Глава 16: Я хочу поужинать с тобой, Гермиона
8 мая 2026 г., 22:13
Чемодан прибыл во вторник, когда Рона уже не было.
Он уехал утром — ещё до рассвета, пока Лондон был окутан той особенной серой мглой, которая пахнет выхлопными газами и несбывшимися надеждами, — в «Вредилки Уизли» на инвентаризацию.
«Это надолго, — сказал он, застёгивая старый маггловский плащ, который купил сто лет назад на распродаже и ни разу не надевал. — Джордж говорит, что если мы не пересчитаем всё до последней взрывающейся бомбы-вонючки, налоговая сожрёт нас с потрохами».
Он поцеловал её в лоб — сухо, дежурно, как целуют дальнюю родственницу, — и вышел, оставив после себя запах дешёвого кофе и чувство облегчения, за которое Гермиона немедленно себя возненавидела.
Она возненавидела себя ещё сильнее, когда через двенадцать часов одиночества открыла дверь и увидела на пороге чемодан.
Большой. Чёрный. Из дорогой драконьей кожи. С серебряными застёжками в виде змей, которые поблёскивали в тусклом свете лестничной лампочки, как глаза хищника, затаившегося в норе. Никакой записки. Никакого адреса отправителя. Только тиснёная монограмма на ручке: D.L.M. — инициалы, которые она узнала мгновенно, потому что они были выжжены на внутренней стороне её век.
Сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось с такой силой, что ей пришлось прислониться к дверному косяку.
Он был здесь снова. Стоял на этом самом пороге, дышал этим самым воздухом. И она не почувствовала его.
Холод, пробравший её до костей, был больше похож на возбуждение, чем на страх. И это пугало сильнее всего.
Она затащила чемодан в гостиную и открыла его дрожащими пальцами.
Внутри лежало платье. Изумрудно-зелёное, шёлковое, скользящее в руках, как вода. Вырез спускался до поясницы. Разрез на левом бедре — как раз там, где проходит бедренная артерия. Оно сидело бы идеально — она знала это ещё до того, как приложила ткань к плечам. Знала, потому что он знал её мерки. Знал её тело.
Рядом лежали туфли на тонкой шпильке от маггловского дизайнера, чьё имя она не могла выговорить, но чей ценник превышал её месячную зарплату. И духи — с запахом жасмина и чего-то тёмного, металлического, что напоминало старую кровь на лезвии ножа. И записка.
«Надень это. Я приду в восемь. Не жди спасения. Д.»
Она посмотрела на часы. Семь сорок пять.
Рон был в «Вредилках», за много миль отсюда. Он не вернётся до завтра, а может, и до послезавтра. Гермиона вдруг осознала, что она одна — абсолютно, совершенно одна — в квартире, куда через пятнадцать минут войдёт человек, убивший больше людей, чем она могла сосчитать.
Эта мысль не вызвала у неё ужаса. Она вызвала что-то другое. Что-то, чему Гермиона не могла — или не хотела — дать название.
Она надела платье. Разумеется, надела.
***
Ровно в восемь часов в замке входной дверцы что-то щёлкнуло. Не так, как щёлкает ключ, — мягче, интимнее, словно сам механизм признал пришедшего и подчинился ему без борьбы. Гермиона стояла в гостиной, спиной к двери. Шаги — лёгкие, почти неслышные — отдавались в висках ударами метронома. Она не оборачивалась. Тело превратилось в камень, а сердце колотилось где-то у горла. — Ты надела платье, — раздался голос за спиной. Низкий, бархатный, с той особой интонацией, которая бывает только у людей, никогда не знавших страха. Или у тех, кто сам стал страхом. Она резко развернулась и бросилась к двери на кухню. Инстинкт. Древний импульс «бей или беги». Она выбрала «беги». Платье взметнулось вокруг ног, туфли застучали по паркету. Почти добежала. Почти. Его рука сомкнулась на её запястье — не грубо, но с той стальной, неумолимой хваткой, которая не оставляла шанса на сопротивление. Гермиона рванулась, но он уже прижал её к стене. Одна рука держала запястье над головой, другая легла на талию. Он не делал ей больно. Он просто не давал двигаться. И от этого было ещё страшнее. — Отпусти, — выдохнула она. Голос прозвучал жалко. — Нет, — ответил он почти ласково. Серебристые глаза смотрели прямо в её, и в них плясали искры, которые она помнила со школы. Только теперь они обещали не неприятности в библиотеке, а нечто гораздо более глубокое и пугающее. — Ты можешь кричать. Соседи — магглы, они ничего не поймут. Или можешь стоять спокойно и слушать. Выбор за тобой. Она перестала вырываться. Не потому, что сдалась. А потому, что где-то в самой глубине души, под слоями страха и адреналина, шевельнулось что-то похожее на облегчение. — Чего ты хочешь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Поужинать с тобой. — Его губы дрогнули в лёгкой улыбке. — Я принёс вино и продукты. Всё остальное — после. Он медленно отпустил её запястье и отступил на шаг. Гермиона осталась стоять у стены, тяжело дыша, и смотрела, как он, не торопясь, снимает пальто, вешает его на спинку стула и с невозмутимым спокойствием проходит на кухню. Словно был здесь хозяином. Словно всегда им был. — Ты принёс вино, — сказала она, не оборачиваясь. — Я слышу, как оно плещется в бутылке. — «Шато Марго» восемьдесят девятого. — Он шагнул к ней снова ближе, и она почувствовала запах сандала, яблок и лондонского дождя. — Магглы в этом году устроили революцию и сносили Бастилию. А виноделы делали своё дело. По-моему, у них получилось лучше. — Ты хочешь обсудить со мной историю маггловских революций? — Я хочу обсудить с тобой всё, Грейнджер. Но сначала — ужин.***
Он готовил сам. Гермиона сидела за столом и смотрела, как Драко Малфой колдует над её плитой — без магии, одними руками. Убийца с ритуальным кинжалом в кармане нарезал лук с той же точностью, с какой перерезал людям артерии. Человек, чьё прозвище произносили шёпотом в коридорах Министерства, помешивал соус и пробовал его с ложки, чуть прикрыв глаза от удовольствия. На мгновение она представила, как эти же руки держат кинжал, и по спине пробежал холодок. Не от страха — от узнавания. Она тоже смотрела на свои руки после допросов и видела ту же точность. Они были похожи. Слишком похожи. На столе появились тарелки с салатом, домашний тирамису, свежий хлеб из маггловской пекарни и вино — красное, густое, цвета запёкшейся крови. — Ты готовишь, — сказала она, когда он поставил перед ней пасту. — В Азкабане не кормят. А после войны я жил один. Отец в тюрьме, мать в трауре, домовики распущены. Пришлось учиться. Паста с томатным соусом — первое, что у меня получилось. Я ел её месяц подряд. — Зачем ты рассказываешь мне это? — Потому что ты спрашиваешь. И потому что ты единственная, кто будет слушать. — Но ты рискуешь, приходя сюда. Он усмехнулся — не весело, скорее задумчиво. — Риск — единственное, что делает жизнь интересной. Ты сама это знаешь. — Он отставил бокал и взял вилку. — Ешь. Остынет. Она повиновалась. Не потому, что боялась. А потому, что сидя напротив него в этом невозможном платье, она вдруг поняла, что безумно голодна. Голодна до еды, до вина, до новых знаний и любопытства. Они ели молча, и тишина между ними была не напряжённой, а почти интимной. Так едят люди, которые знают друг друга целую вечность и которым не нужны слова. — Как ты прошёл мимо охраны? — спросила она. — У твоего дома нет охраны. — Я детектив-аналитик. Я веду твоё дело. Должна быть охрана. — Значит, твои коллеги плохо работают. — Он отрезал кусочек хлеба. — Или ты её сняла. Она промолчала. Он попал в точку. Она действительно отменила наружку. Сказала Гарри, что хочет побыть одна и что ей не нужно сегодня чувствовать взгляды к себе в спину через окно. Он сначала психовал, но она смогла его убедить. — Почему ты не арестуешь меня прямо сейчас? — спросил Драко, не поднимая глаз от тарелки. — Палочка у тебя в левом рукаве. Ты носишь её там с четвёртого курса, когда я попытался наложить на тебя сглаз в коридоре и ты не успела выхватить палочку из сумки. После этого ты стала носить её ближе к телу. Умно. Я оценил. Гермиона замерла. Он помнил. Он следил за ней — достаточно, чтобы заметить эту деталь. — Может, я хочу сначала поесть, — сказала она ровно. — Ты хорошо готовишь. Было бы жалко испортить ужин арестом. — Лжёшь. — Лгу. Но ты тоже лжёшь. Ты говоришь, что пришёл ради ужина. Чего ты хочешь на самом деле? Он поднял глаза — серебристые, холодные, но не мёртвые. В них плясали искры. — Я хочу поговорить с единственным человеком, который меня понимает. — Он отложил вилку и подался вперёд. — Я убил кучу людей. Перерезал бедренные артерии, будто делал нарезку на салат. И потом стоял над ними, пока они истекают кровью. Три минуты. Ровно три. Я считал. — Зачем ты мне это рассказываешь? — Потому что никто другой не поймёт. Поттер придёт в ужас. Кингсли назовёт меня чудовищем. Твой муж даже не поймёт, о чём речь. А ты — ты поймёшь. Ты поймёшь, что мои убийства - это красиво. Он произнёс это слово — «красиво» — с той же интонацией, с какой она когда-то говорила о его работах. И она поняла: он вспоминает её отчёты. Все до единого. — Это были послания, — тихо сказала она. — Не просто убийства. Ты хотел, чтобы кто-то их увидел и понял. А когда тебя увидела я, то ты начал показывать другое: ты следишь за мной так же пристально, как я слежу за тобой. Ты хотел напугать меня. Или... — Или? — Или показать, что мы — одно и то же. Два зеркала, поставленных друг напротив друга. Драко откинулся на спинку стула. На его губах заиграла улыбка — ледяная, острая, но теперь в ней было что-то ещё. Удовлетворение. Или восхищение. Или и то, и другое. — Ты читал мои записи, — продолжила Гермиона. — Ты знаешь, что я пишу о тебе. Ты прочитал про ОКР, про кинжал Беллатрисы, про аллергию на попугаев. Ты оставил мне записку на стуле: «Я не дарил Беллатрисе кинжал». И ты пришёл сюда. — Я пришёл сюда, — повторил он, — потому что когда я прочитал твои записи, я понял: ты — единственная, кто видит меня. Не монстра. Меня. Ты знаешь про четыре кубика льда. Ты знаешь, что я плакал после того, как ты кричала. — Его голос дрогнул почти незаметно, но она услышала. — Откуда? — Ти́нки. — Ты всё-таки и правда выкупила моего эльфа, — сказал он, и в его голосе смешались гнев и нежность. — Ты выкупила моего эльфа, Грейнджер, напоила его чаем и заставила рассказывать про то, как я плакал. Это было жестоко. — Это было расследование. — Это было вторжение. — Он наклонился ближе. — Ты вторглась в моё прошлое. В мои слёзы. Ты копалась в моих шкафах так же, как я копался в твоих. И теперь ты знаешь обо мне больше, чем кто-либо из живых. Зачем? Зачем ты собираешь меня по кусочкам? Она хотела соврать. Но он смотрел на неё своими серебристыми глазами, и ложь застряла в горле. — Я смотрю на твои работы и чувствую то, чего не должна. Я называю это профессиональным интересом — но это ложь. Я искренне хочу тебя понять. Пауза. Вода капнула из крана. За окном проехала машина. — Ты уже поняла меня, — медленно сказал Драко. — Лучше, чем кто-либо. Поэтому ты не арестовала меня. Поэтому ты сидишь здесь в этом платье. Почему? — Потому что... — Потому что тебе нравится, — закончил он за неё. — Тебе нравится эта игра. Тебе нравится, что есть человек, который не боится тебя. Который видит тебя. Который говорит с тобой на языке, понятном только вам двоим. Скажи это. Скажи вслух. Гермиона закрыла глаза. — Мне нравится эта игра. Тишина. Дождь за окном. Часы на стене. Его дыхание — ровное, спокойное. — Знаешь, что я чувствую, когда убиваю? — спросил он после долгой паузы. — Ничего. В момент — ничего. Только пустоту. Тишину внутри. Как будто мир замирает. А потом приходит оно. — Что «оно»? — Заполнение. — Он посмотрел на свои руки — бледные, аристократические. — Как будто у меня внутри дыра, и она на секунду закрывается. Не навсегда. Но на секунду я чувствую себя целым. Гермиона смотрела на него и понимала: она знает это чувство. Не от убийства — от работы. Когда очередное дело закрыто, очередной преступник в Азкабане, дыра внутри тоже закрывается. На секунду. А потом открывается снова. — Мы похожи, — прошептала она. — Да. И это ужасно. И прекрасно. И я не знаю, что с этим делать. — Я тоже. Они сидели в тишине — странно уютной для двух людей, которые только что признались друг другу в том, в чём нельзя признаваться. — Я не могу тебя отпустить, — сказал Драко через минуту. — Ты — единственная, кто видит меня. Без тебя я снова стану невидимым. А я не хочу исчезать. — А я не могу тебя поймать. Потому что если я поймаю тебя, игра закончится. И у меня не останется ничего. Между ними наступила пауза, каждый обдумывал ситуацию, в которой оказался. Внезапно Гермиона сменила тему: — Ты когда-нибудь замечал меня в Хогвартсе? — спросила она, глядя в бокал. — Кроме тех моментов, когда называл грязнокровкой? Он помолчал, отрезая кусочек хлеба. — Однажды. Ты сидела в библиотеке ночью, после отбоя. Я прятался в секции Тёмных искусств от Крэбба и Гойла — они хотели играть в карты, а мне было тошно. Ты читала «Историю магии» и плакала. Гермиона подняла глаза. Она не помнила, чтобы плакала. — Я не плакала. — Плакала. Беззвучно. Слёзы капали на страницу, ты вытирала их рукавом. Я стоял в трёх шагах и думал: «Она плачет над книгой по истории магии. Какая же она ненормальная». И ещё я подумал... — он запнулся. — Что? — Что я завидую. Ты плакала над книгой, потому что тебе было не всё равно. А мне было всё равно уже тогда. Я смотрел на тебя и впервые понял, что во мне что-то сломалось. Тишина. Вино в бокале дрогнуло от её дыхания. — Я плакала, потому что в тот день получила письмо от родителей, — сказала она. — Они писали, что скучают. А я уже знала, что мне придётся стереть им память. Я читала «Историю магии», чтобы отвлечься. Не помогло. Он ничего не ответил. Но через минуту подвинул к ней свою тарелку с хлебом. Просто подвинул — и всё. И этот жест сказал больше, чем слова. — Давай не заканчивать игру. — Он пожал плечами, возвращаясь к прошлой теме и этот простой жест странно смотрелся на нём. — Может, просто ужин. Может, ещё одно письмо. Может, ещё одно убийство, которое ты будешь расследовать, а я — совершать. Пока один из нас не умрёт. Или пока тебе не надоест. — А если не надоест? — Тогда нам обоим конец. Эта дорога ведёт только вниз. Вопрос в том, готова ли ты идти. Она долго смотрела на него. — Я пока не знаю. — Хорошо. — Он встал и начал убирать посуду. — Когда узнаешь — дай знать. Я приду. Или не приду. Зависит от тебя. Он вымыл тарелки, вытер руки полотенцем и прошёл в прихожую. У двери обернулся. — Кстати, Брик был придурком. Торговал артефактами, из-за которых погибли люди. Ты написала, что я наказал его. Ты была права. Я наказал его. И Коррето. И Вебера. Ты назвала это «местью». Я называю это справедливостью. — Почему ты говоришь «сладкое портит кровь»? — вдруг спросила она. — Это твоя визитная карточка? Драко замер на полпути к двери. Медленно, очень медленно он повернулся. — Это слова моей матери. — Нарциссы? — Да. Когда мне было шесть, я объелся сладкого на Рождество. Меня тошнило. Мать сидела рядом и повторяла: «Драко, сладкое портит кровь». Я тогда не понимал, что это просто фраза для детей. А потом вырос — и понял, что она была права. — В каком смысле? — Сладкое — это всё, что делает нас людьми. Любовь. Привязанность. Надежда. Жалость. Они портят кровь, Грейнджер. Делают её слабой. А мне нужна была сильная кровь — чтобы выжить в Малфой-мэноре. Чтобы пережить войну. Чтобы делать то, что я делаю. Поэтому я перестал есть сладкое. Во всех смыслах. — Но ты пьёшь тыквенный сок. Он сладкий. — Со льдом. Лёд нейтрализует сладость. Или, по крайней мере, я так себе говорю. Гермиона долго смотрела на него. Потом взяла десертную ложку, зачерпнула тирамису — он приготовил тирамису, этот невозможный человек, — и демонстративно отправила в рот. — Сладко. И мне плевать, портит это кровь или нет. Он посмотрел на неё с выражением, которого она не могла понять. Не восхищение. Не раздражение. Удивление — как у человека, увидевшего что-то, во что он перестал верить. — Ты всегда была смелой, Грейнджер. Даже когда смелость проявлялась в форме идиотизма. Он подошел ближе к ней, протянул руку, взял у неё ложку и съел оставшуюся половину тирамису сам. — Мне пора. — Подожди. — Она встала. — Что ты здесь делаешь на самом деле? Кроме ужина и вина? — Я хотел увидеть тебя. Я устал наблюдать издалека. — Наблюдать издалека? — Ты думаешь, я не слежу за тобой и все ограничилось кабинетом и квартирой? — Он усмехнулся. — Я знаю, что ты стёрла память родителям. Знаю, что твой муж в шоке от твоей работы. Знаю, что ты перечитываешь мои дела перед сном. Знаю, что ты наблюдала за мной задолго до того, как узнала мою личность. Знаю про антидепрессанты, которые ты не пьёшь. Знаю про книги о допросе мёртвых. И портрет Дамблдора в туалете — Гермиона, это шокировало меня больше всего. Мир качнулся. Она вцепилась в край стола. — Сколько раз ты был здесь? — Сложно сказать. Когда ты на работе. Когда Рон в магазине. Я сижу в твоём кресле, пью твой чай, читаю твои книги. Я знаю твой дом лучше, чем ты. И знаешь, что я понял? Ты несчастна. Ты живёшь жизнью, которую ненавидишь. Но внутри тебя — тьма. Я видел её. И она прекрасна. — Я не... — Не лги. — Он коснулся её пальцев на скатерти. Прикосновение обожгло. — Ты думаешь о крови так же часто, как я. Ты стоишь на краю, Гермиона. Я стою на том же краю. И я жду, когда ты сделаешь шаг. Она выдернула руку и отступила к окну. — Тебе и правда пора уйти. Он не двинулся с места, но его взгляд был полон такого голода, что у неё перехватило дыхание. — Сегодня я уйду. Но я вернусь, хочешь? Потому что ты — единственное, что меня заинтриговало за последние годы. И я думаю, что я — единственное, что делает живой тебя. — Малфой... — Не отвечай сейчас. — Он шагнул к ней и заправил выбившуюся прядь ей за ухо. Колени дрогнули. — Закончи ужин. Выпей вино. А когда я уйду — пройдись по квартире в этих туфлях. Подумай, чувствовала ли ты что-то подобное с кем-нибудь другим. Он наклонился и поцеловал её в лоб — легко, целомудренно, почти благоговейно. Молния пронзила её до самого основания. — Спокойной ночи, Гермиона. Не провожай меня. Он ушёл через окно, скользнув в темноту. Так быстро, что она не успела опомниться. Занавеска колыхнулась и замерла. Тишина обрушилась, как ватное одеяло. Гермиона осталась одна. Свечи догорали. В воздухе висел запах сандала. Она подняла бокал, сделала глоток — и заметила на дне маленький кусочек пергамента. Достала его дрожащими пальцами, развернула. «Платье сшито с разрезом на левом бедре. Там, где проходит артерия. Когда ты наденешь туфли, посмотри на себя в зеркало и подумай: хочешь ли ты, чтобы этот разрез был сделан моим кинжалом? Или может моим ртом?Выбор за тобой. Всегда за тобой. Твой Д.» Она сжала записку в кулаке и прижала к груди. За окном, где-то в лабиринте лондонских улиц, Драко Малфой уходил в ночь. В его кармане лежала маленькая ложка для десерта, которую он забрал, когда ел тирамису. Он провёл пальцем по её краю, улыбнулся и растаял в тенях. А Гермиона, всё ещё дрожа, подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на своё отражение — бледное, с горящими глазами, в невозможном зелёном платье. Провела рукой по разрезу на бедре. И нервно улыбнулась.
