Just us

      Люди заметили перемену почти сразу.       На корабле вообще всё замечают быстро. Тут невозможно спрятаться надолго: слишком мало пространства, слишком много чужого дыхания рядом. Любая усталость, злость, болезнь, страх — всё начинает пахнуть раньше, чем становится видимым.       И Андреа снова начала пахнуть жизнью.       Не той лёгкой жизнью с береговыми тавернами, музыкой и пьяным смехом, а корабельной — злой, грубой, шумной. Она перестала стоять у штурвала неподвижной тенью, вросшей в дерево вместе с мокрыми канатами. Теперь она снова ходила по палубе быстро и раздражённо, будто корабль опять стал тесным для неё.       Она орала, спорила, материлась на молодых, дралась с заевшими креплениями голыми руками и корабль словно расправил плечи вслед за ней.       Утро началось с того, что один из матросов плохо закрепил бочку у правого борта. Волна ударила косо, бочка сорвалась с места, прокатилась по палубе и едва не раздробила ногу мальчишке с помпы.       Андреа оказалась рядом раньше, чем кто-то успел нормально выругаться.       — Ты чем думал, сука?!       Матрос — худой, небритый, с воспалёнными глазами после пьяной ночи — попытался что-то ответить, но она уже схватила его за ворот.       — Я закрепил—       — Хуёво закрепил!       Она толкнула его к борту так сильно, что зубы у него клацнули.       Вокруг сразу притихли, но не потому что боялись драки. К дракам здесь привыкли. Просто все слишком хорошо знали этот тон Андреа: тот самый, в котором злость рождалась не из желания унизить, а из страха увидеть чью-то смерть по тупости.       Андреа ткнула пальцем в бочку.       — Ещё раз такая херня — и эта дрянь кому-нибудь позвоночник вскроет. Потом будешь объяснять Эмили, почему у неё на столе человек в двух частях.       Матрос молчал, смотрел в палубу.       — Подними.       Он нагнулся.       Бочка была тяжёлая после воды, разбухшая, скользкая от соли. Матрос напрягся, поднимая её обратно к креплению.       — Одной рукой держишь. Второй вяжешь, — рявкнула Андреа. — Нет, не так. Ты узел вяжешь или себе петлю на шею?       Она сама оттолкнула его плечом, схватила канат и за несколько быстрых движений затянула крепление.       Потом сунула конец верёвки обратно ему в руки.       — Теперь развязывай и делай заново. Пять раз.       — Капитан, я понял—       — Пять. Раз.       И ушла дальше.       Миранда наблюдала за этим от грот-мачты, держа в руках кружку с уже остывшей водой и едва заметно усмехнулась, потому что за последние дни она слишком привыкла к другой Андреа: молчащей, неподвижной, тяжёлой, как мокрое дерево.       А сейчас та снова была похожа на шторм, который ходит на двух ногах.       У штурвала Андреа всё равно проводила много времени. Рифы ещё не закончились, под водой темнели каменные хребты, и море здесь было особенно подлым: спокойным сверху и жадным снизу.       Матрос на носу снова крикнул глубину.       — Три с половиной!       Штурвал тяжело заскрипел у неё под руками.       Сигара болталась в углу рта почти потухшая. Волосы после сырости опять начали виться сильнее обычного, липли к вискам и шее. На щеке осталась тёмная полоска смолы — видимо, где-то задела рукой и даже не заметила.       — Левее держи, блять! — заорала она уже кому-то наверху. — Ты слепой или просто решил нас всех утопить?!       С реи донеслось невнятное:       — Ветер—       — Ветер у него виноват. Я тебе сейчас ветер в жопу засуну!       По палубе прошёл короткий смешок, даже тот парень усмехнулся и это тоже все заметили.       Корабль начинал дышать ровнее.       Миранда медленно выдохнула и отвернулась.       Потом пошла вниз, осторожно держась за мокрые перила. Корабль тяжело качнуло на волне, дерево под ногами скрипнуло влажно и устало.       У каюты Лили она остановилась и постучала.       Изнутри почти сразу донеслось:       — Входи.       Миранда открыла дверь.       Каюта Лили была маленькой и захламлённой ровно настолько, насколько бывает у человека, который живёт на корабле годами и давно перестал верить, что порядок имеет смысл. На сундуке валялись ножны, кусок старой карты, ремень, недоеденный сухарь и две пустые бутылки из-под рома. Возле стены висела мокрая рубаха, от которой пахло солью и старым дымом.       Лили лежала на койке с книгой в руках.       Это выглядело почти странно, но не потому что Миранда считала её глупой. Просто Лили слишком походила на человека действия — резкого, шумного, злого, а сейчас она спокойно читала при качающемся свете лампы, поджав под себя ногу.       Увидев Миранду, она сразу захлопнула книгу и отложила её в сторону.       — Чего надо?       Голос был обычный сонный только самую малость.       Миранда чуть вдохнула.       — Капитан сказала передать тебе, что я могу написать список вещей, которые нужно купить в порту.       Лили прищурилась и очень медленно встала.       Она была ниже Андреа, но двигалась так же опасно, как человек, привыкший к дракам в тесных местах. Босые ступни мягко ступали по доскам.       Лили подошла ближе.       — Ну что, — спросила она тихо. — Вы теперь вместе или типа того?       Миранда качнула головой.       — Нет.       — Нет?       — Нет.       — Просто капитан вдруг стала доброй?       — Великодушной, — спокойно поправила Миранда.       Лили хмыкнула, обходя её кругом медленно, разглядывая так внимательно, что Миранде стало не по себе.       — Ты очень изменилась с первой ночи.       Миранда поджала губы.       Перед глазами на секунду всплыла та ночь: грязный пол каюты, тяжёлое дыхание, унижение, страх, собственная злость, такая сильная, что от неё хотелось содрать кожу.       — Все рано или поздно меняются, — сказала она тихо.       — Не все, — фыркнула Лили. — Некоторые просто гниют в том, что были.       Она остановилась напротив.       — Но ты да. Ты другая.       Миранда промолчала, потому что спорить было бессмысленно.       Она и сама это знала.       Лили снова хмыкнула.       — Ну ладно. Слово капитана — закон.       Миранда едва заметно выдохнула.       — Но у меня есть условие.       Лили наклонилась ближе и тут же Миранда сделала шаг назад. Она заметила это сразу и в её глазах мелькнула насмешка.       — Ты ведь из Тридцать седьмого порта? — спросила она тихо.       Миранда кивнула.       — Да.       Лили тоже кивнула. Рука поднялась к волосам Миранды, зависла рядом с прядью, но не коснулась.       — Всех там знаешь?       Миранда неуверенно пожала плечом.       — Не всех. Но многих, наверное.       Лили помолчала секунду.       — Что слышала про семью Томс?       Миранда удивлённо посмотрела на неё.       Фамилия была знакомой, из тех, что произносят в богатых гостиных негромко, но с уважением.       — После того как их дочь куда-то уехала… — медленно начала она. — И после скандала с рабыней они стали жить довольно закрыто.       Лили вообще не шевельнулась, только взгляд стал неподвижнее.       — Скандала?       — Рабыня сбежала. Что-то устроила. Я не знаю подробностей.       Это была правда. Тогда о таком не говорили открыто. Не в её кругу. Такие вещи заминали быстро.       — Потом семья почти перестала появляться в обществе, — продолжила Миранда. — Но я не видела их много лет, чтобы говорить точно.       Лили задумчиво кивнула, будто услышала не слова, а подтверждение чему-то, чего давно боялась, потом отошла слишком резко.       — Ладно, — сказала она уже обычным голосом. — Напиши список к вечеру. Не больше пяти вещей.       Миранда кивнула, повернулась к двери чуть быстрее, желая поскорее покинуть это место и уже выходя, услышала за спиной тяжёлый надрывный вдох, но она не обернулась, это было не её дело.

***

      Ужин начался ещё до того, как солнце окончательно ушло за край моря.       Котёл стоял у камбуза на железной подставке, перекошенной после шторма. Под ним дымили угли, и дым стелился низко, жёг глаза, пах мокрой золой и старым жиром. Карло мешал рагу так, будто пытался убить его второй раз. Длинная ложка входила в густую массу с тяжёлым влажным чавканьем, поднимала со дна куски мяса, рыбьи обрезки, размокшие сухари, какие-то корни, лук, серые полосы капусты, которую давно пора было выбросить, но выбрасывать на корабле было грехом хуже лени.       Рагу булькало лениво, иногда пузырь лопался у поверхности и выпускал запах такой плотный, что ближайшие морщились, но всё равно подходили ближе. В этом запахе было всё: соль, жир, дым, перец, железо котла, слабая кислая нота подпорченных овощей и то грубое обещание сытости, ради которого люди готовы простить почти что угодно.       — Не толпиться, — рявкнул Карло, не поднимая головы. — Руки убрали, пока я их не сварил.       Молодой матрос всё равно сунулся ближе, пытаясь заглянуть в котёл.       Карло даже не посмотрел, просто ударил его ложкой по пальцам.       — Ай!       — Я что сказал, идиот?       Рядом кто-то заржал. Кто-то сплюнул за борт. Кто-то уже держал миску двумя руками, как святыню, хотя до его очереди было ещё человек пять. После шторма и рифов люди ели иначе — более жадно, зло, без разговоров о вкусе. Тело требовало соли, жира, горячего, хоть чего-то, что можно было проглотить и почувствовать: внутри ещё есть место, которое не занято страхом.       Стол собрали из тех же досок, что всегда, только теперь они выглядели ещё хуже. Одна треснула поперёк и была стянута верёвкой, другая выгнулась от сырости, третья хранила тёмное пятно крови, которое не взяла ни вода, ни щётка. Подпорки из бочек стояли неровно, и весь стол чуть заваливался на правый край, поэтому туда посадили Карло: его вес хотя бы удерживал конструкцию от окончательного позора.       Кружки раздали следом. Ром был разбавлен настолько, что старые пираты называли его водой из-под мёртвого моряка, но пили всё равно. В каждой кружке плавала мутная сладковатая горечь, и от неё в горле оставалось слабое, обманчивое тепло, но лучше, чем ничего. К вечеру холод поднимался от досок через сапоги, забирался в колени, в старые ушибы, в плохо зажившие раны. Ром помогал делать вид, что тело ещё слушается.       Миранда вышла на палубу, когда первые уже сели.       Она остановилась у выхода не потому, что боялась, а потому, что за последние недели научилась сначала смотреть. У борта двое спорили из-за места, один держал миску зубами, пока завязывал ремень. У мачты сидел мальчишка с перевязанной рукой и пытался есть левой, роняя половину обратно в миску. Кто-то ругался, потому что в рагу попалась рыбья кость. Кто-то сказал, что кость — это мясо для бедных, и получил локтем в бок.       Фонари качались на крюках, свет рвался кусками. Одно лицо всплывало жёлтым и тут же исчезало. Руки блестели жиром. Ложки скребли о дерево. Под столом уже текла лужица пролитого рома, в которую кто-то поставил сапог и не заметил.       Миранда сразу увидела Андреа.       Та сидела не строго во главе, хотя место всё равно оставалось её. Просто пространство вокруг неё само складывалось так, будто стол начинался от неё. Рядом Лили, развалившаяся слишком свободно для человека с рассечённым виском. Напротив Даг, усталый, с красными глазами, но всё равно с картой под локтем, будто не доверял миру без бумаги. Эмили сидела прямо, с кружкой, к которой почти не притрагивалась, и смотрела на окружающих так, словно мысленно составляла список будущих болезней. Карло занимал край стола, ел ножом невероятно громко и неприлично, с видом человека, которому любые правила придумали слабые.       Они спорили так оживлённо, что на них поглядывали даже те, кто сидел дальше.       — Я говорю, вторую гряду надо брать на рассвете, — Даг говорил спокойно, но в этой спокойности уже скрипело раздражение. — При дневном свете камни видно лучше.       — При дневном свете нас тоже видно лучше, — Лили ткнула пальцем в сторону моря, будто там уже стояли патрульные корабли. — И если кто-то болтается у прохода, мы будем у них как голая задница на площади.       Карло поднял нож.       — Голая задница иногда отвлекает.       Эмили ударила его взглядом.       — Тебя, возможно. У остальных есть мозг, а не член.       — Мозг тонет быстрее хуя, — сказал Карло с набитым ртом.       Андреа отпила из кружки, поморщилась.       — Карло, если ты ещё раз скажешь хуй за моим ужином, я заставлю тебя мыть палубу языком.       — Капитан, это не ужин, это помои с честолюбием.       — Тогда уважай честолюбие и жри молча.       Лили хмыкнула, Даг пробормотал что-то себе под нос, и Эмили почти улыбнулась — почти, потому что позволить себе полноценную улыбку среди этих балбесов было ниже её достоинства.       Миранда стояла у края света, и несколько человек уже заметили её не с той липкой наглостью первой недели, когда взгляд раздевал, оценивал, примерял к грязным шуткам. Теперь смотрели иначе: с любопытством, настороженностью, иногда с привычным раздражением к любому, кто не знает, куда поставить ногу, но всё равно смотрели.       Андреа заметила её быстрее всех за столом.       Она не повернулась сразу, просто взгляд, до этого лениво скользивший между Дагом и Лили, остановился на Миранде. Короткая пауза. Потом Андреа подняла руку и махнула ей к себе — не пригласила, не попросила, а обозначила место слишком естественно.       За столом это заметили мгновенно.       Лили перестала вертеть кружку и скосила глаза на Дага. Даг поднял бровь так едва заметно, что это могло бы сойти за движение от качки, если бы Лили не фыркнула. Эмили закатила глаза и сделала такой вдох, будто терпение у неё было отдельным органом, больным и плохо заживающим. Карло застыл с ножом у рта, посмотрел на Миранду, потом на Андреа, потом снова на Миранду, как будто пытался понять, в какой момент жизнь стала настолько сложной.       — Чего? — спросила Андреа, даже не глядя на него.       Карло медленно закрыл рот.       — Ничего.       — Вот и держи это при себе.       Миранда подошла.       Ей пришлось идти вдоль стола, обходя вытянутые ноги, миски, брошенную верёвку. Доски под ногами чуть качались, корабль медленно перекатывался на волне, и она уже почти не думала о равновесии. Тело само подстраивалось не идеально ещё, не как у них, но достаточно, чтобы не хвататься за всё подряд.       Когда она села рядом с Андреа, шум вокруг чуть изменился, но не стих. На корабле редко что-то стихало полностью, но стал внимательнее. Люди продолжали есть, спорить, ругаться, однако часть взглядов зависла на них, как чайки над отбросами.       Андреа будто не заметила.       Она продолжала говорить с Дагом, протянула руку к ближайшей пустой миске — миске Миранды — и, не прекращая фразу, подвинула её к себе.       — Если ветер не сдохнет, выйдем к чистой воде до завтрашнего вечера. Если сдохнет, будем ползти, как беременная крыса…       Она взяла половник у раздатчика раньше, чем тот успел понять, что от него требуется.       Парень с обожжённой рукой замер.       — Капитан, я—       — Держи котёл, пока я не облила тебе штаны.       Он тут же вцепился в край котла.       Андреа наложила первую порцию. Потом вторую. Потом, как будто машинально, выловила из густой массы кусок мяса покрупнее и положила сверху. Добавила сухарь с края подноса не самый размокший. Ещё немного густой подливы. Миска стала полной, тяжёлой; жир блестел по краям, пар пошёл вверх и сразу смешался с табачным дымом.       Карло издал звук. Не смех. Не кашель. Нечто короткое, свинское, совершенно неприличное.       Эмили тут сильно ударила его по спине.       Карло дёрнулся вперёд, грудью налетел на стол, и вся конструкция опасно просела. Кружка Лили подпрыгнула, ром выплеснулся ей на руку; миска Дага съехала к краю, он поймал её в последний момент. Где-то дальше кто-то радостно свистнул, потому что чужая боль всегда была лучшей приправой к ужину.       — Ты охренела?! — взвыл Карло, хватаясь за спину.       — Подавился бы — я бы не стала мешать, — холодно сказала Эмили. — Но звук был отвратительный.       Лили уже согнулась над кружкой, пытаясь не смеяться. Даг наклонился к ней и пробормотал что-то очень тихо. Лили не выдержала и фыркнула прямо в ром. Ром пошёл носом. Она закашлялась, зажала рот рукавом, ударила пяткой по палубе, и это окончательно привлекло всех, кто ещё делал вид, что ничего не происходит.       Андреа замолчала.       Это было хуже крика.       Она посмотрела на миску в своей руке. Потом на Миранду. Потом на Лили, которая пыталась вдохнуть и не захлебнуться ромом. Потом на Карло, красного, мокрого от выплеснувшегося жира и оскорблённого до глубины души. Потом на Эмили, у которой на лице было написано: я однажды всех вас закопаю и наконец отдохну.       Андреа медленно поставила миску перед Мирандой.       — Если вы решили засрать мой стол, — сказала она низко, раздражённо, — то лучше идите сразу нахер, пока я не отправила вас туда сама.       Лили подняла руку, всё ещё кашляя.       — Никто… не решил…       — Ты ромом нос промываешь для здоровья?       Даг отвернулся, но плечи у него подозрительно дрогнули.       Карло попытался что-то сказать, увидел лицо Андреа и передумал.       Эмили сухо произнесла:       — Прекрасно. Ещё один вечер среди образованных людей.       — Ты тоже можешь идти нахер, — сказала Андреа.       — После ужина.       — Разумеется.       И как-то постепенно всё вернулось. Не полностью — слишком много уже было замечено, — но корабль снова зашумел. Лили вытерла нос рукавом, Даг спас свою карту от очередной капли, Карло демонстративно ел молча ровно четыре вдоха, после чего всё равно начал спорить с Эмили о том, может ли человек умереть от его свинства, чем от её правил. Андреа снова повернулась к Дагу, будто эта маленькая буря за столом вообще не имела к ней отношения.       — Так вот, — сказала она, поднимая кружку. — Если после второй гряды пойдём полным ходом, Лили поставит смену на нос. Без зелёных.       — Они должны учиться, — сказал Даг.       — Они будут учиться там, где ошибка не вскроет нам брюхо.       — Ошибка всегда где-то что-то вскрывает, — буркнул Карло.       Андреа посмотрела на него.       — Ты выбрал молчание. Держись за него. Оно тебе идёт.       Миранда сидела тихо.       Перед ней была слишком полная миска.       Это было глупо — замечать такое. Совершенно глупо. На корабле еда была едой, а не жестом. Здесь никто не раскладывал чувства по тарелкам, не говорил нежных слов через заботу. Здесь давали еду, потому что тело должно работать; забирали еду, если человек не работал; делили жир, мясо, сухари и воду по необходимости, силе, положению, близости к котлу и наглости.       Но Андреа сама наложила ей еду.       Не приказала.       Не позволила сделать самой.       Не кивнула раздатчику.       Сама.       И теперь делала вид, что ничего не произошло, так яростно, что это становилось почти смешно.       Миранда взяла ложку, дерево у которой было грубое, плохо выскобленное, с заусенцем у края. Она зачерпнула рагу и оно обожгло язык солью и перцем. Мясо оказалось жёстким, с жилой, которую пришлось долго жевать. Сухарь размок и лип к нёбу. В прежней жизни она бы отвернулась от такой еды, приказала убрать, потребовала нормального вина и чистого прибора.       Здесь она проглотила и вдруг поняла, что по-настоящему голодна.       Она ела медленно, слушая спор рядом. Андреа ругалась с Лили уже о сменах; Даг пытался вставить расчёт глубины; Карло снова добрался до темы того, что южные порты полны мошенников, на что Эмили заметила, что он говорит о мошенниках с тоской родственника. Где-то за столом кто-то начал песню, но его почти сразу заставили замолчать, потому что пел он так, будто ножом скоблил тарелку.       Корабль качнулся мягче.       Стол скрипнул.       Сапог Андреа, закинутый на колено, чуть качнулся в такт кораблю. Грязная кожа была в пятнах соли, на носке засохла смола, в шов забилась старая тёмная грязь. Миранда смотрела на него несколько секунд, сама не понимая, почему взгляд задержался именно там.       Наверное, потому что к нему было ближе, чем к самой Андреа.       Наверное, потому что поблагодарить словами было бы слишком много.       Наверное, потому что за этим столом все слова сразу становились оружием, шуткой или поводом для насмешки.       Она опустила руку под край стола и положила пальцы на сапог Андреа.       Кожа была холодная, влажная, шершавая. Под ней — твёрдость ноги, сила, готовность в любой момент оттолкнуться, встать, ударить, пойти. Миранда держала руку так, будто могла в любую секунду убрать. И всё равно не убрала.       Андреа замерла не лицом и даже не словом.       Только сапог перестал качаться.       Вокруг продолжали спорить. Лили что-то доказывала Дагу, уже тыча пальцем в карту. Эмили отбирала у Карло третью кружку, потому что, по её словам, его кровь и так достаточно ядовита. Молодые смеялись у другого края стола. Карло ругался.       Андреа не посмотрела вниз и не посмотрела на Миранду.       Просто через секунду снова заговорила:       — Лили, поставишь двоих на нос после полуночи. Не тех, что сегодня почти утопили шест.       — Они не почти утопили шест, они почти утопили себя.       — Тем более.       Голос у неё был такой же грубый и раздражённый, но ногу она не убрала и руку не скинула.       Миранда почувствовала это как ответ яснее любого слова.       Она продолжила есть, рука всё ещё лежала на сапоге. Ничего больше не произошло. Никто не объявил это моментом. Никто не стал мягче. Палуба всё так же воняла жиром, ромом, мокрым деревом и людьми. Рифы всё так же ждали под водой. Фонари качались. Ложки скребли. Кто-то икнул. Кто-то выругался. Андреа пригрозила Карло миской. Лили снова почти подавилась смехом.       Но у Миранды в груди тихо, странно, болезненно расправилось что-то, чему она пока не знала имени.       Андреа продолжала говорить и не убирала ногу.