Инверсия: тьма узнает тьму

Всё началось не сегодня. Рон прокручивал последние месяцы в голове, как заезженную пластинку, и каждая деталь теперь виделась иначе. Первая странность случилась после Венеции. Она вернулась под утро, бледная, с горящими глазами, и когда он спросил, как прошла операция, она ответила: «Нормально». И всё. Никаких подробностей. Раньше она рассказывала ему всё — даже то, что не должна была. Вторая странность случилась здесь, на этой самой кухне. Она стояла с ножом в руке и спрашивала, как бы он её убил. И она спрашивала это с таким лицом, словно обсуждала рецепт воскресного пирога. Третья — записка. Каллиграфический почерк, подпись «Д.». Он нашёл её случайно, когда заглянул в её кабинет однажды ночью. Она лежала в ящике стола, аккуратно сложенная, как что-то ценное. «Я не крал нож Беллатрисы…..» Тогда он не стал поднимать тревогу. Убедил себя, что это часть расследования. Что она сохранила записку как улику. Но теперь, вспоминая, как она прижимала этот пергамент к груди, как она смотрела на него — не как на вещдок, а как на любовное послание, — он понимал: он обманывал себя. А потом была ночь, когда он вернулся из «Вредилок» поздно. В квартире было тихо, но в спальне горел свет. Он заглянул в дверь и увидел Гермиону: она сидела на кровати, сжимая в кулаке какой-то пергамент, и смотрела в стену с выражением, которое он не мог расшифровать. Одержимость. Голод. Тоска. — Миона? Ты в порядке? Она вздрогнула — слишком резко, как человек, которого застали за чем-то запретным, — и сунула пергамент в карман халата. — Да. Да, всё отлично. Просто... записка от Гарри. По работе. — В половине двенадцатого ночи? — Срочное дело. Она встала, поцеловала его в щёку — быстро, почти формально, — и вышла из спальни. Рон остался стоять в дверях. Он знал, что она соврала. Знал, что это не от Гарри. И знал, что пергамент, который она прятала, был исписан почерком, который он уже видел. Рон вернулся в спальню на ватных ногах. Записка, которую он держал в руках минуту назад — «Я не стою твоей карьеры. Но я рад, что ты их хранишь. Д.», — всё ещё стояла перед глазами, выжженная в сознании каллиграфическим почерком. Он машинально разделся и лёг на свою половину кровати, стараясь не смотреть на жену. Гермиона сидела, откинувшись на подушки. Она была в старой футболке, волосы распущены, глаза закрыты. Но он знал, что она не спит. Знал по дыханию — слишком частому, слишком поверхностному. — Рон, — позвала она тихо. Он не ответил. Не потому что не хотел. А потому что боялся: если откроет рот, из него вырвется всё — про записку, про коробку под кроватью, про то, как она смотрит на фотографии Малфоя. И если это вырвется, обратно уже не засунешь. — Рон, — повторила она и повернулась к нему. Её рука легла ему на грудь. Тёплая. Мягкая. Он вздрогнул — не от холода, а от неожиданности. От того, как давно она так к нему не прикасалась. Не по-дружески, не машинально — а вот так. С намерением. Гермиона приподнялась на локте и заглянула ему в глаза. В полумраке спальни её лицо казалось бледным, почти нездешним. В нём было что-то, что он не мог распознать. Отчаяние? Вина? Желание — не его, а забвения, которое он мог ей дать? — Поцелуй меня, — прошептала она. И он поцеловал. Потому что не мог иначе. Потому что любил её, несмотря ни на что. Потому что её голос, её прикосновение, её дыхание были сильнее любой записки, любой коробки, любого Малфоя. Их губы встретились — сначала осторожно, словно пробуя друг друга заново. Но уже через секунду Гермиона углубила поцелуй с голодом, которого Рон не чувствовал от неё уже много месяцев. Её пальцы зарылись в его волосы, притягивая ближе. Её тело прижалось к нему, и он ощутил её тепло через тонкую ткань футболки. — Гермиона... — выдохнул он, отрываясь. — Не говори, — перебила она. — Просто... не сейчас. Не говори ничего. Она стянула футболку через голову и снова прильнула к нему, и все слова, которые он собирался сказать, застряли в горле. Их движения были быстрыми, почти судорожными — не любовь, а бегство. Она целовала его так, словно пыталась заглушить что-то внутри себя. Он отвечал так, словно пытался вернуть то, что уже потерял. Её пальцы скользили по его плечам, спине, зарывались в простыни. Их тела знали друг друга слишком хорошо, чтобы притворяться, — и всё же они притворялись, что всё в порядке. Что это просто секс. Что за этим ничего не стоит. Где-то в глубине сознания Рона билась мысль: «Она думает о нём. Даже сейчас. Даже со мной». Но он отогнал её. Затолкал в самый дальний угол и сосредоточился на ней — на её дыхании, которое становилось всё более частым, на её пальцах, впивающихся в его плечи, на её губах, шепчущих что-то бессвязное. И когда всё закончилось, когда они замерли, тяжело дыша, в смятых простынях, между ними повисла тишина. Не уютная — та, что бывает после близости, когда слова уже не нужны. Эта тишина была другой. Пустой. Гермиона откатилась на свою половину кровати. Поправила подушку. Натянула одеяло до подбородка. Он смотрел в потолок, она — в стену. Две подушки, разделённые невидимой границей. — Я люблю тебя, — сказал Рон в темноту. Пауза. — Я знаю, — ответила она. Не «я тебя тоже». Не «я люблю тебя». Просто «я знаю». Рон закрыл глаза и прикусил губу. Он думал о том, что несколько минут назад она впервые за долгое время была близка с ним — не физически, физически они спали вместе регулярно, — а как-то иначе. Яростно. Отчаянно. Но и это, понял он, было не ради него. Это было ради неё. Чтобы забыться. Чтобы отвлечься. Чтобы на несколько минут перестать думать о человеке, чьи письма она хранила под кроватью. Он снова лёг на спину и уставился в потолок. Где-то в груди медленно, но верно разрасталась пустота. Он знал: завтра она проснётся и снова уйдёт в свою работу, в свои карты, в свои мысли о Малфое. А он останется здесь — с остывшим ужином, с запиской, которую не должен был читать, и с коробкой под кроватью, которая говорила громче любых слов. Он повернулся на бок, спиной к ней, и закрыл глаза. Спать не хотелось. Думать не хотелось. Хотелось только одного: чтобы его жена, его любимая, его лучшая подруга, которая когда-то сидела с ним в одном купе и учила заклинанию починки очков, вернулась к нему. Но он знал, что этого не случится. Она уже ушла. И этот секс — этот отчаянный, голодный секс — был не мостом между ними. В ту ночь он не спал. Лежал на своей половине кровати и слушал её дыхание. Когда она заснула, он осторожно вытащил пергамент из её халата. Прочитал. И почувствовал, как что-то внутри него лопается с тихим, почти неслышным звоном. «Я не стою твоей карьеры. Но я рад, что ты их хранишь. Д.» «Их». Что — «их»? Что она хранит? Ответ он нашёл на следующее утро. Он дождался, пока она уйдёт на работу, и вошёл в спальню. Опустился на колени перед кроватью, вытащил коробку — обычную картонную коробку, придвинутую к изголовью. Открыл. И замер. Внутри лежали улики. Не те, что она собирала для Министерства. Не те, что хранились в опечатанных пакетах с пометкой «Вещдок». Эти были другими. Личными. Старая колдография — «Прага, 2002». Копия протокола из Будапешта — учебник анатомии, страница 142. Пергамент из Берлина — «Помнишь?». Серебряная запонка в форме змеи. Носовой платок, сложенный вчетверо. Старая жестяная банка из-под чая «Twinings Darjeeling». И в самом низу — сложенный пергамент, тот самый, с подписью «Д.». Она сохранила его. Не сдала как улику. Спрятала под кровать, в коробке с другими его вещами. Рон сидел на полу, скрестив ноги, и смотрел на содержимое коробки. В груди что-то сжалось. Она собирала его по кусочкам — его запонки, его письма, его первые убийства. Она хранила их под кроватью, как сокровище. Как будто ждала, что однажды он вернётся за ними. Или за ней. — Ты хранишь его вещи, — прошептал он в пустоту. — Ты хранишь его вещи под нашей кроватью. И тогда он понял: она не просто ведёт расследование. Она принадлежит ему. Может быть, не физически. Может быть, ещё нет. Но её мысли, её внимание, её одержимость — всё это уже принадлежит Малфою. И он, Рон, проиграл эту битву ещё до того, как узнал о её существовании. В тот же вечер он аппарировал на площадь Гриммо. Площадь Гриммо, 12 в поздний час напоминала склеп, который кто-то попытался превратить в жильё. Фамильные портреты Блэков дремали, занавешенные тёмной тканью, магические лампы горели вполнакала. Пахло старым деревом, полиролью Кикимера и едва уловимо — шоколадным печеньем, которое Джинни пекла днём. Рон сидел на кухне, обхватив ладонями кружку с чаем, и смотрел в одну точку на столе. Он не прикоснулся к чаю. Гарри вошёл бесшумно. Увидев Рона, он не удивился — только вздохнул коротко и сел напротив. — Джинни сказала, ты пришёл час назад и просто сидишь. Это на тебя не похоже. — Я не голоден. Гарри снял очки и потёр переносицу. — Что случилось? — Она собирает его. Тишина. Даже старый дом, казалось, прислушался. — В каком смысле? — осторожно уточнил Гарри. Рон поднял глаза. — Я нашёл у нас в квартире вещи. Старые колдографии, записи, носовой платок. И коробку под кроватью. Там копии дел, которые она вела ещё в Аврорате. И все они про одного человека. Про «Чистокровку». Там его запонки, Гарри. Его письма. Его первые убийства. Она хранит это под нашей кроватью. — Ты рылся в её вещах? — А ты бы не стал? — Рон вскинулся. — Когда твоя жена приходит домой с кровью под ногтями? Когда она приставляет нож к собственному бедру и говорит, что всё рассчитала? Когда она признаётся, что думала о том, как бы убила меня? Я не рылся. Я просто хотел понять. Гарри долго молчал. Потом встал, налил чай и себе. — Ты говорил с ней? — Она сказала, что это её работа. Что я не пойму. Что это сложно. — Рон горько усмехнулся. — Знаешь, что самое паршивое? Она права. Я не понимаю. Я никогда не понимал её так, как... как ты. Или как тот ублюдок, за которым она охотится. Гарри отвёл взгляд. — Я хочу помочь ей, — сказал Рон. — Я думал, может, ты скажешь, что делать. Ты её лучший друг. Ты знаешь её лучше всех. И, Мерлин тебя дери, ты глава Аврората. Ты должен знать, когда твой лучший аналитик сходит с ума. — Она не сходит с ума, — резко ответил Гарри. — Да? Тогда скажи мне, почему она перестала спать? Почему она вздрагивает, когда я к ней прикасаюсь? Почему она говорит о бедренной артерии так, словно это чёртово стихотворение? Почему она хранит под кроватью коробку с вещами человека, который убил больше дюжины людей? Дверь скрипнула, и вошла Джинни. Она села рядом с братом и взяла его за руку. — Я слышала, — сказала она. — Почти всё. — Я не знаю, что происходит с Гермионой, — продолжила она, — но я знаю, что ей нужна помощь. И я знаю, что вы двое — единственные, кто может ей помочь. Только вы продолжаете делать вид, что всё в порядке. — Мы не делаем вид, — возразил Гарри. — Тогда скажи ему правду, — потребовала Джинни. — Скажи, что Гермиона уже не просто ведёт расследование. Она ведёт личную переписку с убийцей. Рон вздрогнул. Кружка накренилась, и чай выплеснулся на скатерть. — Что? — выдохнул он. Гарри метнул на жену взгляд, полный упрёка. — Я видела записку, — сказала Джинни, обращаясь к Рону. — Несколько недель назад. Она лежала в ящике её стола. Каллиграфический почерк, подпись «Д.». — Д., — повторил Рон одними губами. — Драко Малфой. — Ты знал, — сказал он, глядя на Гарри. — Ты знал и не сказал мне. — Я не был уверен. И это было не моё право рассказывать. — А чьё? Я её муж, Гарри! Я имею право знать, что моя жена общается с человеком, который называл её грязнокровкой! Который стоял и смотрел, как её пытают! Гарри поднялся, и теперь они стояли лицом к лицу — двое мужчин, которые когда-то спасли мир вместе. — Ты хочешь знать правду, Рон? — Гарри снял очки, и его голос стал жёстким. — Правду, которую я скрывал даже от себя? Пожалуйста. Гермиона была одержима Малфоем задолго до того, как мы узнали, что это он. Она годами собирала его убийства. Я думал — это просто работа. А потом я увидел, как она смотрит на его почерк. Как она читает его записки. И я понял: она не просто охотится. Она узнаёт его. И себя. И если мы сейчас заставим её выбирать между нами и этой одержимостью — она выберет её. Рон замер. — Ты думаешь, она бросит нас? — Я думаю, она уже ушла. — Голос Гарри сорвался. — И я не знаю, как её вернуть. Джинни встала между ними. — Тогда, — сказала она, — может быть, тебе нужно не ждать её, а пойти за ней. — Что ты имеешь в виду? — Ты её муж, Рон. Ты знаешь, что она любит, что её пугает, что заставляет её просыпаться ночью. Используй это. Борись за неё. — А если я уже проиграл? Джинни посмотрела ему в глаза. — Тогда ты сделаешь всё, чтобы она не погибла. Даже если это будет означать, что ты потеряешь её навсегда. В кухне стало тихо. Рон опустился на стул, закрыл лицо руками и замер. Гарри подошёл к нему и положил руку на плечо. — Мы разберёмся. Я обещаю тебе. Я не дам ей пропасть. Рон поднял голову. В его глазах стояли слёзы — не пролитые, застывшие, так и не сорвавшиеся с ресниц. — Я не хочу сидеть и ждать, пока мой брак развалится. Я хочу что-то сделать. — Тогда давай сделаем это вместе. — Гарри сел напротив. — Расскажи мне всё. Абсолютно всё. И Рон начал говорить. О Венеции. О ноже. О коробке. О записке. О том, как она вскрикивает во сне и как её голос смягчается, когда она произносит его имя. Не «Малфой» — «Драко». Он рассказал Гарри всё — и с каждым словом ему становилось немного легче. Не потому что он нашёл решение. А потому что он наконец-то перестал нести это в одиночку. Когда он закончил, Гарри долго молчал. Потом встал, подошёл к камину и опёрся рукой о полку. — Я не знаю, как остановить Малфоя, — сказал он. — Я не знаю, как спасти Гермиону. Но я знаю одно: мы не бросим её. Даже если она сама этого хочет. Мы будем рядом. Всегда. — А что, если она не захочет возвращаться? — спросил Рон, и его голос дрогнул. Гарри повернулся к нему. На его лице было то самое выражение, которое Рон видел на войне — выражение человека, который знает, что битва почти проиграна, но всё равно выводит войска. — Тогда мы пойдём за ней. И вытащим её. Как она вытаскивала нас. Рон кивнул. Он не знал, верит ли он в это. Но он знал, что попробует. Ради неё. Ради себя. Ради того, что они когда-то были.