Just us

      Три дня после выхода из Третьего порта море было серым и тяжёлым.       Шторм ушёл, но оставил корабль в таком состоянии, когда всё ещё держится и именно поэтому страшно. Если бы мачта сломалась, если бы борт разошёлся, если бы половину людей смыло, всё стало бы проще: считай мёртвых, латайте, что осталось, и плыви дальше. А здесь корабль выжил слишком хорошо. Он продолжал идти, но каждая доска теперь скрипела иначе. Смола в трещинах не успела просохнуть, и на солнце от неё тянуло густым сладковатым запахом, смешанным с мокрой солью, тухлой водой из трюма и человеческим телом, которое несколько суток подряд почти не спало.       На палубе всё ещё оставались следы шторма, сколько бы их ни скребли.       Вода вымыла кровь не полностью, в щелях между досками темнели старые бурые полосы, и когда солнце нагревало дерево, запах железа снова поднимался наверх, канаты после солёной воды стали жёсткими, будто внутри них засох песок. Если брать их голыми руками слишком резко — кожу сдирало слоями. У многих ладони уже были в трещинах, под ногтями — чёрная грязь и смола, а на костяшках — корки от воспалённой кожи.       Люди ходили медленнее. Матросы поднимали бочки плечом, тяжело выдыхая сквозь зубы. Кто-то кашлял по утрам так, будто лёгкие решили выйти наружу. У двоих после холодной воды началась лихорадка, и Эмили орала на них почти силой заставляя пить горький настой из какой-то вонючей травы, которую она сушила прямо над лампой в своей тесной каморке.       Они шли через рифы.       Это решение принадлежало Андреа, и никто не спорил с ней открыто, но корабль чувствовал страх. Даже дерево будто знало, что под водой теперь слишком близко камень.       Восточный пролив начали перекрывать ещё неделю назад. Сначала слухами, потом патрулями, потом двумя повешенными на входе в порт, которых оставили болтаться на солнце до тех пор, пока чайки не выклевали одному глаза. Через пролив теперь шли только дураки, военные или слишком богатые купцы, у которых хватало денег откупаться на каждом посту.       Андреа выбрала рифы.       Это значило медленный ход, постоянные проверки глубины и людей на носу почти круглые сутки. Матрос с длинным шестом стоял впереди, широко расставив ноги, и опускал дерево в воду снова и снова, ловя дно раньше, чем корабль вспорет себе брюхо.       — Пять саженей! — доносилось с носа.       Плеск.       — Четыре!       Даг сразу поднимал голову.       — Руль левее! Медленно, блять, медленно!       Лили подхватывала уже громче:       — Давай-давай-давай!       Штурвал тяжело скрипел под руками Андреа.       Она стояла у него почти всё время и вот это пугало людей сильнее всего, потому что раньше Андреа двигалась по кораблю как зверь по своей территории — везде сразу. Могла через минуту оказаться у носа, потом в трюме, потом на реях, потом уже орать на кого-то у камбуза. Она держала корабль голосом, кулаками, взглядом, постоянным движением, даже когда молчала — чувствовалось, что она здесь, рядом, видит всё.       Теперь она будто застряла у штурвала.       Часами.       Иногда с сигарой в зубах, давно потухшей. Иногда под дождём, не замечая воды на лице. Иногда просто стояла, опираясь ладонью о мокрое дерево, и смотрела вперёд так неподвижно, что казалась вырезанной из тёмной старой доски вместе с кораблём.       Лили взяла на себя почти половину управления. Именно она теперь проверяла смены, следила за помпами, гоняла молодых за плохо закреплённые снасти и орала на тех, кто ленился чистить палубу. И Лили справлялась. Хорошо справлялась.       Но она не была капитаном.       Все это чувствовали.       На корабле вообще очень быстро чувствуют слабину, даже если никто не произносит это вслух. Тут люди живут слишком тесно, спят рядом, жрут рядом, справляют нужду в одну дырку над водой, слышат чужой храп, чужие стоны не только во сне. Любое изменение начинает вонять раньше, чем становится видимым.       Матросы начали нервничать. Молодые бросали взгляды на корму слишком часто. Старшие делали вид, что ничего не замечают, но сами говорили полушёпотом. Даже смех стал другим — короче, суше, будто люди проверяли, безопасно ли ещё шуметь.       Карло стал раздражительным. Несколько раз чуть не полез в драку из-за мелочи. Один раз разбил молодому губу за плохо закреплённый ящик и даже не пошутил потом. Даг, наоборот, ушёл в себя ещё сильнее — сидел над картами, считал припасы, перепроверял маршрут по десять раз, потому что когда капитан начинает молчать, кто-то должен думать громче.       Миранда замечала всё.       Она вообще начала замечать слишком много с тех пор, как перестала быть просто грузом в каюте.       Она почти научилась двигаться по палубе без того, чтобы цепляться за всё подряд. Почти научилась чувствовать качку раньше, чем корабль уйдёт из-под ног. Научилась не смотреть вниз, когда волна бьёт в борт, даже руки её начали меняться — кожа на ладонях больше не была гладкой: щётка, ведра, мокрые канаты оставили на пальцах тонкие жёсткие полосы.       Иногда Андреа спрашивала про кисть всегда одинаково низким голосом без интонации.       — Как рука?       Миранда отвечала:       — Лучше.       — Покажи.       Она показывала. Пальцы уже сгибались нормально, только сустав всё ещё опухал к вечеру.       Андреа смотрела несколько секунд, кивала и отворачивалась. Никакой нежности, но и никакого равнодушия.       Это было вроде хорошо, потому что Миранда начала понимать: для Андреа забота выглядит именно так.       На третий день рифы стали ближе.       Это чувствовалось даже без команды с носа. Вода изменилась. Из глубокой серой она стала мутно-зелёной, местами почти прозрачной, и тогда под кораблём проступали тёмные спины камней. Волны над ними ломались коротко, зло, с белой пеной. Иногда слышался далёкий глухой удар, когда вода билась о скрытый под поверхностью риф.       Корабль шёл слишком медленно для людей, привыкших к скорости.       Это тоже раздражало.       Матросы работали молча. Кто-то сидел на бухтах канатов и точил нож просто чтобы занять руки. Кто-то жрал сушёную рыбу, морщась от запаха. У камбуза воняло старым жиром и мокрой золой.       Миранда шла вдоль палубы с пустым ведром для Эмили, когда услышала Карло и Дага. Они стояли у запасной реи, закреплённой после шторма. Карло сидел на свернутом канате, широко расставив ноги, и ковырял ножом засохшую смолу с ладони. Даг стоял рядом с картой в руках. Оба говорили тихо, но на корабле тишина разносит слова лучше крика.       — Последний раз такое было после Винтур, — пробормотал Карло, стряхивая пепел в воду.       Даг даже не поднял головы.       — Нет.       — Да ладно тебе.       — После Винтур был праздник.       Карло тихо хмыкнул.       — Ну да. Она тогда три дня бухала, дралась и трахалась так, будто решила пережить сразу всю жизнь.       — Именно, — сухо сказал Даг. — А сейчас посмотри на неё.       Карло помолчал.       Море ударило в борт и где-то наверху скрипнула снасть.       — Капитан выглядит совсем плохо, — сказал он наконец. — Если так дальше пойдёт — кто-нибудь начнёт творить херню.       Даг тяжело вздохнул.       — Она потеряла людей.       — Мы все потеряли.       — Она капитан, Карло.       — Вот именно.       На секунду стало тихо и Карло провёл ладонью по лицу и усмехнулся без веселья.       — Много бы отдал, чтобы снова увидеть ту наглую мелкую тварь, какой она была в двадцать.       Даг резко скривился.       — Нет. Тогда всё было отвратительно.       Карло негромко рассмеялся.       — Зато весело.       — С ней невозможно было работать. Она кидалась на всё, что двигалось.       — Ага, — Карло затянулся. — Помнишь, как она сломала нос тому капитану из шестнадцатого?       — Какому именно?       Карло задумался.       — Справедливо.       Даже Даг фыркнул.       Миранда пошла дальше, потому что слишком быстро задерживаться было опасно. На корабле подслушивание могло стоить дороже, чем сказанное вслух. Она поднялась к Эмили, отдала ведро, выслушала короткое «оставь там» и почти не поняла, что ответила. В голове уже вертелось имя.       Винтур.       Анна Винтур.       Миранда знала это имя ещё до того, как поняла, что такое настоящая морская торговля. Его произносили в домах тихо, но не потому что боялись суеверий. Боялись памяти. Винтур была не пираткой из дешёвых баек, не пьяной женщиной с ножом и командой голодранцев. Она была силой. Десятилетиями — силой. Перекрывала порты, останавливала караваны, брала золото за проход, убивала капитанов, которые пытались спорить. Иногда — своих, если те приносили ей меньше пользы, чем она хотела.       Купцы ненавидели её. Правители делали вид, что презирают, а на самом деле считались.       Миранда помнила, как первый муж, Эдвард, читал за завтраком письма из восточных контор. Бумага шелестела в его руках, кофе остывал, а лицо становилось всё более серым. «Она снова взяла два судна». «Она требует плату за безопасный проход». «Страховщики подняли цену». «Порт закрыт». «Груз задержан». Тогда их дом стал сильно беднее из-за нападения Винтур и это чувствовалось в счетах, в переговорах, в ночных разговорах за закрытыми дверьми.       А потом Винтур исчезла.       Не умерла публично. Не была повешена. Не сгорела на корабле перед свидетелями.       Просто пропала.       Сначала это напугало всех ещё сильнее. Люди ждали, что она вернётся, что ударит туда, где её меньше всего ждут, что это ловушка, что молчание хуже нападений.       Но шли месяцы.       Корабли проходили. Порты открывались. Цены падали. Моря стали свободнее.       И торговые дома начали богатеть так быстро, будто кто-то снял руку с их горла.       Дом Эдварда восстановился и поднялся ещё выше именно тогда. Его суда пошли дальше, чаще, смелее. Он заключал сделки, которые раньше были бы безумием. Деньги текли в дом густо и спокойно, потом появились новые склады, новые люди, новые связи. Миранда тогда ещё не думала о том, сколько чужих смертей стоит за словами «рынок стабилизировался». Она думала о детях, о платьях, о доме, о том, как Эдвард кашляет по ночам всё сильнее.       Он умер от туберкулёза через некоторое время с кровью на платках, с жаром, от которого простыни приходилось менять дважды за ночь, с запахом лекарств, уксуса и больного тела. Богатство не спасло его. Оно только сделало смерть чище и дороже.       Миранда остановилась у борта, где ветер тронул её волосы. Где-то внизу вода шуршала о корпус, рифы были близко, и море здесь звучало иначе — не широким дыханием, а множеством мелких шёпотов, будто под водой кто-то точил ножи о камень.       Она увела взгляд к штурвалу.       Андреа стояла там одна.       Лили была у носа, спорила с матросом о глубине. Даг снова склонился над картой. Карло проверял реи. А Андреа держала штурвал одной рукой и смотрела вперёд так неподвижно, будто всё, что было позади неё, уже перестало существовать.       Миранда попыталась совместить в голове два образа.       Анна Винтур — женщина, перед которой дрожали порты.       Андреа — эта молодая капитан с разбитыми руками, с больной ногой, с сигарой, которую забывала курить, с тёмными глазами, в которых за последние дни стало слишком много тишины.       Карло сказал: двадцать.       В двадцать она уже убила Винтур? И после этого пила, дралась, смеялась, ломала носы и была «наглой девчонкой»?       Миранда не могла представить и именно поэтому хотела узнать не как сплетню, оружие или способ выжить.       Просто узнать.       Кем была Андреа до того, как стала вот этим человеком у штурвала? Что должно было случиться, чтобы человек в двадцать лет убил чудовище морей, а через семь лет стоял на палубе так, будто каждое слово стало слишком тяжёлым?

***

      Ночь на корабле никогда не была по-настоящему тихой.       Даже сейчас, когда ветер лёг и море только лениво билось о борта, вокруг продолжала жить та особая корабельная жизнь, которая не умеет останавливаться полностью. Где-то наверху хлопала плохо натянутая снасть, в трюме что-то тяжело перекатилось с глухим ударом, скрипели мокрые доски. Кто-то кашлял во сне так надрывно, будто сейчас выплюнет лёгкие прямо на палубу. От камбуза тянуло кислым жиром, дымом и старой рыбой.       Миранда стояла перед дверью каюты Андреа и чувствовала, как корабль дышит вокруг неё.       Слишком поздно для разговоров, но сон всё равно не приходил.       Книга лежала у неё на коленях почти час, пока она сидела у фонаря возле пустых бочек и перечитывала некоторые строки снова и снова, уже не понимая, зачем. Слова расползались в голове тяжёлой липкой грязью. Некоторые фразы злили. Некоторые вызывали стыд. Некоторые почему-то напоминали Андреа так сильно, что от этого становилось не по себе.       Она долго убеждала себя подождать до утра, потом поняла, что всё равно придёт.       Миранда тяжело вздохнула и подняла руку.       Постучала.       Ничего.       Только скрип корабля.       Она уже почти решила уйти, когда за дверью что-то глухо ударилось — будто кто-то спросонья задел ногой ножку стула — потом послышалось короткое невнятное ругательство, шаги, и замок щёлкнул.       Дверь открылась.       Андреа стояла босиком, сонная и явно раздражённая тем, что мир продолжил существовать без её разрешения.       Рубашка на ней была мятая, тёмная, расстёгнутая слишком низко, будто она просто рухнула спать не раздеваясь до конца. Один рукав закатался почти до локтя. Волосы спутались сильнее обычного и падали на лицо неровными прядями. На щеке остался красный след от складки подушки.       И, морщась от света фонаря в коридоре, Андреа почти по-детски тёрла глаза костяшкой пальца, пытаясь проснуться.       Миранду это почему-то увлекло сильнее, чем должно было, потому что капитан, которая вечно казалась вырезанной из мокрого дерева, канатов, соли и злости, сейчас выглядела просто человеком, которого вытащили из сна.       Андреа щурилась и несколько секунд она просто пыталась сфокусировать взгляд.       — Что случилось?       Голос был низкий, сонный, ещё не успевший стать жёстким и вот тут Миранда неожиданно почувствовала что-то опасно похожее на вину, будто вторглась туда, куда не должна была.       Она опустила взгляд и сразу пожалела об этом.       Рубашка снова была распахнута слишком сильно. Ключицы. Тёмная кожа, покрытая старыми шрамами. Полоса бинта под тканью на боку. Живот. Следы чужой жизни на теле человека, который сейчас даже не пытался выглядеть капитаном.       Миранда слишком резко отвела глаза.       Андреа заметила и тяжело вздохнула, уже раздражённее:       — Я не собираюсь стоять тут всю ночь и ждать, пока ты соизволишь выдавить слова.       Миранда моргнула.       — Я думала, ты не спишь…       — Уже нет, — перебила Андреа. — Ближе к делу.       Миранда поджала губы, но всё же протянула книгу.       Андреа уставилась на неё несколько секунд, будто предмет был лично виноват в происходящем.       — И нахера она мне?       — Я прочитала.       Андреа моргнула. Хмуро посмотрела сначала на книгу, потом на Миранду.       Что-то в её лице чуть изменилось — не удивление даже, а короткая попытка окончательно проснуться и понять, о чём вообще разговор.       — Ладно. И?       Миранда растерялась.       Она сама почувствовала, как выражение лица у неё меняется, как старая привычная собранность даёт трещину. Она ожидала другого. Не знала, чего именно, но не этого пустого прямого вопроса.       — Разве… — начала она. — Разве ты не этого хотела?       Андреа чуть приподняла бровь, но в её глазах не было насмешки.       — Чего?       — Чтобы я прочитала.       — Я хотела, чтобы ты прочитала, — сказала Андреа. — Ты прочитала. Дальше что?       Миранда не ответила, потому что вдруг поняла: Андреа не собиралась делать из этого сцену. Не собиралась торжествовать или принимать покаяние, как священник. Не собиралась говорить ей, что теперь она поняла достаточно или не поняла ничего.       Она просто спрашивала и от этого внутри стало только хуже.       Миранда отвела взгляд, пытаясь собраться, и заметила движение.       Вахтовик стоял в нескольких шагах, у лестницы на палубу. Молодой, худой, с лицом человека, которому ещё слишком интересно чужое горе. Он делал вид, что проверяет канат, но верёвка у него в руках давно не двигалась. Глаза были приклеены к ним, рот чуть приоткрыт.       Он пытался слушать.       Андреа проследила за взглядом Миранды и устало закатила глаза, будто этот парень был последней каплей в длинном списке человеческого идиотизма.       Она высунулась из дверного проёма.       — Эй.       Парень вздрогнул.       — Капитан, я прос—       — Если будешь дальше глазеть, — сказала Андреа ровно, — я тебе глаза выколю и заставлю Карло бросить их в рагу и скормить тебе.       Парень побледнел.       — Да, капитан.       — Иди на нос. Проверь крепёж у третьего блока.       — Сейчас?       Андреа медленно посмотрела на него. Парень сглотнул.       — Да, капитан.       Он ушёл быстро, споткнулся о бухту каната, едва не упал, выругался себе под нос и исчез в темноте палубы.       Андреа втянула голову обратно, провела ладонью по лицу и выдохнула так, будто вместе с воздухом пыталась вытолкнуть из себя остатки сна.       — Заходи.       Миранда посмотрела на неё.       — Я могу зайти завтра.       Андреа закрыла глаза на секунду.       — Ты уже разбудила меня. Уже стоишь тут и смотришь так, будто сейчас сама себя на виселицу поведёшь. Иди сюда и перестань заёбывать меня бесполезными вопросами.       Она отступила и Миранда всё же вошла.