Инверсия: тьма узнает тьму

Марсель в ту ночь задыхался. Жара, которая днём плавила асфальт, к полуночи никуда не ушла — она просто затаилась в узких улочках Старого порта, как зверь, который ждёт, когда ты отвернёшься. Он выторговал новое задние у “Шторма”, так как жить без убийств и открыток на главной полосе “ежедневного пророка” для Грейнджер было невыносимо. Это было тяжело и они решили дать ему шанс, главным условием которого было минимум свидетелей. Он вдохнул полной грудью. Воздух был густым от запаха соли, гниющих водорослей и дешёвого маггловского вина, которое текло из открытых дверей баров, смешиваясь с потом и выхлопными газами. Где-то далеко играл аккордеон — монотонно, тоскливо, словно музыкант уже умер, а пальцы всё ещё двигались по клавишам по инерции. Драко Малфой стоял в тени арочного прохода и слушал, как его собственная кровь пульсирует в висках. Это был не страх. Страх он забыл ещё в подростковом возрасте, когда понял, что единственный способ выжить в Малфой-мэноре — это самому стать тем, чего боятся. Нет, то, что он чувствовал сейчас, было гораздо более редким и драгоценным чувством. Предвкушение. Чистое, холодное, острое, как лезвие его ритуального кинжала, который он вертел в пальцах левой руки, пока правая сжимала палочку. Сегодняшняя жертва была выбрана неожиданно быстро. Хотя «Шторм» в начале ломались, они понимали, что никого лучше Драко не существует. Они прислали ему имя, адрес, стандартный набор инструкций. Но они не знали — никто никогда не знал, — что каждое его из последних убийств было не просто работой. Это было послание. Подарок. Письмо, написанное кровью, которое могла прочитать только она. Люк Легран, двадцати семи лет, магглорожденный, выпускник Шармбатона, работал помощником куратора в маггловском музее истории Марселя. Он жил на четвёртом этаже обшарпанного дома без лифта, в квартире, забитой книгами до такой степени, что стеллажи прогибались под их тяжестью, как спины старых крестьян. Книги громоздились на полу, на стульях, на подоконниках и даже на плите, забытые и пыльные. Среди них были и маггловские, и магические — парень коллекционировал всё, что попадалось под руку. Драко уже побывал здесь днём, под оборотным зельем и мантией-невидимкой, и оставил на прикроватном столике маленький презент: потрёпанный томик «Так говорил Заратустра» в старом маггловском издании 1923 года. Книга была раскрыта на странице сто двадцать четвёртой — именно на той странице, где она, самая блестящая ведьма своего поколения, подчеркнула карандашом строки: «Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, — канат над пропастью». Драко помнил это так ясно, как будто это случилось вчера. Её квартира, которую он быстро посетил перед Гонконгом, прикроватная тумбочка с книгой Ницше, что показалось ему необычным выбором чтива перед сном. Он запомнил номер страницы, абзац, даже то, что она использовала карандаш «Фабер-Кастелл» номер два, потому что маггловские карандаши, по её словам еще из Хогвартса, были острее магических перьев. Он запомнил всё. А былые воспоминания подтянулись автоматически. Теперь, он стоял в марсельской ночи и ждал, когда Люк Легран вернётся домой. Ждать пришлось недолго. В половине первого ночи шаги зазвучали на лестнице — неуверенные, тяжёлые. Парень был пьян. Типичный француз, подумал Драко с брезгливым удовлетворением. Это упрощало задачу. Когда дверь открылась и в прихожую упал прямоугольник жёлтого света с лестничной клетки, Драко уже стоял за книжным стеллажом — неподвижный, как смерть, которая пришла по расписанию. Он смотрел, как Люк щурится в темноте, пытаясь нащупать выключатель, как он спотыкается о стопку книг и бормочет проклятия по-французски. Обычный человек. Обычная жизнь. Обычная смерть, которая наступит через несколько минут. Драко дал ему ровно тридцать секунд на то, чтобы заметить книгу на прикроватном столике. Саймон заметил её, когда зажёг лампу. Он нахмурился, взял томик в руки, повертел. Он не узнал его — не помнил, чтобы покупал эту книгу. Но он был слишком пьян и слишком устав, чтобы задавать вопросы. Он положил книгу обратно и начал стягивать рубашку. Вот тогда Драко и вышел из тени. — Красивое издание, — произнёс он тихо, почти нежно. — Не находишь? Люк дёрнулся, как от удара током, и схватился за палочку, лежавшую на тумбочке. Но Драко был быстрее — всегда был быстрее. Невербальное Петрификус застало жертву на полпути, заморозив её в нелепой позе: одна рука вытянута к палочке, другая всё ещё держит ворот рубашки, рот открыт в беззвучном крике. Драко подошёл ближе. Его шаги были почти беззвучными на запылённом паркете. Он обошёл застывшую фигуру по кругу, разглядывая её с холодным интересом энтомолога, изучающего редкое насекомое перед тем, как приколоть его булавкой. — Ты, наверное, гадаешь, почему ты, — сказал он, хотя Люк не мог ответить. Только глаза его двигались — дико, бешено, как у лошади, попавшей в ограду с колючей проволокой. — Не потому, что ты особенный. Нет. Ты просто оказался в неправильном месте, в неправильное время, с неправильной кровью. И ещё потому, что ты похож на одного человека. Не внешне. Внешне ты совсем не похож. Но ты читаешь книжки. Ты любишь книжки. Ты, наверное, подчёркиваешь строки, которые тебе нравятся. Да? Он наклонился к застывшему лицу Саймона и заглянул ему в глаза — прямо в расширенные от ужаса зрачки. Он улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у неё, он подозревал, подкашивались колени. Той самой улыбкой, которую она ненавидела и хотела увидеть еще раз одновременно. — Я делаю это для неё, — прошептал Драко, и в его голосе прозвучала интимность, неуместная в этой комнате, перед этим парализованным человеком. — Каждое тело, каждая рана, каждая маленькая деталь — это письмо. Она поймёт. Она всегда понимает. Она единственная, кто способна понять. Он вытащил кинжал. Лезвие было тонким, почти изящным, с тёмными рунами, выгравированными вдоль острия — наследие коллекции Лестрейнджей, очищенное и заточенное до бритвенной остроты. В тусклом свете лампы оно блеснуло, как слюда. Драко не торопился. Спешка была для любителей. Он аккуратно расстегнул оставшиеся пуговицы на рубашке Люка, обнажая грудь — бледную, безволосую, с выступающими рёбрами. Потом он приставил остриё к бедренной артерии — прямо туда, где пульс бился под тонкой кожей, быстрый, как птичье сердце, — и надавил. Кровь выплеснулась толчками, горячая и тёмная, похожая на вино, которое подают в дешёвых портовых барах. Драко отступил на шаг, чтобы не испачкать мантию, и смотрел, как Люк Легран умирает. Это заняло около трёх минут. Три минуты, в течение которых он стоял и думал о ней. Он думал о том, как она сидит в своём кабинете в Министерстве, зарывшись в отчёты, с чашкой остывшего кофе и красными от недосыпа глазами. Думал о том, как она прочитает о новом убийстве в «Ежедневном пророке» и сразу узнает почерк. Думал о том, как её дыхание участится, когда она поймёт, что книга, вложенная в мёртвые пальцы, — это не случайность. Это «Так говорил Заратустра», страница сто двадцать четвёртая, и она вспомнит тот вечер в спальне, когда она подчеркивала нужную фразу. Она заметит. Он знал, что она заметит. Когда тело перестало дёргаться, и лужа крови на полу стала размером с небольшой ковёр, Драко опустился на корточки. Он вложил книгу в правую руку мертвеца — так, чтобы пальцы обхватывали корешок, а большой палец лежал на странице сто двадцать четыре. Потом он поправил голову трупа, повернув её к двери, словно Люк читал перед сном и задремал. Всё должно было выглядеть именно так. Не убийство — подношение. Не место преступления — алтарь. — Ты думаешь обо мне, Грейнджер, — прошептал Драко в пропитанный кровью воздух, и эти слова повисли в нём, как дым от задутой свечи. — Я знаю, что думаешь. Я чувствую это каждый раз, когда ты засыпаешь. Он выпрямился, вытер кинжал о простыню и сунул его в ножны на поясе. После этого он ещё раз оглядел комнату — запоминая каждую деталь, потому что знал, что однажды, возможно, расскажет ей об этом. Или она сама спросит. Когда они наконец встретятся лицом к лицу, не как охотник и добыча, а как... кто-то иной. Равные. Отражения. Он аппарировал за секунду до того, как соседи, разбуженные запахом крови и чувством тревоги, начали стучать в дверь. Вспышка, хлопок, и вот он уже стоит на крыше соседнего дома, глядя вниз, как в окнах загорается свет, как кто-то кричит, как кто-то вызывает маггловскую полицию. Драко задержался ещё на минуту. Ему нравился этот момент — момент, когда мир обнаруживает его работу. Это было похоже на аплодисменты после спектакля, где он был одновременно режиссёром, актёром и единственным зрителем. Ну, почти единственным. Она тоже была зрителем. Его главным зрителем. Его единственной, невыносимой, бесконечной… одержимостью? Он перекатывал это слово на языке, пробуя на вкус. — Спокойной ночи, Гермиона, — прошептал он в ночное небо и растворился в тенях Марселя, оставив после себя только труп, книгу и сообщение, которое никто, кроме неё, не мог прочитать. Грейнджер, Ты не спишь. Я знаю, что ты не спишь. Ты лежишь в своей постели, смотришь в потолок и думаешь обо мне. Ты говоришь себе, что это расследование, что ты ищешь улики, что ты анализируешь мой следующий шаг. Но я знаю правду. Я всегда знаю правду о тебе, даже ту, которую ты прячешь от себя самой. Ты думаешь обо мне так же, как я думаю о тебе. А я думаю о тебе постоянно. Это началось не в Венеции. Это началось ещё в одном старом прокуренном баре, где мне рассказали о том, что ты узнала меня и связала с убийствами. Ты хотела понять меня. Ты хочешь понять меня до сих пор. И это сведёт тебя с ума раньше, чем ты поймаешь меня. Я оставлял тебе подарки. Ты заметила их, правда? Мёртвый магглорожденный в Марселе с книгой Ницше в руке — это было для тебя, потому что ты читала Ницше, надеюсь тебе польстило то, что я запомнил даже нужную страницу. Майкл Корреро — это была реконструкция, маленький спектакль, чтобы ты узнала мой почерк и поняла: я знаю твой. Мы с тобой говорим на одном языке, Грейнджер. И никто больше не понимает этого. Ты чувствуешь то же самое. Я знаю, что чувствуешь. Когда ты идёшь по коридорам Министерства, когда Поттер смотрит на тебя с этой своей вечной жалостью, когда Бруствер произносит моё имя на совещаниях — в эти секунды твой пульс учащается. Твои зрачки расширяются. Ты ненавидишь меня за это. И ты хочешь меня. Приходи одна. Я не скажу куда — ты сама выберешь место, потому что ты всегда любила контроль. Но когда ты выберешь, надень красное платье. То самое, которое ты купила в маггловском магазине и ни разу не надела, потому что боялась быть замеченной. Я хочу тебя заметить. Я хочу, чтобы ты была видна. Приходи одна, и я расскажу тебе всё, что ты хочешь знать. Приходи одна, и я покажу тебе то, чего ты боишься больше всего. То, чего ты хочешь больше всего. Твой Д.