Не время для перемен

Июль стоял такой, какой бывает только в их заповедных краях: сухой, медовый, с легкой голубизной неба и тополиным пухом, который лез в открытые двери Садового центра и оседал на горшках с хризантемами. Аня стояла за прилавком, опираясь ладонями на прохладный пластик стойки — на тридцать пятой неделе спина уставала быстрее обычного, — и терпеливо объясняла покупательнице про мультифлору. — Это хризантема шаровидная, — говорила она, перебирая рассаду в кассетах. — Видите, уже заложены бутоны? К сентябрю будет сплошной шар. Ей нужно солнечное место и регулярный полив, но без застоя воды. И прищипнуть верхушку, когда высадите в грунт, — тогда куст будет гуще. Покупательница, молодая женщина с младенцем в слинге, слушала внимательно, кивала, задавала вопросы. Аня отвечала спокойно, обстоятельно, с той профессиональной уверенностью, которая нарабатывается с опытом. На ней было лёгкое льняное платье с отложным воротником — нежно-голубое, свободного кроя, купленное специально на последние недели. Платье красиво сидело на округлившемся животе и открывало загорелые руки. Солнце падало на её плечи, и она вся казалась какой-то умиротворённой, завершённой — как человек, который находится именно там, где должен быть. В дальнем конце зала Яков разгружал коробки с горшками. Он работал без пиджака, закатав рукава рубашки, и время от времени поглядывал в сторону жены — не с тревогой, а с тем спокойным, хозяйским вниманием, которое у него выработалось за последние месяцы. Всё ли у неё в порядке? Не устала ли? Не тяжело ли стоять? Сегодня было всё в порядке. Покупательница попалась вежливая, рассада свежая, день тихий. И тут в дверь вошёл Антон. Яков заметил его сразу. Рука, державшая горшок, на секунду замерла. Антон стоял у порога, щурясь с яркого уличного света, и явно не знал, куда себя деть. За те несколько недель, что прошли с их случайной встречи в ЗАГСе, он, кажется, немного похудел. Усы, которые тогда показались Якову комичными, теперь были аккуратно подстрижены. Пиджак сидел приличнее. Но дело было не в пиджаке. Дело было в выражении лица — растерянном, немного потерянном, как у человека, который долго собирался с духом и наконец решился, но до сих пор не уверен, что его не выгонят. Яков поставил горшок на полку и сделал шаг вперёд. Антон заметил его, замер, и в его глазах мелькнула та самая опаска, которую Яков привык видеть у тех, кто не хочет конфликта. Но он не ушёл. Аня в это время ещё разговаривала с покупательницей. Она заметила Антона краем глаза — и чуть выпрямилась. Не испуганно. Скорее, удивлённо. И когда Яков, уже двинувшийся к бывшему мужу, встретился с ней взглядом, она едва заметно покачала головой: «Не нужно». И добавила — одними глазами, без слов: «Яша, дай ему сказать». Яков остановился. Он не ушёл — просто отступил на шаг и прислонился плечом к стеллажу, скрестив руки на груди. Не угрожающе. Скорее, как человек, который ждёт. И смотрит, чтобы не случилось чего-то из ряда вон выходящего. Покупательница наконец расплатилась, взяла кассету с рассадой и ушла. В Садовом центре стало тихо. Только где-то в подсобке гудел вентилятор. Антон подошёл к прилавку. В руках у него был небольшой бумажный пакет — не подарочный, а обычный, из хозяйственного магазина. Он поставил его на стойку и несколько секунд молчал, глядя не на Аню, а куда-то в угол, где стояли лейки. — Здравствуй, Аня, — сказал он наконец. — Здравствуй, Антон. Голос у неё был спокойный. Не ледяной, не тёплый. Ровный. Как будто она встретила бывшего коллегу, с которым когда-то работала в одной организации, а не бывшего мужа. Антон ещё помолчал. Потом подтолкнул пакет к ней: — Это... вот. Я не знал, что нужно. Продавщица сказала, погремушки — это всегда пригодится. Я взял набор. Там несколько штук... Хорошие. Аня заглянула в пакет и вытащила одну погремушку — деревянную, с цветными бусинами, явно ручной работы. Не дешёвку. Он выбирал. Она повертела её в руках и положила обратно. — Спасибо. Хорошие. Он кивнул. Потом вдруг сказал — быстро, словно боясь, что ему не дадут договорить: — Аня, я знаю, что я... что всё было не так. Я не оправдываюсь. Просто я хотел сказать, что я за тебя рад. Очень рад. Я тогда, в ЗАГСе, увидел тебя и понял... Ты счастлива. И это правильно. Ты всегда заслуживала большего, чем я мог дать. Она слушала. Не перебивала. И когда он закончил, тихо сказала: — Антон, всё в прошлом. Правда. — Я знаю, — он кивнул и наконец поднял глаза. — Я просто хотел, чтобы ты знала. Я не держу зла. И... хорошо, что у тебя всё сложилось. Я рад. Он снова замолчал. Сказать больше было нечего. Антон ещё секунду постоял, глядя на неё — на её живот, на её лицо, на её спокойные глаза, — потом коротко кивнул, пробормотал «счастливо» и быстро пошёл к выходу. У двери он чуть не столкнулся с косяком и скрылся за стеклянной дверью, не оборачиваясь. Аня проводила его взглядом. В этом взгляде не было ни торжества, ни жалости. Скорее — тихое, спокойное понимание. Как будто она закрыла книгу, которую давно прочитала, и поставила её на полку. Яков отлепился от стеллажа и подошёл к ней. — Одно твоё слово, — сказал он негромко, — и этот... этот бывший муж полетит у меня отсюда как... — он замялся, подбирая сравнение. — Как пробка? — подсказала Аня, чуть улыбнувшись. — Я хотел сказать «как дохляк», но пробка тоже подходит. Она покачала головой: — Не нужно. Он больше не придёт. — Уверена? — Уверена. Яков посмотрел на неё, на пакет с погремушками, на дверь, за которой скрылся Антон. — Знаешь что, — сказал он задумчиво, — он, конечно, не самого большого масштаба человек. Но хотя бы понял это. Некоторые так и живут до старости, не понимая. — Антон не плохой, — Аня пожала плечами. — Просто... не мой. И никогда не был моим по-настоящему. — А я? — Яков приподнял бровь. — Ты — мой. Абсолютно. — Вот и славно. Штольман взял пакет с погремушками и скептически заглянул внутрь: — Деревянные. Неплохие, кстати. Ладно, пусть лежат. Верочке пригодятся. — Верочке, — повторила Аня и улыбнулась. — Ты уже зовёшь её Верочкой. — А как иначе? До родов месяц. Пора привыкать. Она погладила живот и вдруг сказала: — Знаешь, я думала, что эта встреча меня взволнует. А мне спокойно. Как будто я сдала старый долг. Или закрыла гештальт. Или просто... выросла. — Ты выросла, — Яков кивнул. — Ты вообще гораздо глубже, чем он. Всегда была. Просто твой бывший муж этого не замечал. А я заметил. — Ты заметил, — согласилась Аня. — Потому что у меня глаз — алмаз. И потому что ты самая красивая женщина в мире. Даже когда рассказываешь про мультифлору. — Мультифлора — это серьёзно, — Аня подняла палец. — Её нельзя недооценивать. Это моя золотая жила. Мультифлора в тренде. — Я никогда не недооцениваю ни мультифлору, ни тебя. Штольман обнял жену — осторожно, чтобы не сдавить живот, — и поцеловал в висок. Где-то в подсобке зазвонил телефон, на улице просигналила машина, вентилятор продолжал гудеть. Обычный июльский день. Обычная жизнь. И где-то в ней, за стеклянной дверью, давно растворился Антон — человек, который когда-то был мужем, а теперь стал просто страницей, которую перевернули и забыли. Аня взяла одну из погремушек, встряхнула. Бусины застучали по дереву — негромко, мелодично. — Красивая, — сказала она. — Верочке понравится, — согласился Яков. — У неё будет хороший вкус. Разумеется в мать. --- В консультации стоял особый дух. Пахло тем особым медицинским запахом, который не спутаешь ни с чем. Очередь была небольшая — пара таких же беременных, одна с совсем маленьким животом, другая, наоборот, на последних неделях, тяжело опиралась на руку мужа. Яков сидел рядом с Аней на жёстком пластиковом стуле и просматривал что-то в телефоне, пока она листала журнал трёхмесячной давности. Обычный будний день. — Штольман! — раздалось из кабинета. Яков поднялся первым, подал Ане руку. Она встала — теперь это было целое дело: живот уже был такой, что приходилось чуть откидываться назад, чтобы удержать равновесие. Он придержал её за локоть, и они вошли в кабинет. Акушерка, Нина Петровна, оказалась именно такой, какой Аня её запомнила по прошлым визитам: дородная, с мощным бюстом, убранным под белый халат, с золотыми серьгами-кольцами и голосом, который, казалось, был слышен в соседнем крыле. Она восседала за столом, как капитан на мостике, и оглядывала пациенток с видом человека, который видел всё и не удивится ничему. — Ну-с, Анна Викторовна, — она кивнула на весы, — давайте-ка сначала взвесимся. Раздевайтесь до лёгкого. Аня сняла сарафан через голову, оставшись в тонком трикотажном платье-комбинации, которое носила вместо нижнего белья на последних неделях. Яков машинально подхватил сарафан, повесил на крючок и без лишних слов опустился на одно колено. Аня, уже привыкшая к этому жесту, оперлась на его плечо и подняла ногу. Он ловко расшнуровал спортивные туфельки на мягкой подошве — сначала левую, потом правую, — снял их и поставил рядом с весами. Нина Петровна, наблюдавшая эту сцену поверх очков, чуть заметно хмыкнула, но ничего не сказала. Аня встала на весы. Нина Петровна подвинула гирьку, замерла и вдруг ахнула: — Матушки мои! Плюс пять килограмм! За две недели! Анна Викторовна, вы с ума сошли? Аня чуть покраснела. — Я... ну, я кушаю. Ребёнок просит. — Ребёнок просит! — Нина Петровна всплеснула руками. — Ребёнок просит грушу или яблочко, а не пять килограммов! Вы что, торты на ночь едите? — Нет, — честно ответила Аня. — Просто... ну, я не знаю. Мне всё время хочется. Особенно молочного. Яков, стоявший рядом, чуть кашлянул в кулак. Он прекрасно помнил, как час назад Аня выпила огромный молочный коктейль с бананом — в кафе через дорогу от консультации. В нем было грамм 700, не меньше. «Яша, ну пожалуйста, — говорила она тогда, глядя на него просящими глазами, — я знаю, что взвешиваться, но так хочется». И он, конечно, не смог отказать. И вот теперь результат — плюс пять кило на весах. — Ребёнку это нужно! — продолжала защищаться Аня, уже с некоторым вызовом. — Она пинается, просит, а потом очень бурно радуется, когда я ем. Вот смотрите! Она взяла руку Якова и прижала к своему животу. Верочка, словно по команде, выдала серию ощутимых толчков — раз, два, три. Аня просияла: — Видите? Она радуется! Нина Петровна закатила глаза к потолку, потом перевела взгляд на Якова: — Папа, ну хоть вы повлияйте на жену! Последние недели, младенец нагуливает вес. Как рожать будете? Есть разница, сколько рожать — три килограмма или четыре! Да он у вас щеками не пролезет! Вы же мужчина, скажите ей! Яков выдержал паузу. Потом спокойно, с тем самым выражением лица, которое Аня про себя называла «инженерным», ответил: — Нина Петровна, я на неё влияю исключительно положительно. А насчёт щёк — если понадобится, протолкнём. У нас техника не подводит. Нина Петровна крякнула, но в глазах у неё мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ну-ну, посмотрим на вас в родах, — проворчала она, берясь за сантиметровую ленту. — Ложитесь, буду измерять. Дальше всё пошло своим чередом: окружность живота, высота дна матки, сердцебиение плода. Верочка вела себя образцово — сердечко билось ровно, как часы. Нина Петровна смягчилась и даже похвалила Аню за то, что та исправно ходит на все приёмы. Но на прощание всё же не удержалась: — И всё-таки, Анна Викторовна, поменьше мучного и сладкого, хорошо? Ребёночку легче будет. Аня пообещала. Яков помог ей одеться, снова опустился на одно колено, зашнуровал туфельки и подал сарафан. Нина Петровна, заполнявшая карту, бросила на них короткий взгляд поверх очков и вдруг сказала — тише, чем обычно: — А муж у вас хороший. Заботливый. Это редкость. — Я знаю, — Аня улыбнулась и взяла Якова под руку. В машине они сначала молчали. Потом Яков, выезжая с парковки, сказал: — Надо было коктейль выпить после взвешивания, а не до. Аня фыркнула: — Я думала, он уже усвоился. — Он усвоился ровно... на пять килограммов. — Яш, ну перестань! — она засмеялась, но смех вдруг оборвался. Яков покосился на неё. Аня сидела, прижав ладонь к губам, и в глазах её стояли слёзы. — Ань? — Я... — она всхлипнула, — я толстая, Яш. Я никуда не влажу. Это платье — единственное, что на меня налезает, и то трещит по швам. Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Я как слон. Я как бегемот. Я не могу остановиться есть, я всё время хочу... А ты такой красивый, еще и бегун... — Аня, — он свернул на обочину и остановил машину. — Посмотри на меня. Она подняла заплаканные глаза. Он взял её за плечи и сказал — негромко, но очень твёрдо: — Ты не толстая. Ты беременная. В тебе растёт наша дочь. Ты самая красивая женщина в мире, и я говорю это не потому, что я твой муж, а потому что это правда. Не налазит платье — купим другое. Хоть десять. Хоть весь магазин. Ты родишь, и всё будет хорошо. Понимаешь? Аня всхлипнула, уткнулась лицом в его плечо и замерла. Прошло несколько секунд. Он гладил её по спине, по волосам, целовал в макушку. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Всю. Целиком. С твоим аппетитом, с твоими коктейлями, с твоими пятью килограммами. Поняла, душа моя? — Поняла, — прошептала Аня. И вдруг замерла. Рука, лежавшая на животе, напряглась. Аня отстранилась от него и прислушалась к себе — к тому, что происходило внутри. Живот на секунду стал каменным, потом расслабился. Она перевела дыхание, и в глазах её — всё ещё мокрых от слёз — мелькнуло что-то новое. Не страх. Скорее, удивление пополам с осознанием. — Яша. — Что? — Кажется, это не просто истерика. Он мгновенно собрался. Никакой паники — только быстрый, точный расчёт: — Схватки? — Да. — Часто? — Нет. Только что была первая. — Интервал? — Я не знаю... минуту назад. Да какой интервал, если только началось. Яков кивнул и завёл мотор. — Едем домой. Сумки у нас собраны, стоят в прихожей. Заберём — и в роддом. — Яш... — Аня выдохнула и откинулась на спинку сиденья. — Сегодня ровно тридцать шесть недель и шесть дней. На сутки не доносила. — Ничего, — он взял её за руку и сжал. — Вера, видимо, решила, что тридцать шесть и шесть — это достаточно. Имеет право. Аня слабо улыбнулась. Машина выехала на проспект и мягко покатила к дому. За окном проплывал июльский город — залитый солнцем, спокойный, ещё не знающий, что сегодня ночью где-то в роддоме родится новая жизнь. А в машине два человека держались за руки и молчали. Всё было готово. И даже молочный коктейль, кажется, был частью какого-то большого, ещё не ясного плана. --- Роддом, с которым Аня заключила контракт на платные роды, оказался именно таким, как она хотела: современным, чистым и на удивление спокойным. Никаких криков из-за стен, никаких переполненных коридоров с каталками — только мягкий свет, приглушённые голоса и неторопливая, почти домашняя атмосфера. Предродовая палата, куда их проводили после оформления, больше напоминала гостиничный номер, чем больничную комнату: большая кровать, фитбол, отдельный душ с тропическим поливом и даже ванна — не казённая эмалированная лохань, а просторная, с гидромассажем. Аня, выскользнув из свободной рубашки, сразу направилась к ванне. Схватки шли с интервалом в десять минут — пока ещё терпимые, но уже требующие сосредоточенности. Она погрузилась в тёплую воду, закрыла глаза и задышала — медленно, размеренно, как учили на курсах. Яков сидел рядом на бортике, держал её за руку и молчал. Он вообще сейчас говорил мало, но каждое его прикосновение, каждый взгляд были полны такого спокойного, уверенного присутствия, что Ане казалось — даже если она забудет, как дышать, он напомнит. Акушерка, принимавшая у них документы, была совсем не похожа на Нину Петровну из консультации. Звали её Елена Борисовна — сухощавая, подтянутая женщина лет сорока пяти, с короткой стрижкой, острыми чертами лица и быстрыми, точными движениями. Она говорила мало, но по делу, и в её манере держаться было что-то военное. Однако, увидев Якова, она на секунду замерла. Всего на секунду — но Аня ревниво заметила. Заметила она и то, как медсестра, заходившая поставить капельницу, бросила на него быстрый взгляд и чуть порозовела. И как санитарка в коридоре обернулась ему вслед. Яков, впрочем, ничего этого не замечал. Он был полностью сосредоточен на жене. Прошло несколько часов. Схватки постепенно учащались, становились сильнее. Аня переместилась из ванны на фитбол, с фитбола — под душ. Яков стоял рядом, держал лейку, направлял тёплую воду ей на поясницу. Когда схватка отступала, она выпрямлялась и слабо улыбалась ему: «Ну что, как тебе роды?» Он отвечал: «Терпимо. А тебе?» Она смеялась и говорила: «Тоже терпимо. Пока». Он целовал её в мокрый лоб и снова брался за лейку. Где-то в середине ночи, когда интервал сократился до пяти минут, Яков вышел в коридор. Дежурный врач с усталым лицом и манерами человека, который привык к тому, что его дёргают по пустякам, — сидела на посту и заполняла карты. Яков подошёл к ней и спросил: — Татьяна Львовна, интервал пять минут. Всё идёт по плану? — По плану, по плану, — ответила она, не поднимая головы. — А раскрытие? Вы будете смотреть? — Будем. Когда понадобится. Яков постоял ещё немного, кивнул и ушёл обратно в палату. Через час он появился снова. — Татьяна Львовна, схватки уже три минуты. Моя жена устала. Может, пора смотреть? Врач подняла на него глаза. В них читалось лёгкое раздражение пополам с профессиональным терпением. — Яков Платонович, я понимаю ваше беспокойство. Но роды — это не конвейер. Всё идёт нормально. Я подойду, когда будет нужно. — Спасибо, — сказал Яков и исчез. Через сорок минут он появился снова. — Татьяна Львовна... — Яков Платонович! — она отложила ручку. — Если вы будете ходить ко мне каждые полчаса, я не смогу заполнить документы. А если я не заполню документы, меня уволят. А если меня уволят, кто будет принимать роды у вашей жены? Яков задумался. — Логично, — признал он. — Тогда вопрос: могу я принести вам чай? Татьяна Львовна несколько секунд смотрела на него, потом неожиданно усмехнулась: — Можете. Чёрный, без сахара. Чай был доставлен через пять минут. Татьяна Львовна сделала глоток и, смягчившись, сказала: — У вашей жены всё хорошо. Роды первые, поэтому долгие. Но она справляется. И вы справляетесь. — Спасибо, — сказал Яков и на этот раз ушёл надолго. К утру Аня уже не смеялась. Схватки шли одна за другой, и она, измученная, но всё ещё собранная, лежала на боку, прижав колени к животу, и дышала — глубоко, шумно, с закрытыми глазами. Яков сидел на краю кровати и держал её за руку. Он больше не ходил к врачу — не потому, что перестал волноваться, а потому что теперь был нужен здесь. Каждую минуту. — Я больше не могу, — прошептала она на очередной схватке. — Можешь, — сказал он тихо, поглаживая её по плечу. — Ты набегала столько километров. Ты восстановилась после операций. Ты построила бизнес с нуля. Какие-то схватки — это ерунда для тебя. Ты справишься. — Ты правда так думаешь? — Я знаю. Аня всхлипнула и сжала его руку. На следующей схватке она уже не говорила, что не может. Она просто дышала. Прошло двадцать два часа с момента первой схватки, когда Аня вдруг открыла глаза и сказала изменившимся голосом: — Яш... кажется, начинается. Он позвал Елену Борисовну. Та пришла, осмотрела Аню и коротко бросила: — Полное раскрытие. Переходим в родзал. Папа, помогайте. В родзале было светло и прохладно. Аня, уже почти без сил, забралась на кресло, и Яков встал у её изголовья. Елена Борисовна надела перчатки, поправила лампу и сказала: — Анна Викторовна, слушайте меня внимательно. Сейчас начнутся потуги. Когда я скажу «тужься» — вы тужитесь. Когда скажу «дыши» — дышите. Всё просто. Готовы? — Готова, — выдохнула Аня. И началось. Это была самая тяжёлая и самая короткая часть родов. Аня тужилась, сжимая руку Якова. Елена Борисовна командовала чётко, спокойно, без лишних слов. Татьяна Львовна стояла рядом, контролируя процесс. Медсестра подавала инструменты. Яков наклонился к Ане и говорил — тихо, только для неё: — Давай, родная. Ещё немного. Ты всё делаешь правильно. Я здесь. Я с тобой. Я тебя люблю. И на очередной потуге, после долгого, пронзительного крика Ани, в зале вдруг наступила тишина. А потом — звук. Тонкий, требовательный, самый прекрасный звук на свете. Верочка закричала. Елена Борисовна подняла её — крошечную, мокрую, красную от натуги, — и Яков увидел свою дочь. Увидел её сморщенное личико, тёмный пушок на голове, сжатые кулачки. И всё — всё, что было до этого, отошло на второй план. — Ну, папаша, — сказала Елена Борисовна, и в её голосе впервые за эти сутки прозвучало что-то человеческое, — принимайте. Дочка ваша. Три килограмма четыреста грамм, пятьдесят один сантиметр. Крупненькая для 37 недель. Яков принял Верочку на руки. Она была лёгкая, почти невесомая, и в то же время — самая весомая ноша в его жизни. Он смотрел на неё и не мог отвести глаз. — Здравствуй, — сказал он тихо. — Здравствуй, Вера Яковлевна. Я тебя очень ждал. Аня, обессиленная, но сияющая, протянула руки, и он осторожно положил дочь ей на грудь. Верочка тут же зачмокала, завозилась, и Аня заплакала — уже не от боли, а от счастья. Яков стоял рядом, положив ладонь на голову жены, и чувствовал, как внутри что-то огромное, светлое распирает грудную клетку. Кажется, это называлось счастьем. Позже, когда всё закончилось — когда Аню перевели в послеродовую палату, а Верочку, осмотренную неонатологом, запеленали и положили в прозрачный кювез рядом с кроватью, — Елена Борисовна, заполнявшая документы, вдруг спросила: — Ну что, Анна Викторовна, Яков Платонович, когда за следующим? Яков, сидевший на стуле у кровати, поднял глаза на Аню. Она устало улыбнулась, но в её улыбке не было ни сомнения, ни страха. — Верочку подрастим — и придём, — сказала она. Яков наклонился и поцеловал её в висок. — Значит, придём, — сказал он. — Я запомнил. --- Когда Верочка наконец уснула — надышавшись, наевшись, нахмурившись напоследок так, будто весь этот новый мир вызывал у неё глубокую задумчивость, — Яков сидел в кресле у окна и смотрел на жену и дочь. Аня спала, положив ладонь на край люльки. В палате было тихо, только часы мерно тикали да где-то в коридоре звучали приглушённые шаги медсестры. За окном был закат — того самого дня, который они встретили вместе, втроём. Яков откинулся на спинку кресла и вдруг поймал себя на мысли, которая ещё год назад показалась бы ему абсурдной. Он вообще не хотел никакого ребёнка. Упаси боже. У него была налаженная жизнь: магазин, мастерская, пробежки по утрам, редкие свидания без обязательств, внуки по праздникам. Всему своё время — так он считал. Дети должны рождаться в молодости, когда есть силы не спать ночами и таскать на себе громоздкие коляски. А в пятьдесят пять самое время пожить для себя. Никаких перемен. Определённо, совершенно точно не время для перемен. Так он думал ровно до того момента, пока не встретил голубоглазую женщину, которую полюбил всем сердцем. И тогда всё, что Яков считал незыблемым, рассыпалось в прах. Он вдруг понял, как отчаянно нуждается во всём, что случилось с ним за эти полгода. Счастливые глаза любимой женщины, румянец на её щеках после пробежки, её голос, когда она рассказывала о растениях, её смех — лёгкий, как будто сам собой вырывающийся. Мягкая округлость растущего живота, который он гладил каждый вечер, чувствуя, как внутри толкается дочь. Трепет ожидания, смешанный со страхом и нежностью. Запах детской присыпки, погремушки, купленные бывшим мужем, колыбелька с электронным укачиванием, молочный коктейль, который обернулся пятью лишними килограммами и истерикой, а потом — первыми схватками. Всё это теперь было его жизнью. И он, Яков, ни за что не променял бы её на прежнюю — спокойную, размеренную, пустую. Верочка во сне причмокнула губами и завозилась, и Яков замер, боясь разбудить. Но она не проснулась — только вздохнула глубоко, как вздыхают люди, которые точно знают, что они в безопасности. Аня, не открывая глаз, чуть улыбнулась во сне и сжала бортик кювеза. Яков посмотрел на них — на жену, на дочь, — и вдруг совершенно отчётливо понял: для перемен — самое время. Просто нужно встретить того самого человека, которому захочешь подарить весь мир. И тогда всё, что казалось невозможным, становится единственно верным. Штольман закрыл глаза и впервые за двое суток провалился в усталый сон — спокойный, глубокий, без сновидений. Впереди были бессонные ночи, кормления по часам, мокрые пелёнки и всё то, чего он когда-то боялся. Но теперь это называлось не «адом с младенцами». Теперь это называлось счастьем.