, непривычной ревностью, которая ей самой не нравилась, но которая всё равно прорастала где-то внутри. Она была такая красивая в этот момент — с горящими глазами, со сжатыми губами, с распущенными волосами, — что он не выдержал, сгреб в объятия и поцеловал её. — Ты ревнуешь, — сказал Яков, оторвавшись. — Я не ревную. Я просто напоминаю. — О чём? — О том, что ты теперь — мой. — Я помню, — Штольман прижался лбом к её лбу. — Я твой. С самого Таиланда. И никакие Маргариты Аркадьевны этого не изменят. Телефон зазвонил в третий раз, и Яков со вздохом отстранился. — Да что ж такое-то... Но на экране высветилось «Маша», и его лицо тут же смягчилось. Он ответил, и на этот раз голос его был совсем другим — не деловым, не шутливым, а тёплым, домашним, родным. — Да, Маш. Что случилось?.. Нет, не занят. Аня рядом, передаю привет. Да она слышит. — Он включил громкую связь, и из динамика полился звонкий Машин голос: — Аня! Доброе утро! Как вы там, живы? Яша тебя не замучил своей техникой? Аня рассмеялась: — Доброе утро, Маша. Нет, пока не замучил. Только кофеварку починил по телефону. — А, это Ирина Петровна, — Маша прыснула. — Она ему прохода не даёт. Влюблена старушка! Яша, ты ей хоть бы скидку сделал за постоянство. — У неё и так скидка, — буркнул Яков. — Как клиентке с самым большим количеством обращений. — Ладно, — Машин голос стал серьёзнее. — Я чего звоню. Миша и Пашка требуют, чтобы вы приехали в гости. Говорят, хотят показать новые игрушки. И вообще, хватит вам там сидеть вдвоём, выходите в люди! Приезжайте в субботу, я пирог испеку. Аня посмотрела на Якова, он — на неё. Она чуть заметно кивнула. — Приедем, — сказал Яков. — В субботу... — Вот и отлично! Миша будет счастлив. Ань, ты как вообще? Токсикоз не мучает? — Пока нет. Только запахи иногда раздражают. Чуть чуть подташнивает, спасаюсь минералкой. — Это пройдёт. У меня с Димкой первые три месяца вообще кошмар был, а с Лешей — как по маслу. Все по-разному. Ладно, целую вас обоих. Яша, не обижай Аню! — Я?! — возмутился Яков, но Маша уже отключилась. Аня смотрела на телефон в его руке и вдруг поймала себя на мысли, что к Маше она не ревнует. Совсем. Маша была частью прошлого, которое не угрожало настоящему. Она звонила часто, но каждый раз с теплом, с заботой, с приглашениями в гости. И Яков говорил с ней так, как говорят с человеком, с которым прожил двадцать пять лет и остался в хороших отношениях. Спокойно, без искр. Это не пугало. Аня отошла к окну, выглянула во двор. Снег искрился, на ветке сидел воробей. Она вдруг подумала о том, как странно устроена жизнь. Ещё полгода назад она и не знала никакого Якова. А теперь в её жизни есть он — и вместе с ним целый мир. Его клиентки, его бывшая жена, его внуки, его мастерская, его телефон, который звонит по десять раз на дню. — О чём думаешь? — Яков подошёл сзади, обнял за плечи. — О том, что у тебя очень много женщин. Штольман хмыкнул: — Это не женщины. Это клиентки. — Клиентки, бывшие жёны, — она повернулась к нему. — Целый гарем! — Ага, — Яков улыбнулся. — Осталось только тебя туда записать. Будешь старшей женой? — Я и так старшая, — она ткнула пальцем ему в грудь. — Единственная. А так буду... — Понял, — он взял её за руку и поцеловал в запястье. — Единственная. Навсегда. До ЗАГСА только дойдем. Аня улыбнулась и снова отвернулась к окну. Внутри было спокойно. Почти. Снег за окном всё падал. Даня на подоконнике мурлыкал. Телефон Якова снова зазвонил — какая-то Оксана с пылесосом. Яков закатил глаза, Аня рассмеялась. После утренних звонков день прошёл буднично. Аня съездила в Садовый центр, проверила с Леной отчёты, вернулась домой к обеду. Яков уже ждал её с разогретым супом и тем особенным выражением лица, которое означало, что у него созрела какая-то мысль и он ждёт подходящего момента, чтобы её озвучить. Момент настал, когда она доела и отодвинула тарелку. — Анюта, мне нужно съездить в квартиру, — сказал он, вытирая руки полотенцем. — Забрать кое-какие вещи. Одежду, документы, инструменты. Я там оставил почти всё, когда к тебе перебирался. И заодно... — он чуть замялся, — хочу показать тебе, где я жил. Если ты не против. — Конечно, не против, — Аня пожала плечами. — Я сама хотела посмотреть. Ты столько рассказывал про свой двадцать третий этаж и панорамные окна — теперь хочется увидеть своими глазами. Яков кивнул, но Аня заметила, как он чуть нахмурился, поправляя чашку на столе. Он волновался. Это было так трогательно, что она едва не рассмеялась. Взрослый, уверенный в себе мужчина, который управляется с любой техникой, который поставил на место скандалиста в самолёте, — и он волнуется, показывая ей квартиру. Как мальчишка, который впервые ведёт девочку в свою комнату. — Яша, — сказала она мягко, — я уверена, что там хорошо. Ты не переживай. — Я не переживаю. Просто... это странно. Показывать тебе то место, где я жил один. Там всё по-другому. И я был другим. — Вот и посмотрим! Аня встала, собрала тарелки. Он помог ей с посудой, и через полчаса они уже выходили из дома. Аня оделась тепло — лёгкий пуховик, шапка. Яков задержал на ней взгляд, но ничего не сказал, только улыбнулся уголками губ. --- В машине было тепло. Яков вёл кроссовер спокойно, уверенно, время от времени поглядывая на Аню. Она сидела, откинувшись на спинку, и смотрела в окно. — Ты замёрзла? — спросил он, заметив, как она потёрла ладони. — Нет, нормально. Просто руки чуть замёрзли, пока шли до машины. Он протянул ей варежки. — Надевай. Ты забыла, а я взял. Аня взяла варежки и тут же натянула. — Уютно. Ты становишься домашним, Яша. Такой заботливый. — Я всегда был домашним, — ответил Штольман, не отрывая глаз от дороги. — Просто некому было оценить. Она промолчала, но про себя подумала, что оценить было кому — и Маргарита Аркадьевна, и Ирина Петровна, и, наверное, ещё целая очередь из клиенток. Но вслух ничего не сказала. Сегодня она ехала знакомиться с его прошлым, и ей не хотелось портить это лёгкое, предвкушающее настроение. — Скоро приедем, — сказал Яков, сворачивая на знакомую улицу. — Вон тот высотный комплекс. — Ничего себе, — Аня прилипла к стеклу. — Двадцать четыре этажа? — Да. У меня предпоследний. Вид открывается на половину города. — Ты, наверное, скучаешь по такому виду? — Нет, — ответил Яков просто. — Из твоих окон вид на двор и тополя, но там ты. А здесь только вид. Аня повернулась к нему и увидела, что он смотрит на неё — не на дорогу, не на дом, а на неё. И взгляд его был таким любящим, что у неё внутри всё перевернулось. --- Они поднялись на лифте. Лифт был бесшумным, с зеркальными стенами, и Аня мельком оглядела себя — раскрасневшаяся от мороза, с влажными от подтаявшего снега волосами. Яков стоял рядом, держа в руке связку ключей. Дверь отворилась, и Аня шагнула внутрь. Квартира была именно такой, какой она её себе представляла. Большая, светлая, с панорамными окнами во всю стену. Светлый паркет, дорогая, но сдержанная мебель, никаких лишних деталей. В гостиной — стеллаж с книгами, большой диван, на стене — несколько фотографий: Миша, Пашка, Машенька. Семейные снимки. Аня задержалась у них. — Это все внуки? — Да, — Яков подошёл ближе. — Это Пашка, старший. Это Миша, ты его знаешь. А это Машенька, младшая, ей два года. Ты видела у Маши фото. Хорошенькая, правда? — Очень, — искренне сказала Аня. Она прошлась по гостиной, заглянула в кухню — просторную, с современной техникой, — и остановилась у окна. Вид действительно был потрясающий: заснеженные крыши, полоска реки, дымка над горизонтом. — Красиво, — сказала она. — Я рад, что тебе нравится. Она не ответила, что квартира ей, скорее, «интересна», чем «нравится». Здесь было слишком стерильно, слишком по-холостяцки. Всё на своих местах, но нет жизни. Нет разбросанных подушек, нет кошачьей миски, нет горшков с мятой на подоконнике. Нет её. И, наверное, в этом всё дело. — Я пойду руки помою, — сказала Аня. — Где ванная? — По коридору направо. --- Ванная была под стать квартире — большая, в серо-бежевых тонах, с огромным зеркалом. Аня открыла кран, подставила ладони под тёплую воду и машинально скользнула взглядом по полке у зеркала. И замерла. Там лежала заколка. Маленькая, дорогая, с красивым камнем. Такие продают в фирменных отделах. Не её. Чужая. В первую секунду Аня не почувствовала ничего. Просто застыла, глядя на эту заколку, и в голове пронеслась только одна мысль: «Карина». Она не знала, почему так подумала, но была уверена. Никакая другая женщина не могла забыть здесь вещь. Ни одна клиентка не заходила в его ванную. Только Карина. В груди что-то сжалось — не ревность, не злость, а какая-то глухая, тянущая боль. Как будто эта маленькая заколка была доказательством того, что до неё здесь была другая жизнь. Другая женщина. Другие руки, которые касались этого зеркала, этого крана, этой полки. Да эта женщина касалась Якова! Уууу! Дверь скрипнула. Яков вошёл — проверить, всё ли у неё в порядке. И сразу всё понял. Аня не обернулась, но почувствовала, как он замер у неё за спиной. Тишина повисла плотная, почти осязаемая. Он проследил её взгляд и увидел заколку. Аня ждала, что Яков что-то скажет. Начнёт оправдываться, объяснять, что это старая вещь, что он не знал, что она здесь, что Карина забыла её много месяцев назад. Но Яков не сказал ни слова. Он шагнул вперёд, взял заколку двумя пальцами — спокойно, почти брезгливо, — открыл мусорное ведро и бросил её туда. Крышка закрылась с тихим стуком. Яков вытер руки о полотенце и повернулся к Ане. — Чай будешь? — спросил он ровным голосом. Никакой драмы. Никаких объяснений. Просто вопрос, от которого у Ани вдруг защипало в глазах. Она поняла: Яков не оправдывается, потому что ему не за что оправдываться. Он не объясняет, потому что всё ясно без слов. Он просто выбрасывает прошлое в мусор. И приглашает её пить чай. — Буду, — сказала она, и голос чуть дрогнул. — Только руки домою. — Я пока чайник поставлю. Он вышел, и Аня осталась одна. Она глубоко вздохнула, посмотрела на мусорное ведро, в котором исчезла заколка, и вдруг почувствовала, как что-то внутри отпускает. Он сделал это для неё. Яков не дал её сомнениям ни единого шанса. И от этого стало так легко, что она не выдержала и улыбнулась собственному отражению. --- Они собрали вещи за полчаса. Яков упаковал в большую сумку одежду, несколько книг, кое-какие инструменты, которые не увез в прошлый раз. Аня помогла ему сложить всё аккуратно и теперь сидела на диване, ожидая, пока он в последний раз проверит окна и краны. — Всё, — сказал он, выходя из кухни. — Можно ехать. — Ты не жалеешь? — О чём? — О том, что оставляешь эту квартиру. Она красивая. Вид, пространство, всё такое... Яков оглядел гостиную — окна, книжные полки, фотографии внуков на стене, — и покачал головой. — Нет. Здесь было хорошо, но здесь я был один. А теперь я не один. Так что здесь мне больше нечего делать. Мы потом подумаем над жилищным вопросом молодой семьи. Он взял сумку, Аня взяла коробку с документами, и они вышли в коридор. Дверь закрылась за ними с тем же тихим щелчком, что и всегда. В машине они молчали. Аня положила руку Якову на колено, и он накрыл её своей ладонью. Так они проехали полгорода — молча, рука в руке. Дома, когда вещи были разобраны, а чай выпит, Аня вышла из ванной в пижаме и увидела, что Яков уже лежит в постели, листая что-то в планшете. Наверное, рабочее. Она легла рядом, и он тут же отложил планшет и обнял её. — Ну что? — спросил он тихо. — Понравилась тебе моя берлога? — У тебя красивая квартира, — сказала она, утыкаясь носом в его плечо. — Но у меня уютнее. — Я знаю, — он поцеловал её в макушку. — Поэтому я здесь. — И следов других мужчин у меня нет. — Да я бы с ума сошел от злости, — покачал головой Яков. — Нет и не будет. Она улыбнулась в темноте и закрыла глаза. Его рука привычно легла на её живот, поглаживая, лаская, убаюкивая того, кто в домике. Даня запрыгнул на кровать и устроился в ногах. За окном шёл снег. В квартире было тепло, тихо и пахло чем-то родным — просто домом, просто мужчиной рядом. Тем самым покоем, которого у неё не было много лет. И теперь он был. И в нём был Яков и будущий малыш. И это было всё, что ей нужно.