Анемоны в его объятиях

Чонвон не ждёт ответа — или, может быть, просто боится его услышать. Его ресницы опускаются, отбрасывая неровные тени на скулы, и он закрывает последние сантиметры между ними так медленно, будто подходит к краю обрыва. Первый поцелуй получается совсем не таким, каким его показывают в фильмах. В нём нет плавности или заранее отрепетированной грации. Губы Чонвона пахнут шоколадом — той самой жвачкой, которую он жуёт, когда нервничает, и от этого почему-то становится больно и сладко одновременно. Они суховатые, чуть шершавые, и прижаты к губам Сону неловко, под неправильным углом, так что их носы сталкиваются, а Чонвон издаёт сдавленный, испуганный звук где-то в горле. Но Сону не отстраняется. Не может. Не хочет. Внутри у него разливается странное, совершенно новое тепло — не то обжигающее, которое он чувствовал минуту назад от жгучих ладоней на запястьях, а совсем другое. Глубокое, вязкое, растекающееся где-то под рёбрами, в самом центре грудной клетки, где обычно гнездится холод. Это тепло заставляет его собственные веки тяжелеть, а пальцы — вцепляться в рукав чужой толстовки так, будто от этого зависит его жизнь. Чонвон отстраняется первым. Всего на пару миллиметров — ровно настолько, чтобы их дыхание продолжало смешиваться, а между губами ещё теплилась эта хрупкая, почти нереальная связь. — Глупость, — выдыхает он хрипло и морщится, будто от физической боли. — Я же говорил, что это глупость. Прости. Я не должен был без спроса… — Замолчи, — шепчет Сону. Он не узнаёт собственный голос. В нём больше нет той болезненной дрожи, которая была в автобусе и на кухне, но появилось что-то другое — требовательное, почти дерзкое, то, что сам Сону никогда бы в себе не заподозрил. — Ещё раз, — говорит он тихо, чувствуя, как кровь приливает к щекам, к шее, к самым кончикам ушей. — Сделай это ещё раз. Чонвон смотрит на него так, будто видит впервые. В тусклом свете настольной лампы его глаза превратились в две чёрные бездны, зрачки расширены так сильно, что радужка почти исчезла. Он медленно, очень осторожно поднимает руку и касается кончиками пальцев щеки Сону — не ладонью, нет, он словно боится раздавить, боится надавить слишком сильно, хотя Сону вовсе не сделан из стекла. — Ты уверен? — голос Чонвона сел, превратился в шёпот, в котором слышно прерывистое, неровное дыхание. Вместо ответа Сону сам наклоняется вперёд. Во второй раз всё иначе. Чонвон словно понял, что сделал не так в первый раз, — угол другой, губы чуть влажнее, и его левая рука скользит с щеки на затылок, пальцы зарываются в волосы на затылке, нежно, едва ощутимо массируют кожу головы. Это слишком интимно для простого поцелуя, слишком глубоко, слишком по-взрослому, но Сону только сильнее прижимается к нему, всем телом, ища больше тепла, больше этого головокружительного, пьянящего чувства. Поцелуй затягивается. Секунды тянутся резиной, и Чонвон посасывает его нижнюю губу, осторожно, почти невесомо, а потом вдыхает сквозь зубы воздух, будто только что нырнул в ледяную воду. — Сону, — его голос низкий, совсем чужой. — Нам нужно остановиться… — Не хочу... Не останавливайся... Сону не думает о том, что говорит. Или, может быть, впервые в жизни думает — абсолютно ясно, кристально честно, без привычного вороха «а что подумают другие» и «а правильно ли это». Плевать. После сегодняшнего вечера, после различных грязных слов, сказанных ему прямо в лицо, он имеет право быть эгоистом хотя бы один раз. Чонвон издаёт странный, полузадушенный звук — что-то между смешком и стоном, — и его руки наконец-то перестают быть такими осторожными. Он толкает Сону в плечи, заставляя того опрокинуться на спину, нависает сверху, опираясь на локти и стараясь не придавить слишком сильно, хотя это почти невозможно — разница между ними есть, и она чувствуется именно сейчас сильнее, чем когда-либо прежде. Свет лампы теперь падает на профиль Чонвона, выхватывая линию челюсти, тёмные длинные пряди, которые упали на лоб. Сону смотрит на него снизу вверх и думает: «Боже, какой же он красивый. Почему я не замечал этого раньше? Почему я замечал только его доброту, только его объятия, но не то, как он выглядит, когда хочет меня?» — Ты не представляешь, — выдыхает Чонвон ему в губы, целует уголок рта, скулу, дрожащее веко, — как долго я хотел это сделать. Как долго я смотрел на тебя и не мог. Думал, что ты никогда не захочешь. Думал, что я тебе противен. — Глупый, — Сону кладёт ладони ему на щёки, большими пальцами проводит по высоким скулам. — Ты самый хороший человек, которого я знаю. — Это ты хороший. Чонвон опускается ниже, целует шею — в то самое место, где однажды чужие пальцы сжимали слишком сильно, оставляя синяки, похожие на лепестки. Он целует осторожно, бережно, словно пытается залечить поцелуем каждое чужое прикосновение, стереть боль, заменить её своей — тёплой, бережной, почти жертвенной нежностью. Сону стонет — тихо, закусывая губу, потому что это слишком. Слишком много чувств для одного вечера, слишком много ощущений, слишком мало воздуха, но он не хочет, чтобы Чонвон останавливался. Ни за что на свете. — Раздень меня, — шепчет он и сам пугается собственной смелости. Чонвон замирает. Поднимает голову, смотрит в глаза долгий, тяжёлый взгляд, и в этом взгляде — вопрос, разрешение, мольба и обещание одновременно. — Ты уверен на все сто? — спрашивает он серьёзно, и Сону видит, как дрожит его нижняя губа. Не от страха. От желания, которое он сдерживает из последних сил, потому что для него Сону всегда был важнее собственных хотелок. — На все двести, — кивает Сону и тянет толстовку Чонвона вверх. Пуговицы школьной рубашки Сону расстёгивает дрожащими пальцами, слишком медленно, потому что мелкая моторика отказывается слушаться, когда нервы натянуты до предела. Чонвон помогает — накрывает его ладони своими, направляет, смеётся тихо и виновато, когда застревает последняя пуговица в тугой петле. — Тут помощь нужна, — бормочет он, мягко отодвигает руки Сону и справляется сам за секунду. Рубашка летит на пол, следом — футболка Чонвона, и Сону впервые видит его вот так. Без слоёв одежды, без защиты. Свет лампы золотит гладкую кожу на плечах, очерчивает ключицы, скользит по едва заметным мышцам пресса — не рельефным, не накачанным, просто тем, что есть у любого парня, который иногда заходит в спортзал, но не делает из этого культа. — Не смотри так, — шепчет Чонвон и отворачивается, неловко утыкаясь носом в чужое плечо. — Смущаюсь. — Ты красивый, — Сону проводит пальцами по его спине, чувствуя под подушечками каждый позвонок, каждую впадинку. — Это ты красивый, — глухо возражает Чонвон, наконец поднимая взгляд. — Ты даже не представляешь, насколько. Всегда был красивым. Даже когда не улыбался. Даже когда плакал. Ты — самый красивый человек, которого я когда-либо видел вживую. Он говорит это так уверенно, так абсолютно искренне, что Сону верит. Впервые за долгое время он смотрит на себя чужими глазами и понимает, что его тонкая талия — не повод для насмешек, а изгиб линии, которую хочется обводить пальцами снова и снова. Что его мягкие черты — не «девчачьи», а просто нежные. Что то, как он двигается, — не «неестественно», а плавно, как вода, как стебель цветка на ветру. И этот цветок — анемон — сейчас раскрывается под чужими ладонями, позволяя трогать себя, гладить, целовать каждый миллиметр обнажённой кожи. Чонвон раздевает его бережно, почти медитативно. Сначала брюки — медленно, сантиметр за сантиментом стягивает с бёдер, пальцы скользят по бокам, слегка щекочут, и Сону приходится закусить губу, чтобы не рассмеяться. Потом носки — Чонвон стаскивает их с какой-то дурацкой торжественностью и отбрасывает в сторону, будто избавляется от чего-то главного. Остаются только трусы — тонкий хлопок, тёмно-синий, который Сону выбрал сегодня утром, даже не думая о том, что кто-то увидит его в таком виде. — Можно? — шепчет Чонвон, касаясь пальцами резинки. Сону кивает, не в силах вымолвить ни слова. У Чонвона тёплые ладони. Это Сону знал и раньше, но сейчас это знание переворачивается внутри и обретает новый, почти сакральный смысл. Потому что тёплые ладони Чонвона скользят по его животу, по бёдрам, по внутренней стороне ног, и везде, где они проходят, остаётся огненный след. — Ты дрожишь, — замечает Чонвон, отрываясь от поцелуев на ключицах. — Это хорошая дрожь, — выдыхает Сону и тянет его за плечи вниз, чтобы снова целовать, чтобы чувствовать его дыхание, его вес, его желание — такое же сильное, как у самого Сону. В шкафчике на тумбочке находится маленький тюбик лубриканта, и Сону старается не думать о том, для чего Чонвон его купил, и представлял ли он его, когда брал это с полки в аптеке, сжимая коробочку в потных ладонях и молясь, чтобы кассирша ничего не заподозрила. Сейчас это неважно. Важно только то, как Чонвон смотрит на него снизу вверх, когда оказывается у него между ног с нежными оральными ласками. Как он спрашивает «можно?» каждый раз, прежде чем коснуться по-новому. Как его пальцы, смазанные прохладным гелем, осторожно проникают внутрь — сначала один, потом два — и как он шепчет «тебе больно? Скажи, если больно» с таким искренним ужасом в голосе, будто от этого зависит его жизнь. Больно. Но не настолько, чтобы остановиться. Скорее непривычно, странно, и Сону прижимает ладонь ко рту, чтобы не застонать слишком громко, но Чонвон убирает его руку. — Не закрывайся, — просит он. — Хочу слышать тебя. Хочу знать, что тебе хорошо. — Хорошо, — выдыхает Сону, и это правда. Лучше, чем хорошо. Это — первый раз в его жизни, когда кто-то трогает его не для того, чтобы сделать больно. Когда каждое прикосновение говорит «ты нужен», «ты важен», «я ни за что на свете не дам тебя в обиду». Чонвон тянется к нему, накрывает собой, снова целует — глубоко, медленно, так, что у Сону темнеет в глазах и кружится голова. — Смотри на меня, — команда мягкая, но не терпящая возражений. — Всё время смотри на меня. Они двигаются вместе — сначала медленно, неуверенно, ища ритм, притираясь друг к другу, как два куска пазла, которые наконец-то нашли своё место. Сону вцепляется в плечи Чонвона ногтями, оставляя полумесяцы на коже, и тот только сильнее прижимает его к себе, зарываясь лицом в изгиб шеи, шепча туда что-то бессвязное — «хорошо», «не могу», «как же я тебя люблю», — и последнее слово пробивает Сону насквозь, отзываясь глухой болью в солнечном сплетении. Никто никогда не говорил ему этих слов. Никто не произносил их вот так — хрипло, отчаянно, на выдохе, словно это единственное, что способно спасти от удушья. Ритм учащается. В комнате слышно только их дыхание, влажные звуки поцелуев и тихие стоны, которые Сону уже не пытается сдерживать. Потому что Чонвон просил не прятаться. Потому что рядом с ним можно быть настоящим. Кульминация наступает внезапно — для обоих. Сону выгибается на постели, зажмуривается, и перед глазами взрываются белые вспышки, а Чонвон падает сверху, тяжело дыша, весь мокрый от пота и дрожащий крупной, конвульсивной дрожью. Они лежат так несколько минут — сплетённые, липкие, уставшие до невозможности. Чонвон первым приходит в себя, поднимает голову и смотрит на Сону испуганно-виноватым взглядом. — Я тебя не раздавил? Сону смеётся — впервые за этот долгий, страшный день. Смеётся звонко, легко, и смех вырывается из груди сам, без спроса, стирая последние остатки того липкого страха, который сидел в нём с самого утра. — Нет, — качает он головой, проводит пальцами по влажной щеке Чонвона. — Ты легче пёрышка. — Врун, — фыркает Чонвон, но улыбается — широко, тепло, по-настоящему, и в углах его глаз собираются маленькие морщинки. Он скатывается на бок, притягивает Сону к себе, укутывает в одеяло и в собственные руки, целует в макушку. — Останешься на ночь? — Ты же знаешь, что да, — бормочет Сону, пряча лицо в тёплой ложбинке между шеей и плечом. — Хорошо, — Чонвон выдыхает, наконец расслабляясь полностью, и его сердце бьётся ровно-ровно под сердцем Сону. Сквозь запотевшее окно пробиваются первые, ещё робкие лучи уличных фонарей, и в их жёлтом свете комната кажется похожей на аквариум — тёплый, безопасный, отдельный от всего остального мира. За его пределами всё ещё есть те трое, есть школа, есть злые слова и цепкие пальцы. Но внутри, здесь, в этом маленьком пространстве, где пахнет зелёным чаем, шоколадным печеньем и двумя спутанными телами, существует только они. И это «только они» оказывается важнее всего остального на свете.