Не время для перемен

Октябрь в Карловых Варах выдался именно таким, каким его описывал Штольману тренер Олег: прозрачным, прохладным, с запахом сосновой смолы и влажной листвы. И небо голубое голубое. Утро старта дышало туманом, и Яков, стоя в толпе бегунов, чувствовал, как холодок пробегает по спине — не от погоды, а от предвкушения. Он не выходил на публичный забег уже несколько лет, но тело, несмотря на все пропуски тренировок, помнило это особое волнение. Раздевалка была полна гомоном. Яков повесил куртку в шкафчик, аккуратно сложил вещи и принялся одеваться. Он никогда не понимал бегунов, которые напяливают экипировку за пять минут до старта. У него были свои привычки. Сначала — компрессионные гетры, ровно натянутые, без единой складки. Затем — тайтсы, лёгкие, как вторая кожа. Майка с дышащими вставками. Поясной ремень с гелями. Кроссовки — проверенные, разношенные, те самые, в которых он бегал ещё с Аней вдоль тайского пляжа. На левом запястье — фитнес-браслет. На правом — ничего, кроме тонкой полоски загара от обручального кольца, которое он снял перед стартом, поцеловал и спрятал в застегивающийся карман. — Штольман! — Олег, уже в тренерской экипировке, хлопнул его по плечу. — Готов? — Готов. — Не жми с первых километров. Трасса холмистая, после пятого начнёт выматывать. Держи темп, помни про дыхание. Ты бежишь пятьдесят пять — шестьдесят? — Да. — Ну, в этой номинации у тебя все шансы. Старики бегают медленно. — Олег, — Яков усмехнулся, — тебе шестьдесят три. Ты сам старик. — Я — исключение. Ладно, давай. Буду ждать тебя на финише. Стартовый выстрел ударил неожиданно. Толпа качнулась и потекла вперёд — сначала медленно, потом быстрее, и Яков побежал. Первые километры дались легко. Он скользил по асфальту в своём привычном ритме, чувствуя, как мышцы разогреваются, как дыхание выравнивается, как тело вспоминает то, чему его учили. Трасса и правда была красива — вдоль реки, по холмам, через маленькие улочки с разноцветными фасадами. Зрители хлопали, дети тянули ладони для «дай пять», и Яков, сам не ожидая от себя, улыбался. После пятого километра начались подъёмы. Дыхание стало тяжелее, в боку закололо, но он не сбавлял темпа. Яков думал об Ане. О том, как она сидит сейчас дома с Верочкой на руках и смотрит трансляцию. Как она сказала: «Я буду болеть за тебя». Как добавила: «И Верочка тоже. Она ещё не понимает, но я ей объясню». Штольман представил, как дочь — всеми обожаемый трёхмесячный комочек в розовом слипе — таращится в экран, и Аня показывает пальцем: «Смотри, это наш папа». И он побежал быстрее, чтобы порадовать своих девочек. На десятом километре он обошёл группу опытных бегунов, которые явно переоценили свои силы. На пятнадцатом — мужчину в ярко-жёлтой майке, который начал задыхаться ещё на подъёме. На двадцатом он уже не считал — просто бежал, размеренно, упрямо, как привык всё делать в жизни. Финишную черту Яков пересёк пятым в своей возрастной группе. Пятым из сорока с лишним участников. Олег уже ждал его и теперь стоявший с бутылкой воды, заорал: — Штольман! Пятый! Я же говорил! Яков, тяжело дыша, упёрся ладонями в колени и несколько секунд не мог выпрямиться. Потом поднял голову, и на его лице была улыбка — усталая, но счастливая. Он ещё не успел отдышаться, когда к нему подошла девушка с микрофоном. Русскоязычный канал, корреспондент — молодая, энергичная, с бейджиком «Марина». Она улыбнулась и протянула микрофон: — Яков Штольман, пятое место в возрастной категории. Ваш первый публичный забег за долгое время. Кому вы посвящаете этот результат? Яков выпрямился, отёр пот со лба и посмотрел прямо в камеру. — Жене и дочери. Аня, Верочка, это вам. В следующий раз я улучшу результат, обещаю. — В следующий раз — это когда? — Как только дочь начнёт спать по ночам. Тогда и тренировки станут регулярнее. Марина засмеялась, а Яков, кивнув, пошёл к палатке с водой. Первую бутылку он уже выпил и часть просто вылил на себя. Олег уже стоял там и протягивал ему новую бутылку. — Ну что, старик, — сказал он. — Дочь тебя вдохновляет. — Ещё как. — Тогда жду на марафоне. Полный, сорок два километра. — Посмотрим, — ответил Яков. --- Сразу после полумарафона, ещё в Чехии, сидя в гостиничном номере с ноющими мышцами и стаканом чая, Яков позвонил Ане. — Пятый! — крикнула она в трубку, и Верочка на заднем плане что-то загулила. — Яшенька, ты пятый! Мы смотрели! Верочка была в восторге! — Она ещё не понимает. — Понимает! Почти! Она чувствует, что я чувствую! Ты был великолепен. Штольман, улыбаясь, слушал её голос, а потом, помедлив, сказал: — Ань, я хочу поговорить. Не сейчас. Когда вернусь. О доме... Дома, через несколько дней, когда Верочка уснула и они сидели на кухне вдвоём, Яков деликатно спросил: — Ань, я хотел уточнить. У тебя остались те... ну, средства, которые ты копила на суррогатную мать? Аня подняла бровь. — Остались. Часть я вложила в новую теплицу, часть — в ремонт. Но кое-что лежит. Тебе нужны мои деньжищи? — Не то чтобы нужны, — Яков чуть смутился. — Просто я продаю квартиру. — Какую? — Свою. Высотку. Аня замерла. Он продолжил — спокойно, обстоятельно, как всегда, когда речь шла о планах: — Я думал. Втроём в однокомнатной — уже тесновато. И мы хотим второго. А если будет второй, нам понадобится больше места. Я нашёл дом. Четыре комнаты, гостиная, участок. Можно разбить питомник — прикапывать многолетники на зимовку, расширить Садовый центр. И Верочке будет где бегать. И нашему второму. — Ты уже и про второго подумал? — Аня улыбнулась. — Я мыслю наперёд. Переезд состоялся весной. Верочке было около полугода, и она перенесла смену обстановки с достоинством: немного покапризничала, а потом заснула в своей новой кроватке, которую Яков лично перевёз в новую детскую. Даня, напротив, был оскорблён: он обошёл все четыре комнаты, гостиную, коридор и кухню, заглянул в подвал и на чердак, после чего уселся посреди холла и громко мяукнул, выражая своё отношение к переезду. — Ничего, привыкнет, — сказала Аня. — Мы все привыкнем, — ответил Яков. Дом был просторным, светлым, с большими окнами и плодовыми деревьями во дворе. Аня ходила по комнатам и не могла поверить, что это всё — их. Её и Якова. Её, Якова и Верочки. И, возможно, кого-то ещё. Этим «кем-то ещё» они занялись той же весной. Не специально — просто так вышло. Верочке не было и года, когда Аня, сидя на кухне нового дома, замерла над чашкой чая и вдруг сказала: — Яша. — Что? — Кажется, я опять беременна. Получилось! Чудо то какое! Яков медленно положил бутерброд на тарелку. Потом встал, подошёл к ней, взял за плечи и поцеловал в лоб. — Ну, — сказал он, — ты же сама говорила: «Верочку подрастим и придём». Верочку подрастили. Пришли. Сына назвали Яшей. Аня очень настаивала. --- Три года спустя, в том же октябре, в тех же Карловых Варах, состоялся марафон, только теперь на старт выходила Аня. Олег тренировал её последние полтора года — так же беспощадно, как когда-то Якова. Сам Штольман марафон не освоил. Не давались Якову сверхдлинные дистанции. А вот Аня сразу втянулась. Тренер Олег гонял ее по холмам, ругал за неправильное дыхание, хвалил за упорство и повторял: «Ты можешь. Ты очень сильная и талантливая». И Аня верила. На старте она стояла рядом с Яковом — он не бежал в этот раз, он был здесь как группа поддержки. Верочка, трёхлетняя кудрявая девочка, сидела у него на плечах и энергично размахивала маленьким флажком. Яшенька, которому только исполнилось два, спал в коляске у Аниного папы — родители Анны приехали поболеть за дочь и помочь с внуками. — Не жми с первых километров, — со знанием дела сказал Яков, повторяя наставления тренера, целуя её в висок. — Трасса холмистая. После пятого начнёт выматывать. — Ты это уже говорил. — Правда не устаревает. Стартовый выстрел. Аня побежала. Марафон — это не полумарафон. Сорок два километра — расстояние, которое требует не только физической выносливости, но и какого-то особого, внутреннего упрямства. Аня бежала и думала о том, что она уже пробежала свой марафон — длиной в пятнадцать лет. Бесплодие, операция, развод, одиночество, Садовый центр, две беременности подряд. И вот теперь — финишная прямая. Она финишировала в середине таблицы. Результат был далеко не чемпионским, но Аня и не гналась за местом. Она гналась за собой. На финише её ждал Яков. Он подхватил её, запыхавшуюся, мокрую от пота, и закружил. — Ты пробежала марафон, — сказал он. — Ты. Пробежала. Марафон. — Я знаю, — выдохнула Аня, смеясь. — Да, я это сделала. Верочка бежала к ней по траве, убегая от дедушки с бабушкой, путаясь в собственных ногах. Яшенька хлопал в ладоши. Олег стоял в стороне и утирал глаза — якобы от ветра. --- Послесловие Нина Нежинская пила чай в своей красивой квартире. За окном золотился октябрь, на журнальном столике лежал свежий номер спортивного журнала — она купила его случайно, в аэропорту, потому что закончилась книжка. Она чуть ленно перелистнула страницу и замерла. С фотографии на неё смотрел Яков. Он почти не изменился — разве что седины прибавилось, но это даже шло ему. Рядом с ним стояла женщина — стройная, с длинными каштановыми волосами, с голубыми глазами, которые лучились счастьем. Яков обнимал её за плечи и целовал в висок. Внизу, у их ног, сидели двое детей — кудрявая девочка и мальчик с серьёзным взглядом. Подзаголовок гласил: «Позднее родительство, счастье и ЗОЖ: история семьи Штольман». Нина пробежала глазами статью. Бег, марафоны, путешествия, двое погодок. Жена Якова выглядела очень молодо и даже как-то идейно — со своим вегетарианством (или это было не вегетарианство? Нина не вчитывалась), с дыхательными практиками и этим их ЗОЖ. Фигурка у неё была ничего. Дети симпатичные. Яков — тот всегда хорош, что уж там. — Делать им нечего, — ворчливо подумала Нина. — Какие дети в таком возрасте? Какие перемены? Сидели бы уж спокойно, на пенсию копили, спортсмены. Она откусила кусочек дизайнерского тортика — того самого, с фисташковым кремом и лепестками роз, который ей привозили из кондитерской под заказ, — и с удовольствием прожевала. Каждому своё. У неё была красивая квартира, обеспеченный муж, стабильность. И никаких марафонов. Она закрыла журнал и отодвинула его в сторону. Но фотография — Яков, целующий жену в висок, — ещё долго стояла у неё перед глазами. А в доме с яблонями, за тысячи километров от Нининой гостиной, Яков и Аня сидели на веранде и смотрели, как заходит солнце. Дети спали, Даня дремал на подоконнике, где-то вдалеке гудела какая-то сельскохозяйственная машина. Аня положила голову Якову на плечо. — О чём думаешь? — спросила она. Яков не сразу ответил. Он смотрел, как садится солнце, как длинные тени от яблонь ложатся на траву. Он думал о том, что четыре года назад ничего этого не было. Не было дома, не было сада, не было детей, бегущих по траве. Был он, его высотка, его налаженный быт, его предсказуемое будущее. — Знаешь, — сказал Яков наконец, и голос его прозвучал задумчиво, — я всегда считал, что счастье — это награда. Если ты всё делаешь правильно — много работаешь, не рискуешь, не совершаешь ошибок, — то в конце концов тебе за это что-то полагается. Спокойная старость, уважение, достаток. А на самом деле... Он замолчал, подбирая слова. — На самом деле счастье — это не награда. Это результат смелости. Ты просто однажды решаешься и прыгаешь. Не зная, что будет. Не имея гарантий. Просто потому, что не можешь иначе. И либо летишь, либо падаешь. Но если не прыгнешь — никогда не узнаешь. Аня подняла голову и посмотрела на него. — Ты прыгнул? — Прыгнул, — он усмехнулся. — Когда сказал тебе, что люблю. Когда сказал, что хочу и могу быть отцом. Когда согласился на второго. Когда продал квартиру. Я же, честно говоря, думал, что в моём возрасте уже не прыгают. Что в моём возрасте готовятся тихо сидеть на лавочке и греться на солнце. А оказалось... — Что оказалось? — Что я ещё никогда так высоко не летал. И не был так счастлив. Анна улыбнулась и снова положила голову ему на плечо. Он поцеловал её в висок. — Я рада, что ты решился и прыгнул в неизвестность, — сказала она. — Я тоже, — ответил Яков. Солнце село. В доме зажглись окна. На веранде было тихо и тепло, и Яков сидел, обнимая жену, и думал о том, что когда-то он боялся перемен. И он пошел на самый большой и самый счастливый риск в своей жизни. И его и Анино позднее счастье было именно тем, ради чего стоило это сделать. КОНЕЦ