Just us

      Андреа ничего больше не сказала.       Только прошла через каюту, зажгла лампу и тяжело опустилась на койку так, будто позвоночник у неё был не из костей, а из старых ржавых гвоздей. Доски под матрасом глухо скрипнули. Корабль качнулся на волне, и лампа под потолком медленно повела жёлтым светом по стенам, по столу, по бутылке у ножки койки, по мокрому плащу, брошенному в углу.       В каюте стоял тяжёлый запах.       Смола, мокрая древесина, табак и ещё человеческое тепло, то густое ночное тепло тесного помещения, где кто-то долго спал в одежде и слишком редко открывал окно.       Миранда осталась у двери с книгой в руках. Она вдруг очень остро почувствовала, что пришла не вовремя, что вообще не должна была приходить, что нормальные люди не будят уставших капитанов посреди ночи ради разговоров о чувствах и книгах, но уйти теперь было поздно.       Андреа подняла на неё мутный взгляд из-под ресниц и коротко махнула рукой в сторону стула.       — Да садись уже. Чего застыла.       Голос был хриплый, низкий, ещё сонный и в нём не было привычной резкости — та пока не успела вернуться вместе с бодростью.       Миранда медленно подошла и села на стул, который качнулся под ней. Она осторожно положила книгу на стол, пальцами разгладила обложку просто чтобы занять руки.       Тишина сразу стала слишком заметной.       Снаружи корабль жил своей ночной жизнью. Наверху где-то глухо ударила плохо закреплённая снасть. Кто-то кашлянул — долго, с мокрым хрипом. Волна тяжело прошлась вдоль борта, и дерево ответило протяжным скрипом, будто корабль ворочался во сне.       Андреа откинулась затылком к стене и закрыла глаза.       — Ненавижу тишину, — пробормотала она.       Миранда посмотрела на неё.       — Ты уже говорила.       — Значит, плохо дошло.       Она потёрла лицо ладонью медленно и устало, потом снова уронила руку на колено.       — Ну?       — Что «ну»?       — Ты припёрлась ко мне после отбоя с таким лицом, будто собралась либо исповедоваться, либо убивать меня книгой. Давай быстрее.       Миранда чуть нахмурилась.       — Я не знаю, как начать.       — Ртом обычно.       — Андреа.       — Что? Я серьёзно. Говори уже.       Миранда отвела взгляд. Лампа качнулась снова, и тень от её ресниц дрогнула на щеке.       — Я хотела кое-что спросить. Но… не уверена, что это хорошая идея.       — Среди ночи вообще мало хороших идей.       — Я серьёзно.       — И я.       Андреа приоткрыла один глаз, посмотрела на неё несколько секунд и тяжело выдохнула через нос.       — Господи, да что с тобой. Ты выглядишь так, будто сейчас сама себе приговор зачитывать начнёшь.       Миранда неожиданно тихо усмехнулась почти против воли.       Андреа сразу ткнула в неё пальцем.       — Во. Уже лучше. А то сидишь как вдова у свежей могилы.       — Я просто не хочу опять всё испортить.       После этих слов Андреа помолчала немного, потом медленно провела языком по зубам изнутри щеки и посмотрела на Миранду внимательнее.       — Ты слишком цепляешься за то, чего между нами нет.       Сказано было грубо, но не холодно, скорее… прямо.       — Просто спроси уже. Обещаю, за борт не выкину.       — Очень обнадёживает.       — Я сегодня вообще добрая. Пользуйся.       Миранда ещё секунду колебалась. Потом тихо сказала:       — Почему для тебя… рабство настолько важно?       Андреа не ответила сразу.       Корабль качнуло чуть сильнее. За стеной что-то перекатилось в трюме с тяжёлым глухим стуком.       — Вот у тебя дети, — сказала она наконец.       Миранда почувствовала, как внутри что-то мгновенно сжалось.       Андреа смотрела уже на неё.       — Хотела бы, чтобы их били?       — Нет.       — Продавали?       Миранда побледнела.       — Нет.       — Трогали, когда им страшно? Использовали, когда они не могут сказать «нет»? Заставляли благодарить за то, что сегодня их не забили до смерти?       — Прекрати.       Слово вырвалось раньше, чем Миранда успела его обдумать.       Андреа замолчала и в каюте снова слышалось море.       Миранда сжала руки так, что заболели пальцы. Перед глазами слишком быстро мелькнули лица девочек — не нынешние, повзрослевшие упрямо и резко, а маленькие: сонные, тёплые, прижавшиеся к ней после грозы. Кэссиди, которая не хотела спать без света. Кэролайн, которая молчала, но держалась за её рукав до белых костяшек.       Андреа смотрела на неё внимательно без сожаления с какой-то жёсткой точностью.       — Вот, — сказала она тише. — В этом и суть.       Миранда не ответила.       — Никто не хочет этого для своих, — продолжила Андреа. — Ни одна мать. Ни один брат. Ни одна сестра. Никто не хочет проснуться и знать, что твоё тело — не твоё. Что если кто-то сегодня решил, значит, сегодня так и будет. Что если ты орёшь — тебя бьют, если молчишь — считают удобной.       Она говорила всё так же тихо. Без красивой злости. Почти устало.       — Никто не хочет быть вещью, Миранда.       Имя прозвучало резко, хотя сказано было без издёвки.       — Но людей всё равно делают вещами. Каждый день. В портах. В домах. На кораблях. В чистых комнатах, где пахнет цветами, и в подвалах, где пахнет мочой и кровью. И все вокруг находят способ объяснить, почему это нормально.       Миранда долго смотрела на книгу.       — Не все, — сказала она.       Андреа усмехнулась.       — Нет. Не все. Некоторые просто молчат.       Это ударило точнее, чем если бы она повысила голос.       Миранда медленно подняла взгляд.       — Ты тоже применяешь насилие.       Андреа кивнула почти сразу.       — Да.       Миранда ожидала возражения, ухода в сторону, хотя бы оправдания, но Андреа только сидела, спиной к стене, с лицом человека, которому слишком давно нечего скрывать от самой себя.       — Да, — повторила она. — Применяю.       — Тогда в чём разница?       Андреа посмотрела на неё пристально.       — Ты правда спрашиваешь или хочешь поймать меня на слове?       Миранда чуть выпрямилась.       — Я правда спрашиваю.       Андреа молчала, оценивая её, потом всё же коротко кивнула.       — Каждый человек на этом корабле может ответить. Может ударить меня. Может воткнуть нож мне под рёбра. Может уйти в первом порту, если у него хватит денег и наглости. Может собрать мятеж, если решит, что я больше не стою своего места.       Она повела рукой к двери, за которой спал корабль: больной, грязный, полный людей, запахов, старой крови и мокрых канатов.       — Они не мои вещи. Они мои люди. Понимаешь разницу?       Миранда не ответила сразу.       — Они боятся тебя.       — Правильно делают.       — Это не ответ.       — Это очень даже ответ.       Андреа подалась чуть вперёд. Сон почти ушёл из её глаз, но тяжёлая, въевшаяся усталость осталась.       — Страх не всегда делает человека вещью. Иногда страх держит живых живыми. Если матрос боится моего кулака больше, чем своей лени, он привяжет пушку нормально. Если он привяжет пушку нормально, она не сорвётся в шторм и не раздавит троих. Если Карло знает, что за гнилой узел я с него кожу сниму, он проверит дважды. И кто-то не улетит за борт из-за его «думал».       Она замолчала, смотря на Миранду пристально.       — Я не говорю, что это красиво.       Миранда смотрела на неё, не отводя глаз.       — А справедливо?       Андреа резко хмыкнула.       — Справедливо? Нет. Мир вообще редко справедлив. Но я могу сделать так, чтобы на моём корабле правила были одни для всех. Почти.       — Почти?       — Я капитан.       В этом не было гордости. Только констатация.       — У меня больше власти. Больше еды, если всё не так плохо. Лучше койка. Право решать, кто умрёт, если выбирать придётся. Я не буду врать, что мы равны.       Она говорила это спокойно, и от спокойствия становилось только тяжелее.       — Но если я беру с них кровь, я отдаю свою. Если они стоят за корабль, я стою первой. Если они тонут, я лезу за ними. Если кто-то снаружи полезет на моего — я вырежу ему язык и заставлю проглотить.       Она чуть прикрыла глаза.       — Вот разница.       Миранда сидела неподвижно.       — И ты считаешь, что знаешь, когда остановиться? — спросила она тихо.       Андреа открыла глаза и на этот раз в них мелькнуло что-то неприятное. Не злость — память.       — Чаще, чем большинство.       — Чаще?       — Да. Не всегда.       Миранда вспомнила каюту. Удар. Пальцы Андреа на своей щеке. «Попроси».       Андреа, кажется, тоже вспомнила.       На секунду между ними легло именно это не названное ине забытое.       Миранда не отвела взгляд.       Андреа первой отвернулась.       — Я не святую из себя строю, — сказала она глухо. — Не выйдет. Я много чего делала. И ещё сделаю, если надо. Но я знаю одно: человек должен иметь шанс ответить. Уйти. Ударить. Ненавидеть тебя вслух, если у него хватает горла. Рабу не дают даже этого.       Миранда медленно кивнула. Ей казалось, что Андреа стала другой этой ночью. Не мягкой. Нет, в ней всё ещё была грубость, острые края, привычка говорить так, будто слова тоже ножи. Но в ней было меньше защиты или слишком много усталости, чтобы поднимать её полностью.       — Так же было с Винтур? — спросила Миранда.       Андреа на секунду прикрыла глаза.       — С Винтур было хуже.       Она сдвинулась ниже, снова неудачно, и раздражённо дёрнула подушку, та была сбита в каменный комок и Андреа сунула её за спину, поморщилась, но не остановилась.       — Анна думала, что корабль держится на страхе. Только на страхе. Она была права дольше, чем должна была.       Голос стал глуше.       — Страх — хорошая верёвка. Прочная. Долго держит. Но если всё, что у тебя есть, — страх, рано или поздно кто-то решит, что лучше умереть один раз, чем продолжать жить у тебя под ногами.       Миранда смотрела на неё не моргая.       — И этим человеком стала ты.       Андреа хмыкнула.       — Не только я. Но руку приложила, да, я.       Она сказала это без особой гордости и из-за этого признание прозвучало почти страшнее.       Миранда тихо спросила:       — Ты ведь её убила.       Андреа посмотрела на лампу, как будто пыталась вспомнить не событие, а свет в тот день.       — Да.       Миранда смотрела на неё внимательно.       — И что было потом?       Андреа неожиданно рассмеялась носом.       — Меня стошнило.       Миранда моргнула.       — Что?       — Ну а что ты ожидала? Что я красиво встану над трупом с героическим ебалом?       Она потёрла глаза ладонью.       — Это было первое настоящее убийство. Меня потом трясло часа два. Я кружку удержать не могла.       Миранда молчала и смотрела на неё так, будто пыталась совместить в голове два разных человека.       Андреа заметила этот взгляд и скривилась.       — Только не надо делать из меня трагическую фигуру. Терпеть не могу эту хуйню.       — Я не—       — Просто тело иногда напоминает, что убивать людей ему не нравится. Даже если мозги давно привыкли.       Она медленно сползла ниже по стене и поправила подушку под спиной.       — Блять. Меня сейчас вырубит.       Миранда сразу поднялась. Стул скрипнул.       — Я пойду. Конечно.       — Сядь.       Голос был уже сонный, но приказ всё равно остался приказом.       Миранда застыла.       Андреа открыла глаза не полностью, только посмотрела из-под тяжёлых век.       — Не сядь. Стой. Как хочешь. Слушай.       Она с трудом вытянула руку и ткнула в книгу на столе.       — Скажешь Лили, что тебе нужно купить в пятом порту.       Миранда не сразу поняла.       — Что?       — Книги. Бумагу. Чернила. Что ты там хочешь.       Андреа зевнула, не прикрываясь, и после зевка стала выглядеть ещё моложе и ещё более измотанной.       — Только не выбирай что-нибудь, что стоит как новая мачта. Я тебя за это не продам, но буду очень долго жалеть, что не могу.       Миранда стояла тихо.       На столе лежала книга. За стеной корабль тянулся через рифы, скрипел, дышал, нёс на себе живых, мёртвых, груз, тайны, усталость и людей, которые всё ещё не знали, что будет утром.       — Зачем? — спросила Миранда.       Андреа почти спала. Но всё же ответила:       — Чтобы ты не смотрела в стены, как проклятая. От этого люди тупеют.       Пауза.       — А ты и так достаточно раздражающая.       Миранда вдруг почувствовала, как в груди что-то медленно сдвинулось. Не тепло. Нет, слишком рано для тепла. Скорее напряжение, которое долго держали, а потом не знали, куда деть.       — Спасибо, — сказала она тихо.