Анемоны в его объятиях

Чонвон не умеет драться. Это вовсе не предположение, не какая-то случайная догадка и даже не субъективное мнение, которое можно было бы оспорить в пылу спора. Нет. Это просто сухой, абсолютно голый и неоспоримый факт, который намертво впечатан в сознание каждого, кто хоть раз видел его в деле — или не в деле, а где-то рядом с ним. Он слишком мягко, почти по-детски нежно, сжимает свои кулаки, будто испытывает физическую боль от одной только мысли о том, что может причинить дискомфорт даже окружающему воздуху, не то что человеку. И голос у него совсем не громкий и не опасный — совсем не таким голосом пугают хулиганы в дешёвых фильмах, которые показывают поздно ночью по телевизору. Его голос скорее напряжённый, чуть-чуть дрожащий от внутреннего волнения и даже немного испуганный, что совершенно не вяжется с образом спасителя. Поэтому, когда он в очередной раз встаёт между Сону и тремя нависшими над ним, как скалы, старшеклассниками, он просто произносит тихо и неестественно чётко: — Отойдите от него. Пожалуйста. Сами по себе эти слова звучат почти комично для такой серьёзной и по-настоящему опасной ситуации. В них нет ни вызова, ни злости. И всё же Сону чувствует, как его надёжно заслоняет спина младшего — пусть она и не очень широкая, пусть это даже смешно с точки зрения уличной этики, но она есть, и она прикрывает его от этих троих. Чонвон стоит как-то неловко, неправильно, даже немного глуповато. Но главное ведь не в стойке. Главное в том, что он пришёл именно сюда, именно сейчас, не убежал и не испугался. И это одно-единственное «главное» перекрывает все его неуклюжие позы и тихие голоса. Старшеклассники, само собой, смеются. Они смеются громко, не стесняясь, нахально, обнажая неровные зубы. От них противно пахнет жвачкой с резким запахом мяты и дешёвым табачным дымом, которым насквозь пропиталась вся их одежда. — Ой, вы только гляньте на этого, — тянет один, подталкивая локтем товарища. — Подружка прибежала, вся из себя героиня. — Чонвон, ты бы шёл к себе в библиотеку, а? Или у тебя вязание там на спицах заждалось? Слова плюются в лицо, как жёваная бумага, но Чонвон не двигается с места. Он стоит ни шатко ни валко, будто тонкая, но упрямая стена. Сону тем временем чувствует, как ладонь младшего беспокойно ходит по воздуху за его спиной, будто ищет что-то важное, а потом находит — нащупывает пальцы Сону и сжимает их с неожиданной силой. Сжимает так крепко, почти до ломоты в хрупких костях, до белых пятнах на костяшках. И это странно, нелогично успокаивает Сону — потому что физическая боль оказывается хорошим отвлекающим манёвром от того липкого, тошнотворного страха, который холодной волной поднимается откуда-то из живота. — Я сказал, отойдите, — повторяет Чонвон, но теперь его голос вдруг становится низким, грубоватым, почти чужим. В нём неожиданно прорезается что-то острое, чего Сону никогда прежде не слышал за всё время их знакомства. Какая-то твёрдая, неприятная, колючая нота. Парни переглядываются между собой, перебрасываясь немыми вопросами и сомнениями. И — о, чудо — неуверенно, очень медленно отступают назад. Всего на полшага, всего на несколько сантиметров, но это уже отступление. Один из них сплёвывает в сторону какую-то мутную шутку про «цветочки» и «тепличные растения», и они, наконец, разворачиваются и уходят, лениво хлопая друг друга по спинам. Сону выдыхает, выпуская из лёгких тот ужас, который он так долго держал внутри, и только в этот момент осознаёт, что его всего трясёт крупной, неконтролируемой дрожью. — Всё, — едва слышно шепчет Чонвон, резко, даже грубовато разворачивая его к себе лицом. Глаза младшего неестественно блестят в тусклом уличном свете. Видно, как в них отражаются далёкие фонари. Он злой. Но злой он сейчас явно не на Сону, нет, его злость направлена куда-то в пустоту, на тех, кто ушёл. — Всё. Ты как? В порядке? Глупый же вопрос, да. Ты совсем не в порядке. И тут, не дожидаясь ответа, Чонвон делает то, что умеет лучше всего на этом свете — он просто обнимает. Обнимает неловко, всем своим корпусом, почти падая вперёд, утыкаясь носом в макушку Сону. Тёплые руки ложатся на спину, прямо под острые, выпирающие лопатки. Кончики пальцев мягко, рефлекторно гладят позвонки через тонкую ткань идеально белой школьной рубашки. Сону закрывает глаза, пряча лицо где-то в складках одежды Чонвона. Внутри всё равно пусто и отчаянно больно, но от разгорячённого, живого тела младшего исходит приятный, живительный жар, и этот жар постепенно заставляет напряжённые мышцы старшего расслабляться одна за другой — сначала плечи, потом шея, потом спина. — Пойдём ко мне домой, — выдыхает Чонвон ему прямо в волосы, почти неслышно, одними губами. — Мамы не будет сегодня до вечера, так что никто нам не помешает. Сону лишь молча кивает в ответ — потому что его горло сжато так сильно, словно внутри застрял большой колючий ком, и из-за этого не выдавить ни единого звука. Чонвон не отпускает его руку всю долгую дорогу до автобусной остановки. Их пальцы сплетены вместе в тугой замок, ладони потеют от волнения и напряжения, но Сону совершенно не хочется отстраняться. Внутри у него всё ещё дрожит та самая мелкая противная дрожь, и каждый раз, когда мимо них проносится шумная компания парней на велосипедах, он непроизвольно, рефлекторно сжимает ладонь Чонвона ещё сильнее, почти до хруста. — Не смотри на них, — тихо, но настойчиво говорит Чонвон, усаживаясь рядом с ним на двойное сиденье в почти пустом автобусе. — Смотри на меня. Не на этих людей. Только на меня одного. Сону послушно поднимает глаза и смотрит. Чонвон в этом своём напряжении кажется очень красивым — его челюсть жёстко, почти зло сжата, профиль выглядит острее, чем обычно, а глаза стали совсем тёмными, чернильными от ещё не до конца остывшей внутри злости. Но вот их взгляды встречаются — и младший тут же, мгновенно смягчается, будто тает. Уголки его губ приподнимаются в слабой, даже какой-то виноватой кошачьей улыбке. Квартира Чонвона встречает их своим привычным, родным запахом. Это запах чистого стирального порошка с цветочными нотками и — чем-то сладким, витающим в воздухе. Может быть, это ваниль, а может, домашнее печенье, которое пекла мама ещё утром. Сону бывает здесь часто, почти каждый день, но сейчас весь этот знакомый мир вокруг кажется совершенно другим. Слишком тихим, как в библиотеке. Слишком уютным, будто ненастоящим. Почти нереальным после той грязной улицы и тех злых голосов. Чонвон молча ведёт его в свою комнату, не включая яркий, режущий глаза верхний свет, а зажигая только маленькую, тёплую настольную лампу, что стоит на прикроватной тумбочке. — Ты садись вот здесь, — он легко, почти по-дружески толкает Сону в плечо, заставляя того мягко упасть на матрас. — Просто сиди. Я сейчас приду, только одну минутку подожди. Сону послушно садится, обхватывает свои колени руками и слушает, как Чонвон гремит на кухне чашками, звенит ложечками, открывает и закрывает шкафчики. Через минуту тот возвращается уже с двумя большими кружками травяного зелёного чая и надорванным пакетом того самого печенья с шоколадной крошкой, которое Сону любит больше всего на свете. Чонвон аккуратно ставит всё это на пол, прямо рядом с кроватью, а сам садится напротив — ноги скрестив по-турецки, лицо сосредоточенное, серьёзное, без тени улыбки. — Сону, слушай меня, — выдыхает Чонвон глухо, почти про себя. — Мне правда очень страшно. За тебя. Он не упрекает. Он даже не спрашивает того дурацкого, пустого «почему ты просто не даёшь сдачи», потому что давно знает ответ на этот вопрос. Он просто произносит эту фразу как факт. Сону опускает голову ещё ниже, пряча глаза. Его руки всё так же мелко, неприятно трясутся. — Я не знаю, что мне вообще делать, — голос срывается на середине, ломается на высокой ноте. — Они ведь каждый день, понимаешь? Я уже давно привык к этому, давно смирился. Но сегодня… сегодня я вдруг, ни с того ни с сего, подумал: а что, если бы ты не пришёл? — Не договаривай, — резко, почти грубо обрывает его Чонвон и подаётся всем телом вперёд, ловя его за оба тонких запястья. Пальцы у него горячие, даже не горячие — обжигающие, как будто он только что сжимал ими раскалённую кружку. — Не смей. Даже не смей думать о таком. Ты меня слышишь? Он замолкает на несколько долгих, тягучих секунд. Дышит тяжело, будто только что пробежал несколько километров. А потом его сосредоточенное лицо меняется: твёрдая, упрямая решимость проступает в маленькой складке между тёмных бровей. Чонвон наклоняется ещё ближе, почти вплотную, так что их лбы почти соприкасаются, а дыхание путается в воздухе между ними. — Сону, — шепчет он еле слышно, и его тёплое, чуть сладковатое дыхание щекочет чужие губы. — Можно я сделаю одну глупость?