Инверсия: тьма узнает тьму

Кабинет министра магии напоминал гробницу, в которую забыли поставить саркофаг. Свет от камина — единственного источника, потому что Кингсли Бруствер не выносил верхнего магического освещения в такие ночи, — метался по стенам, отбрасывая тени, которые казались живыми. Огонь трещал, но не грел. Ничто не грело после того, что случилось сегодня. Гермиона сидела на стуле, который был слишком жёстким для человека, потерявшего три литра чужой крови из-под ногтей, и смотрела в одну точку на стене. Точка была пустой. Просто трещина в штукатурке, которая напоминала русло пересохшей реки. Или разрез на бедре. Кровь. Она до сих пор чувствовала эту кровь. Не на коже — кожу она отмыла почти до мяса в душевой Министерства. Кровь была внутри: под веками, в носовых пазухах, в том месте под горлом, где застревают слова, которые не можешь произнести. Кристина Абрамчук умерла под её пальцами — и хотя Гермиона знала рационально, что рана была смертельной с первого удара, это знание не ослабляло давление в груди. Гарри стоял у двери. За всё время, что они провели в кабинете, он почти не двигался. Только иногда подносил руку ко лбу и тёр шрам — привычка, возвращавшаяся в моменты крайнего напряжения. Шоколадка из больничного кафетерия всё ещё лежала у него в кармане: смятая, сломанная пополам. Он не смог её выбросить, но и заставить себя съесть тоже не мог. Кингсли сидел за столом, огромный и тёмный, и молчал. Это было страшнее крика. Кингсли Бруствер, который орал бы, разносил кабинет вдребезги, метал бы Круцио в стену от ярости, — это было бы понятно. Предсказуемо. Но Кингсли, который молчит и смотрит на свои сложенные ладони, — это походило на ожидание приговора от каменного идола.       — Я отошёл на пять минут, — сказал Гарри, и его голос треснул, как ветка под сапогом. — Пять минут. Кофе и шоколад. Я думал, что ей нужно поесть. Я думал, четвёрка у дверей справится с чем угодно. Ошибался.       — Ты не мог знать, — начал Кингсли, но Гарри мотнул головой так яростно, что очки съехали набок.       — Я должен был знать! — Эхо заметалось под сводами, как пойманная птица. — Это же он. Это Малфой, теперь мы знаем точно. Он всегда на шаг впереди. Мы ставим охрану — он обходит. Меняем планы — он знает. А теперь вошёл в охраняемое отделение Сент-Мунго, перебил восемь человек и вышел, как на прогулку. Как. На. Прогулку. Тишина сомкнулась над ними — та особенная тишина, что бывает после того, как назовёшь чудовище по имени. Гермиона подняла голову и посмотрела на Гарри. Под его глазами залегли тени, не имевшие ничего общего с недосыпом. Тень вины. Та самая, которую она носила в себе много лет.       — У нас утечка, — повторила она. Слова вышли сухими, как палая листва. — Не просто утечка. Крот. Кингсли поднялся — медленно, тяжело, как гора, решившая сменить положение, — и подошёл к карте на стене. Красные булавки, которыми они отмечали явления Малфоя, складывались в узор. Сегодня к ним добавилась ещё одна: Сент-Мунго, пятый этаж.       — Подведём итог и повторим то, что знаем, еще раз. — В его голосе зазвучала сталь. — Мы знали, что Абрамчук очнулась, за несколько часов до того, как Малфой вошёл в больницу. О планах операции знали только мы трое и Отдел Тайн. Малфой появился точно тогда, когда смена охраны давала ему максимальное окно. Он знал, где палата. Он знал, что Поттер покинет пост, и дожидался момента.       — Это не совпадение, — прошептала Гермиона.       — Не совпадение, — подтвердил Кингсли. — Он знал. Гарри медленно опустился на стул напротив Гермионы. Руки лежали на коленях ладонями вверх, как у человека, выпустившего что-то важное и не знающего, что делать с пустотой.       — Круг слишком узок. Нас трое. В Отделе Тайн — Саймон. Ещё пара аналитиков, но они не знали деталей, но вполне могли их разнюхать. Также не исключаем вариантов, что это кто-то вне поля нашего зрения. Гермиона посмотрела на Гарри, и Гарри посмотрел на Гермиону. Восемнадцать лет дружбы — тролли, василиски, Волдеморт, похороны и свадьбы — спрессовались в одно мгновение. Если крот — один из них, всё остальное теряет смысл.       — Это не мы, — сказала она. — Ты знаешь.       — Знаю. — Кингсли кивнул. — Но я должен был это произнести. Он опёрся о каминную полку. Огонь бросал на его лицо красные отсветы.       — Тогда Саймон, аналитики или невидимка. Один из них. Или они все.       — Саймон с нами с самого начала. — Гермиона потёрла виски, и её аналитический ум, придавленный шоком, начал снова прокручивать шестерёнки. — Он знает всё о методах Малфоя... или делает вид, что знает. Или знает, потому что связан с ним. Или потому-то что он нас внимательно слушал. А еще он выблевал свой завтрак после того, как посмотрел на одно из убийств - у него кишка слишком тонкая.       — А аналитики? — спросил Кингсли.       — Одна из них Элинор Бёрк, второй больше как курьер работал. Два года в Отделе Тайн. Идеальный послужной список. Никаких связей с Пожирателями. Обычная девушка. — Гермиона горько усмехнулась. — Но у нас нет доказательств. Ни на неё, ни на Саймона, ни на кого. Только подозрения.       — Значит, будем искать доказательства, — сказал Кингсли. — Тихо. Без официальных запросов. А пока мы не знаем наверняка, Отдел Тайн не посвящается ни во что критическое. Если крот — Саймон, Бёрк или кто-то неизвестный, мы должны дать ему ложный след.       — Ловушку, — повторил Гарри.       — На этот раз он ничего не будет знать. — Гермиона встала, и её голос стал холодным. — Мы используем то, чего он не ожидает.       — Что именно? Она помедлила. Перед глазами всплыла сцена в больничном туалете: Драко в двух футах от неё, его холодные пальцы на её щеке, его слова — «Ты знаешь зачем». Он сказал это не как угрозу. Как признание. У него был интерес к ней. И это было оружие.       — Он хочет меня, — сказала она. — Не убить. Он хочет, чтобы я пришла к нему сама. Гарри замер.       — Что?       — В больнице... он сказал, что читает мои отчёты. Что я понимаю его лучше, чем кто-либо. Он не убьёт меня, пока это ему не надоест.       — И ты веришь ему?       — Я верю, что он верит в это. И если он считает меня своим главным противником... мы можем это использовать.       — Нет, — отрезал Гарри. — Абсолютно нет. Он убил Кристину просто потому, что она видела его лицо. Что он сделает с тобой, когда поймёт, что ты его подставила?       — А что он сделает со всеми нами, если мы не остановим его сейчас? — Она шагнула вперёд, и её голос набирал силу. — Мы всегда на два шага позади. Он был в больнице, потому что кто-то сказал ему, когда и куда идти. Этот кто-то всё ещё здесь. Если мы не изменим правила игры, он будет убивать — а мы находить тела и его записки. Кингсли долго смотрел на неё. Огонь потрескивал. Где-то в недрах Министерства шуршали меморандумы и призраки старых магов.       — Это незаконно, неэтично и опасно, — сказал он наконец.       — Я знаю.       — И ты всё равно хочешь? Гермиона посмотрела на свои ладони — чистые, отмытые до красноты, но всё ещё хранящие память о крови Кристины. И о его прикосновении.       — Да. Потому что если я не сделаю этого, он будет убивать снова. А я буду знать, что могла остановить его — и не сделала. Гарри молча опустил плечи. Он проиграл — не потому, что противник был сильнее, а потому, что доводы были верными.       — Хорошо. — Кингсли склонился над картой Лондона. — План не покидает эту комнату. Мы пустим три дезинформации и посмотрим, какая дойдёт до Малфоя. Когда крот проявит себя — возьмём их обоих. Палочка Кингсли оставляла на пергаменте светящиеся метки. Гермиона почти не смотрела на карту. Она думала о Драко.

***

Под утро, как план был полностью составлен, Гермиона заснула в кабинете за рабочим столом. Сил идти домой не было. Перед ней лежал блокнот, чернила еще не высохли: Дорогая мама. Дорогой папа. Вы меня не помните, и это — самое большое моё преступление. Не то, что я сделала с вами. То, что я сделала это, зная, что возможно не смогу исправить. Сегодня в больнице убили женщину. Она была свидетельницей. Я стояла рядом и не смогла её спасти. Это случается часто — чаще, чем я могу сосчитать. Но сегодня было хуже, чем обычно. Потому что убийца был в двух шагах от меня. Потому что он коснулся моей щеки. Потому что я не убила его, когда могла. Я знаю, мама, ты бы сказала: «Гермиона, это не твоя вина». Ты всегда так говорила, когда я приходила из школы расстроенная, потому что кто-то назвал меня заучкой или потому что я получила не самую высокую оценку. Ты гладила меня по голове и говорила, что я слишком требовательна к себе. Но ты не знаешь, кем я стала. Ты не знаешь, что я провожу ночи, изучая фотографии мёртвых тел. Что я думаю о человеке, который убил их, больше, чем о собственном муже. Что иногда — стыдно признаться, но я пишу это, потому что вы всё равно не прочитаете, — иногда я представляю, каково это: быть им. Не убивать. Просто… быть. Таким свободным. Таким бесстрашным. Я не знаю, смогу ли я вернуться. Не к вам — к себе. К той девочке, которая верила в справедливость. К той, которая читала учебники и мечтала изменить мир. Я изменила мир. И мир изменил меня в ответ. Я люблю вас. Я всегда вас любила. И если когда-нибудь — чудом — вы вспомните меня, пожалуйста, знайте: я сделала это, чтобы спасти вас. Я не знала, что это убьёт меня. Гермиона.

***

Одним месяцем ранее Саймон Мортимер возвращался домой поздно. Министерство опустело ещё в шесть, но он задержался: Кингсли запросил сводку по международным убийствам, и Саймон провёл за пергаментами четыре часа, пытаясь найти закономерность, которую Гермиона Грейнджер нашла за двадцать минут. Он не завидовал ей. Он восхищался ею — и немного боялся. Она видела то, чего не видел никто. И то, как она смотрела на колдографии — с этим странным, почти голодным вниманием, — заставляло его нервничать. Словно она не просто изучала убийцу. Словно она узнавала его. Он аппарировал в переулок за своим домом — маленьким, тесным, доставшимся от матери, — и уже собирался войти, когда заметил свет в окне. Он не оставлял света. Саймон замер. Палочка скользнула в ладонь. Он медленно подошёл к двери, прислушался. Тишина. Никаких звуков. Он толкнул дверь. Она была не заперта. В гостиной, в его собственном кресле, сидел человек. Серый костюм, невыразительное лицо, руки сложены на коленях. Он выглядел как клерк, как бухгалтер, как человек, которого забываешь через секунду после того, как отводишь взгляд. На журнальном столике перед ним стояли две чашки чая. Одна — нетронутая. Вторая — наполовину пустая. Гость уже выпил свой.       — Добрый вечер, мистер Мортимер, — сказал он. Голос был таким же невыразительным, как лицо. — Проходите, садитесь. Нам нужно поговорить.       — Кто вы? — Палочка Саймона была направлена незнакомцу в грудь. — Как вы вошли?       — Меня зовут мистер Грин. Я представляю организацию, о которой вы, возможно, слышали. — Он едва заметно улыбнулся. — А вошёл я через дверь. У вас очаровательный замок. Три секунды — и готово.       — Я вызову авроров.       — Вы сотрудник отдела Тайн, мистер Мортимер. — Грин отпил чай. — И вы не вызовете никого, потому что я здесь не для того, чтобы угрожать вам. Я здесь, чтобы сделать предложение. Саймон не опустил палочку, но и заклинание не произнёс. Он стоял в дверях собственной гостиной, чувствуя, как страх растекается по телу — холодный, липкий, парализующий.       — Мне не нужны ваши предложения.       — Нет, нужны. — Грин отставил чашку. — У вас больная сестра, мистер Мортимер. Мэри. Редкое магическое истощение. Очень дорогое лечение. Ваш отец не разговаривает с вами уже три года — кажется, он винит вас в смерти матери? Ах да, и ещё вы в долгах. Зарплата аналитика Отдела Тайн не покрывает и половины ваших расходов на целителей. Саймон побледнел. Его пальцы сжали палочку до побелевших костяшек.       — Откуда вы...       — Мы знаем всё, мистер Мортимер. Это наша работа. — Грин подался вперёд, и его голос понизился до шёпота. — И мы знаем, что вы можете быть нам полезны. А мы, в свою очередь, можем быть полезны вам.       — Я не стану шпионить для вас.       — Шпионить — какое грубое слово. — Грин поморщился. — Мы просто просим вас делиться информацией. Ничего критического. Только то, что поможет нам... скорректировать планы. А взамен мы оплатим лечение Мэри. Полный курс. Лучшие целители Европы. Саймон молчал. Перед его глазами стояло лицо сестры — бледное, исхудавшее, с потухшими глазами. Последний раз, когда он навещал её в больнице, она не узнала его. Спросила: «Вы кто?» И это было страшнее всего.       — Я не предатель, — сказал он, но голос дрогнул.       — Конечно, нет. — Грин улыбнулся. — Вы любящий брат, который хочет спасти сестру. Это не предательство. Это любовь. Саймон закрыл глаза. Перед ним был выбор — и оба пути вели в пропасть. Предать Министерство — или предать Мэри. Потерять честь — или потерять её. Он открыл глаза.       — Что вам нужно? Грин улыбнулся шире.       — Для начала — сущие пустяки. Расскажите мне о Гермионе Грейнджер. О её расследованиях. И о людях, которых она ищет. Саймон опустил палочку. Через неделю он передал им первую информацию. Ещё через две — вторую. С каждым разом ему становилось легче — не потому что он переставал чувствовать вину, а потому что он видел, как Мэри становится лучше. Румянец возвращался на её щёки. Она снова начала смеяться. Однажды она узнала его — и назвала по имени. Ради этого он был готов на всё. Даже на предательство. Даже на смерть. Он не знал, что смерть уже ищет его. Где-то в лондонской квартире Драко Малфой получил сообщение от Грина. Очередная информация от крота. Очередная деталь, которая поможет ему оставаться на шаг впереди. Он прочитал сообщение, усмехнулся и бросил в камин. Ему было плевать на кротов. Ему было плевать на «Шторм». Он подошёл к окну и посмотрел на дождь.       — Ты ищешь крота, Грейнджер, — прошептал он. — И ты найдёшь его. Но когда ты найдёшь его, ты поймёшь, что он — лишь пешка. А я — играю на другой стороне доски. Но это будет позже. А пока — дождь. Тишина. И бесконечное ожидание.