Безоружная

До вечера лифт в их доме так и не починили, поэтому подниматься на восьмой этаж приходится пешком. После многих лет тренировок для них это не проблема, но Энни сильно натерла ногу, поэтому заметно прихрамывает. Армин придерживает ее под локоть, хоть и понимает, насколько бесполезны эти его потуги. Он весь день был свидетелем ее дискомфорта, но ничем не смог помочь. Настоящий рыцарь.       — Мне кажется, ты не так все понял, — продолжает Энни разговор, начатый в такси.       — Думаешь? Мюллеру точно не понравилась моя идея. Он будто даже разозлился.       — Он часто такой тон использует. Но это точно не злость.       — А Райнер ему еще и поддакивал, кивал.       — Да этот слизняк с детства любит подхалимничать, на него точно не обращай внимания.       — Мне иногда кажется, что Мюллер меня… вообще всерьез не воспринимает, — Армин переводит дыхание после еще нескольких лестничных пролетов.       — С точностью до наоборот. Он понимает, что твое предложение — единственно возможное и правильное. Но его задача как… как нынешнего канцлера — любую теорию поддать сомнениям. Даже самую лучшую… Черт, подожди секунду. Эти туфли меня добьют.       На лестничной клетке шестого этажа полутьма и пахнет чем-то вкусным — сейчас семь вечера, и большинство жильцов уже поужинали. Армин опускает взгляд на аккуратные кремовые туфельки на невысоком каблуке — такие маленькие, точно кукольные, они не выглядят неудобными. Вымученно вздохнув, Энни опирается руками о перила. Ее брови сдвинуты, зубы сцеплены.       — Может, снимешь их уже?       — Дойду как-то.       — Нужно тебе новые присмотреть. Завтра же пойдем.       Энни хмыкает. Едва заметная гримаса боли присутствовала на ее лице практически весь день, пока они были в главном офисе Министерства обороны. Армину так хотелось снять с нее неудобную обувь и помассировать крошечные ножки в каком-то уединенном уголке, но ни уголка, ни подходящего случая не представилось. Он готов был даже на руках ее носить до конца рабочего дня, но Энни вряд ли бы оценила такое геройство.       — Это уже третья пара, Армин. Две предыдущие я выбросила в мусорное ведро, если ты помнишь, — отмечает она, продолжая подниматься.       — Значит, будем выбрасывать, пока… пока не найдем те, в которых тебе будет удобно.       Оказавшись у заветной двери, Армин проворачивает ключ и пропускает Энни первой.       — Не понимаю, как Пик носит их с такой легкостью. Будто всю жизнь это делала, — агрессивно потряхивая ногами, она сбрасывает с себя обе туфли, и те отлетают, ударяясь о стену.       Едва ее стопы касаются пола, она издает несколько жалобный, полный облегчения вздох и прислоняется спиной к двери. Армин, конечно, не натер ногу, но голова у него тоже гудит, точно колокол. Он щелкает выключатель лампы на комоде и прищуривается, когда коридор заливает мягкий, теплый свет. Слишком много информации, слишком мало принятых решений. Он сделал недостаточно — впрочем, как всегда. Да и Энни увидеть сегодня удалось всего лишь дважды, Армин дико соскучился и теперь не сводит с нее глаз, пока помогает снять пиджак.       Энни остается в белой рубашке и кремовой юбке-карандаше до колена. До сих пор непривычно видеть ее такой. Ей абсолютно все к лицу. Даже уставшая, даже после тяжелой рабочей недели, она просто… невероятная.       — Но тот план поставок, о котором ты в такси сказал? Он идеальный. Ты должен представить его Мюллеру в понедельник.       Прикрыв глаза, девушка запрокидывает голову и разминает рукой плечо, а он просто смотрит, беззастенчиво пялится на нее, близкую. Настоящую, уязвимую. Смотрит на прядки белокурых волос, что обрамляют лицо, — таких светлых, каких он в жизни не видел, почти серебристых. Смотрит на тонкую, почти прозрачную кожу прикрытых век. И на то, как из воротника рубашки деликатно показываются тонкие ключицы. А потом притягивает Энни к себе и с нежным отчаянием обнимает, утыкаясь носом в шею. От неожиданности с губ девушки сходит приглушенное «ох». Вот теперь он точно дома.       — Давай больше не будем о работе, Энни. Я так соскучился.       На секунду напрягшись, она, впрочем, расслабляется в его объятиях, и через мгновение Армин чувствует осторожные ладони на своих плечах. Аромат цветочного парфюма, хоть и успел за день выветриться, все еще ощутим на ее коже и волосах.       — Мы же виделись.       — Дважды? — Армин трется об нее, делая полные, ненасытные вдохи. — Этого катастрофически... неприемлемо... непозволительно мало.       Он прижимает девушку к входной двери и дает рукам немного воли. Теперь же можно? Теперь, когда они стали близки? Армин поглаживает изящную спину, обтянутые юбкой ягодицы, упругие и теплые. Господи, это хуже любой средневековой пытки, весь день не видеться. Он убирает от ее висков короткие прядки и заглядывает в чистые, прозрачные, как тонкий лед, глаза. Без каблуков Энни совсем маленькая, беззащитная. За пределами этой квартиры Энни совсем не такая, Армин знает это, но здесь, с ним… Здесь она звучно сглатывает, несмело обвивая его шею руками и теребя «ежик» на затылке. Здесь она не защищается.       Они тянутся друг к другу почти одновременно, сливаясь в мягком, долгожданном поцелуе. От первого же прикосновения к девичьим губам Армин ощущает прилив жара к области паха. Никак не может привыкнуть, что его тело реагирует на нее так безусловно, мгновенно. Что теперь это позволено. Энни целует его с каждой секундой все смелее, и он разрешает языку проскользнуть в рот, подавляет свою нарастающую настойчивость. Как же выдерживать эту разлуку длиной в целый день? Могут ли Энни перевести в его крыло? Чтобы так надолго не расставаться и видеться с ней чаще? Вряд ли, но попробовать можно.       Энни льнет к нему чуть ближе, и теперь он чувствует теплые холмики, прижавшиеся к грудине. Как же восхитительно целовать ее. Такую теплую, открытую, безоружную. Особенно теперь, зная, что им не нужно останавливаться и расходиться по разным углам. Теперь, когда они стали по-настоящему принадлежать друг другу, хотя он уже давно ее. С момента их первой близости прошла всего неделя, и порой ему даже страшно от собственной ненасытности как мужчины. Он хочет Энни всегда, всю, полностью и без остатка. Наверное, узнав об этом, она бы смутилась или даже испугалась. Но разве он может иначе? Он хочет ее ежесекундно, но держит собственные желания в узде, действует осторожно, не давит. Позволяет Энни инициировать близость, задавать темп, и это работает. Она становится чуть менее зажатой. Вопреки внешнему образу холодного, немногословного циника, в его объятиях Энни оказалась робкой неопытной девушкой, нуждающейся в руководстве и позволяющей ему вести. И теперь он не имеет права на ошибку. Теперь он ответственный за Энни как мужчина. Ответственный за ее удовольствие, за ее безопасность, за доверие, за ощущение комфорта. Девушкам ведь в принципе сложнее. Намного сложнее и страшнее, бывает неприятно, бывает больно. Армин готов на все, чтобы этого не допустить. Готов до конца своих дней жертвовать собственными желаниями — он скорее отрежет себе руки и остальные выступающие части тела, нежели причинит Энни такую боль.       Армин гладит ее бедра и подталкивает их к своим, полизывает ее губы и язык, чувствует достаточно смелый ответ, поэтому позволяет своему языку чуть больше настойчивости, чуть больше развязности, прежде чем нежно разорвать поцелуй и прижаться к лбу девушки своим. Стереть большим пальцем с ее нижней губы слюну, чмокнуть в уголок рта и вспыхнувшие щеки. Ее дыхание теплое, чуть потяжелевшее. Какая она грациозная. Изгибается, точно кошечка, которых Энни, как оказалось, так любит.       — Все хорошо? — спрашивает он полушепотом, заключив маленькое лицо в ладони, а ее собственные тут же ложатся поверх.       — М-гм. — Ее ресницы, порхнув вниз, застенчиво поднимаются. — Теперь вижу, что соскучился.       — Да. Безумно. Безумно, безумно, безумно… — шепчет он, чередуя слова с крошечными поцелуями. — Так устал за день. А сейчас усталость как рукой сняло. Ты возвращаешь меня к жизни, Энни, — признается он честно, а Энни отводит взгляд, смущается таких его откровений, но разве может он скрывать это от нее? Она непременно должна знать.       — Да ладно тебе, — бубнит она недоверчиво.       — Это чистая правда. — Армин слегка отстраняется, чтобы снова заглянуть в глаза и не дать спрятаться. В этом вся Энни: она почему-то не верит, что дала его жизни смысл. Такой огромный, необъятный. Пока не верит его словам, но Армин намерен это исправить. — Я не стал бы тебе лгать, тем более по такому поводу.       Она все же прячет взгляд. Теребит пуговицы на воротнике его рубашки ноготком указательного пальца. Армин приблизительно знает, о чем она думает, знает, какого она о себе мнения, поэтому решает не давать этим ее мыслям разгуляться. Он искоренит их, шаг за шагом, терпеливо. Медленно, но верно.       — Кушать хочешь? Могу сделать... омлет с сосисками.       — М-м-м, очень хочу. Но сначала в душ хочу. А потом прилечь и ноги на стенку закинуть.       Ах, точно. Ее бедная ножка.       Решение приходит ему спонтанно, без капли размышлений: одним махом Армин отрывает девушку от пола и подхватывает на руки, направляясь в сторону гостиной. Ожидаемо, Энни тут же начинает протестовать и хаотично болтать стопами в воздухе, но ее смущенные возгласы он игнорирует.       — Армин, поставь меня! Поставь немедленно, слышишь?       — Ты сильно натерла ногу. Тебе больше нельзя сегодня ходить, — сообщает он ей деловито.       — Армин Арлерт, поставь меня сейчас же, — цедит она сквозь зубы, зардевшись и вцепившись в его рубашку, а он по пути чмокает ее в висок столько раз, что сбивается со счету, а потом наконец осторожно усаживает свою легкую, словно пушинка, ношу, на диван, опускаясь перед ней на колени.       — Ты что удумал, я бы сама дошла, — она сконфуженно одергивает подскочившую на коленях юбку. — Ты ведь тоже устал.       — Я знаю, что ты дошла бы сама, — улыбается Армин, а ее густые ресницы быстро-быстро порхают, словно крылья атласной бабочки. — Но ты же не сама.       Он берет в ладонь миниатюрную стопу, игнорируя тихие протесты, и немного разворачивает к себе пяткой, замечая, как Энни смущенно поджимает пальцы.       — Давай посмотрим, что тут.       — Армин, я… я весь день в этих туфлях проходила, от меня несет, — она пытается выдернуть стопу из его хватки. — Пожалуйста… я сначала схожу в душ.       Чуть выше пятки на ее тонких колготках он замечает небольшое темное пятнышко засохшей крови, и от негодования его живот неприятно скручивает.       — Это нужно обработать.       Армин осторожно оттягивает присохшую к ранке материю, а от его внимания не ускользает маленький резкий вздох. Он готов прямо сейчас вышвырнуть и эту дурацкую пару туфель с окна восьмого этажа. Просто возмутительно. Что ж это за пытки такие? Почему женщины на Марли вынуждены носить такую ужасно неудобную обувь? И марлийки еще называют себя новомодным словом «феминистки», считают себя защитницами прав женщин? В то время, как их ноги под конец дня истекают кровью?       — Я принесу перекись. Сними колготки, пожалуйста.       Он встает с коленей, а Энни утыкает взгляд в одну точку на полу, не шевелится. Его сердце сжимается от досады.       Она привыкнет. Привыкнет, что ему нет никакого дела до того, как долго она не снимала туфли или не мылась. Что, если нужно, он будет всю жизнь носить ее на руках на восьмой или на сто тысяч восьмой этаж. Она привыкнет, что не одна. Что не должна со всем справляться в одиночку. Армин не хочет думать о человеке, который заставил ее поверить в обратное, но, пока роется в аптечке в поисках препарата, внутри него тихо вскипает злость, словно вода в чайнике со свистком.       Прихватив пачку ваты, он топает обратно в гостиную. Энни сидит на том же месте, скромно скрестив стопы, одна поверх другой, но рядом с ней покоятся аккуратно сложенные колготки. Опустившись на колени, Армин касается икроножной мышцы — крепкая и тренированная, та сокращается под его ладонью, а он позволяет губам дрогнуть от улыбки. Такие крошечные пальчики, но как же больно эти ножки могут дать под дых, за сколько секунд способны уложить на лопатки. Мало кто в кадетском корпусе осмеливался вступить с Энни в поединок, а если все же осмеливались и с позором проигрывали, то позже отпускали в ее сторону сексистские комментарии в качестве неоспоримого доказательства своего превосходства над «пылкой малышкой». Армину хотелось скормить этим ребятам их комментарии вместе с их же собственными грязными ботинками.       Опустившись на пол, он ставит ее стопу себе на колени и смачивает вату в дезинфицирующей жидкости, подносит к ранке. Та оказывается глубже, чем ему изначально казалось. Кожа растерта чуть ли не до мяса.       — Сейчас будет больно. Прости.       — Я переживу.       Энни действительно лишь сводит брови, не издавая ни звука. Как будто ей не позволено ойкнуть или зашипеть, если это действительно больно. Аккуратно промокнув, Армин убирает руку и дует на рану — крови уже нет.       — После душа намажу мазью. Сильно болит?       — Нет. Все нормально. Правда.       Армин вздыхает.       — А я думаю, это больно. И ты можешь мне сказать, если это действительно так, Энни, — мягко произносит он, улыбнувшись, а затем касается губами коленки и аккуратно целует, от чего щеки Энни покрываются легким румянцем, а нога чуть подергивается. — У меня, например, до сих пор есть шрам. Вот тут, на внутренней стороне бедра. Ремень тогда прорвал брюки и натер кожу, почти сутки тер, в рану попал пот, очень сильно жгло. Я расплакался, как маленький. Так больно было, представляешь? Но поплакал, и стало легче.       Энни шумно сглатывает. Накрывает его руку на своем колене, порывисто поглаживает, а затем нервно усмехается.       — А потом Аккерман отправил тебя драить конюшню? Чтобы не расслаблялся?       — Ха-ха, нет, тогда со мной была только Микаса, к счастью. Но потом Леви меня к Ханджи отправил, сказал, что у нее есть для меня какая-то мазь. — Он поглаживает коленную чашечку, очерчивает ее большим пальцем. — Можешь мне говорить, когда тебе больно. Другим можешь не говорить, но мне говори, п-пожалуйста. Я хочу… х-хочу о тебе позаботиться. Если ты позволишь.       Энни не смотрит на него, не кивает. Но и не говорит «нет», не отвергает. А ему этого достаточно, ведь молчание — знак согласия, что в случае с Энни особенно правдиво. Потихоньку, но Армин уже начинает ее понимать. Понимать, что на Энни давить нельзя, но можно осторожно, терпеливо подталкивать. А он терпеливый. Невероятно терпеливый. Если нужно, будет самым терпеливым в мире.       — Но до ванной я сама дойду, ладно? — смущенно отрезает Энни.       — Уверена?       — М-гм.       У него вдруг вспыхивают щеки — румянец, стремительно нахлынув, заливает лицо. Мысль, уже какое-то время не дающая ему покоя, начинает биться в голове с новой непреодолимой силой, словно дикая птичка в клетке. Армин закусывает губу.       Спросить или нет? Спросить или нет? Но не слишком ли это быстро? Не слишком ли смело? Не развратно ли? Не спугнет ли ее это? Энни хмурится, не понимая причины его внутренней сумятицы, и он выпаливает вопрос, прежде чем может передумать:       — Я м-могу… могу присоединиться?       И не смеет взглянуть ей в глаза. Дурак. Наверняка напугал ее, и она ответит «нет», сочтет его наглым извращенцем. И поделом тебе будет за наглость.       Ее «да» такое тихое, что Армину едва удается расслышать, но теперь у него загораются даже кончики ушей. Он кивает, с едва скрываемой, глупой улыбочкой поднимается на ноги, слегка пошатывается от прилива крови к голове. Энни глядит на него снизу вверх, и ее грудь заметно вздымается, румянец на щеках яркий, будоражащий. Она согласна. Энни согласна разделить с ним такую интимную процедуру. Армин делает над собой усилие, чтобы не запрыгать на месте от радости, но теперь ему нельзя оплошать. Он спокойно протягивает ей руку, помогая встать.       — Ты тогда иди, а я п-подойду через пару минут, ладно? — сообщает он, чуть заикаясь, и смотрит, как маленькая фигурка скрывается в коридоре, а затем исчезает за дверью ванной.       Армин бредет в спальню. Включает лампу, смотрит в зеркало — да, уставший, синяки под глазами, но в глазах такой явственный блеск, что хочется нахлестать себе по щекам. Он прислушивается к своим потребностям: в туалет не нужно, он сходил перед выходом с работы. Быстро стягивает штаны, носки, скидывает рубашку и пиджак, и тут внезапная мысль его тормозит. Получается, он зайдет в ванную в одном нижнем белье? А если Энни это смутит? Но она, должно быть, сама уже разделась, они же будут мыться вместе, а моются без одежды. Он смотрит на свои трусы, самые обычные белые боксерки. Осматривает их на предмет пятен или еще чего, становится перед зеркалом спиной, но ничего такого не видит, все чисто. А потом разочарованно вздыхает, напрягая бицепс и окидывая свое отражение взглядом. Все же, худощав он еще. Как же долго и натужно растет у него мышечная масса — не то, что у капитана Леви. Кажется, стоит тому съесть добротный кусок мяса, как его плечи на глазах становятся шире, а живот еще более рельефным.       Когда Армин приближается к двери ванной — слегка приоткрытой, — сердце бьется, как сумасшедшее, словно он стометровку пробежал. Слышит звук слива унитаза, выжидает ровно полминуты, а потом стучит. Слышит несмелое «да». А как только заходит, видит Энни: она стоит возле зеркала, стопы а мягком коврике, в юбке и бюстгальтере, и явно храбрится, но, увидев его, пытается казаться спокойной и невозмутимой. Всю его робость и неуверенность будто ветром сносит. Ему не позволено сейчас дрейфить. Он должен быть мужчиной.       — Такое впечатление, что я неделю не спала, — она надавливает кончиком пальца на область под глазами, чуть склонившись к зеркалу.       — Ага, у меня тоже синяки. — Он подходит ближе и, не колеблясь, касается предплечий костяшками пальцев, нежно поглаживает; теплая, светлая кожа сразу же покрывается густыми мурашками. — Нужно завтра хорошенько отоспаться.       — Если нашему великому саксофонисту снова не захочется порепетировать в семь утра, — хмыкает она, и Армин тихо прыскает; над ними живет юноша, хороший малый, хочет стать знаменитым музыкантом, но имеет плохую привычку играть по выходным с утра пораньше.       — Я схожу поговорю с ними, — Армин склоняется и легонько целует плечо, осторожно стягивает бретельки, заметив, как Энни вздрагивает, а потом сглатывает.       — Угу. Лучше сходи ты. А то у меня руки чешутся.       Его пальцы подкрадываются к застежке на спине, пока он внимательно смотрит на лицо Энни в зеркале.       — М-можно?       — М-гм.       Армин возится с застежкой дольше, чем хотел бы, ему все еще нужна практика с этими вещами. Это же делается вот так? Чуть назад, а потом вверх? Тихенькое «щелк», и две полоски ткани расходятся на стороны, оголяя бледную спину, где на коже отпечатались линии от бюстгальтера. Он потирает их подушечкой большого пальца, слегка разминает.       — Прости, неуклюжий я. Здесь… немного надавило. Не болит?       Она качает головой, глядя куда-то в сторону. А потом тянется к застежке своей юбки, но Армин перехватывает ее пальцы, расстегивает молнию, и предмет одежды медленно сползает с бедер на пол, а он крепко зажмуривается, увидев светло-кремовые трусики на выпуклых ягодицах. У него уже начинается реакция. Вот так быстро, от одного вида ее аппетитной попки. Плоть реагирует, как по команде, но он этого пока не хочет, хочет просто помочь Энни помыться, позаботиться о ней, хотя тело не слушается. Разве может оно не реагировать на такое совершенство? На такую пленительность?       Впрочем, стоит ему распахнуть веки, как взгляду открываются розовые груди со сжавшимися сосками. Энни развернулась, позволив бюстгальтеру упасть на пол, и глядит на него из-под ресниц со смущенным любопытством, а у него сквозь сжатые зубы вырывается вздох. Ох, Энни, понимаешь ли ты, как прекрасна? Понимаешь ли, что лишаешь его рассудка, что делаешь невольником собственной плоти? Армин сглатывает, с трудом отрывая взгляд, и зачарованно смотрит на то, как очаровательно контрастирует холодная голубизна ее глаз с теплым румянцем, проступившим на щеках. Он заключает их в ладони.       — Ты такая красивая, Энни. Ты… невероятная.       Маленькие пальцы несмело подкрадываются к его собственным щекам — кажется, Энни за ним повторяет. Так само гладит, так само касается волос. Будто имитирует, точь-в-точь, учится, запоминает.       — Ты… тоже, — говорит она нерешительно, и он рад, что хотя бы не отрицает, что не обвиняет его во лжи и сочинительстве.       А потом у него щемит сердце, ведь как так случилось, что никто не научил Энни ласке? Он видел ее в воспоминаниях Бертольда. Маленькую, тихую, отстраненную, всегда на расстоянии. Часто со следами побоев, с потухшим взглядом, смотрящим в пустоту, хотя она была еще совсем девочкой, ребенком лет девяти-десяти. Армин не позволит себе снова вскипеть — Энни это точно не подбодрит. Он лишь осыпает ее лицо бережными, неспешными поцелуями, стараясь показать, как много она для него значит. Что он никогда ее не обидит, не предаст, не причинит боли. И лишь надеется, что ему это удается.       Когда Энни покрывается гусиной кожей, Армин отстраняется и тянется к ее трусикам. Пора согреться. Скатывает ткань по бедрам, пока та не оказывается возле щиколоток, и Энни с несвойственной ей неуклюжестью выступает из белья, оказываясь перед Армином обнаженной. Он уже видел ее такой, но освещение в спальне всегда было тусклое. А здесь оно ярче. И он старается не пялиться, держать дыхание под контролем, быть джентльменом. Не рассматривать ее так бесстыже, так откровенно, не смущать ее еще больше, но терпит сокрушительное фиаско: ее тело совершенное. Аккуратно сложенное, с четко просматривающимися мышцами, но при этом такое женственное, с волнующими изгибами, упругими розовыми грудями. С небольшим участком светленьких волосков на лобке, так невинно и в то же время возбуждающе. У него вмиг пересыхает во рту. А Энни, такая идеальная, безупречная, недосягаемая Энни, позволяет ему смотреть, смущенно закусив губу и сжимая руки в кулаки. Ему, самому слабому из кадетов и бойцов. С грязными помыслами, склонностью ко лжи и манипуляциям. Он чувствует себя недостойным. И в то же время особенным, польщенным, избранным, ведь она выбрала его, хотя могла выбрать кого угодно. Любой был бы у ее ног.       Взгляд Армина непроизвольно задерживается на светлом треугольнике между ног, под которым виднеются две пухленькие розовые створки. Теперь у него точно топорщатся трусы, от чего щеки покрываются стыдливым румянцем. Армин сцепляет перед собой пальцы вытянутых рук, прикрывая пах. И это тот, кто хотел помочь Энни помыться и позаботиться о ней? Далеко пойдешь, Арлерт. На щеках девушки вспыхивают два ярких пятна.       — Ты пялишься.       — П-прости… — беспомощно тянет он. — Просто не могу это контролировать. С тобой совсем не могу, Энни. Ну, т-то есть, я имею в виду, что у меня только с тобой т-такая реакция, больше ни с кем, хотя я никого больше так не видел — и не х-хотел бы! Не видел и не хотел бы, только тебя всегда хотел так видеть и, ну…       Господи, закрой рот, Арлерт. Что ты несешь? Он знает, что несет позорную чушь, но не может остановиться, а Энни, чуть смятенно, но довольно ухмыльнувшись, опускает руки к его бедрам и оттягивает резинку трусов.       — Ты хочешь сказать, что меня голой представлял?       — Энни! — его щеки воспламеняются, а Энни цокает языком.       — Ай-яй-яй, главнокомандующий, какие неподобающие мысли были в вашей светлой голове.       — Энни… не насмехайся.       Он выступает из упавшего на пол белья и прикрывает эрекцию руками. Да, Армин представлял ее голой, пока она буквально была в коме. Позорный, гнусный извращенец. Ему нет прощения, ему за это невероятно стыдно, но это так.       — П-прости, надеюсь, я тебя никак не оскорбил, я бы этого не хотел.       — Армин, перестань. Чем ты мог меня оскорбить? Если бы это был любой другой, я бы, возможно, оскорбилась, хотя вероятнее всего мне было бы просто плевать. Но ты… — она опускает глаза и, вероятно, видит то, что он так отчаянно пытается прикрыть, потому что она меняется в лице, а затем почти шепотом добавляет: — Мне нравится думать, что ты… что ты представлял меня так.       — Точно?       — М-гм, — уверенно кивает она, положив ладони ему на грудь, а потом проводит по мышцам пресса. — В твоем случае это как-то… совсем не оскорбительно. И даже… приятно, что ли. Не знаю, понятно ли выражаюсь, но… ты не был похож на остальных парней, которые смотрели на девушек, как на кусок мяса. Ты тоже смотрел, но как-то... с уважением. Вот.       Армин виновато прикусывает губу.       Ох, если бы ты знала, Энни. Если бы только знала, какие фантазии были в его голове, от каких предосудительных снов он порой просыпался, как ему приходилось «улаживать» свою физиологию, как тяжело было иногда избавиться от мыслей, ровным счетом невозможно. На ночном дежурстве, во время вылазок, на построении, на ужине, в постели: Энни, Энни, Энни — в его голове была одна лишь она, тихая, немногословная, скрытная, недоступная, как далекая звезда. Если бы ты только знала, Энни, то точно разочаровалась бы и не смотрела на него так, словно он невинная овечка.       Армин подносит ее ладошки к губам и целует.       — Разве я мог не смотреть? Я никогда не встречал никого подобного и никогда не встречу. Ты пленила меня, Энни. Но думаю, ты и сама это знаешь, верно? — Он ощущает легкую дрожь в ее теле, видит, как соски сжимаются в твердые камешки, и, не дожидаясь ответа, берет за руку. — Замерзла? Пойдем погреемся.       Прежде, чем зайти в душевую кабину, Энни закручивает волосы в узелок и закрепляет их шпилькой с милой розочкой на конце. Он следит за этим, точно заколдованный — как тонкие пальцы собирают волосы, как умело вставляют шпильку, как поправляют выбившиеся прядки. Все это так чарующе, так истинно по-девичьи, так нехарактерно для прагматичной, холодной Энни, что он пытается запечатлеть каждое мгновение увиденного, чтобы потом прокручивать это в голове, словно киноленту.       Когда теплые струи душа касаются их тел, Армин неспешно растирает это тепло по ее спине, бедрам, предплечьям. Энни снова его имитирует, но робкими, порывистыми движениями, будто боится сделать что-то не так. Но это невозможно. Любое ее прикосновение будоражит, любой контакт с ее кожей плавит, словно огонек свечу.       — Не слишком горячая? — спрашивает он.       Нет, в самый раз. Спрашивает, не болит ли ранка на ноге. А потом, когда они оба достаточно согрелись, выключает воду и берет мыло, бережно наносит пену на девичью кожу, трет Энни спинку, скользит по позвоночнику, плечам, а затем по грудям и животу. Касается мокрых волосков на лобке, массирует это местечко мягко и замечает, как Энни поджимает плечи, как напрягается, как перестает дышать на несколько мгновений. Кажется, она слегка подается бедрами и сжимает ноги. Такая нежная, отзывчивая, уступчивая девушка. Только ему она такой открылась, только ему показывает эту свою сторону. Армина распирает от ощущения привилегированности, избранности. От нахлынувших чувств становится трудно соображать, тяжелее дышать. План, похоже, провален. У него нет сил, нет воли сопротивляться; он словно мореплаватель, околдованный прекрасной сиреной.       — Я так хочу тебя, Энни. — Он целует ее затылок и мочку уха, вбирает ту в рот и посасывает. — Так хочу тебя, ты такая сексуальная. Можно тебя коснуться?       Она кивает, прикрыв глаза, чуть склонив голову в бок, и его пальцы проскальзывают ниже, между наружных и внутренних складочек, встречают сопротивление.       — Тогда расставь ножки, пожалуйста, — шепчет ей на ухо, и его рука тут же получает больше пространства для маневров. — Умница.       Дыхание Энни вдруг становится неровным, частым-частым, и она беспомощно откидывает голову на его плечо. Между указательным и средним пальцами уже прощупывается твердый, напрягшийся бугорок, а когда Армин касается дырочки, то понимает, что там не от мыла скользко. Энни тихонько ахает, а у него тоже все твердеет, стремительно, упирается в тугую ягодицу.       Нужно себя ущипнуть. Это не может быть правдой. Он не может стоять под душем с самой прекрасной девушкой на земле и вот так ее касаться. Чувствовать под кончиками пальцев смазку, осознавать, что именно он ее причина, что Энни хочет его так само, как он хочет ее, и что их желания совпали. Неужели ему это не снится? Неужели это не один из тех снов, от которых он просыпался, задыхаясь, возбужденный и охваченный жгучим стыдом, хватаясь за влажную простыню?       — О… о, боже, — сдавленно хнычет она, когда Армин сосредотачивается на точке наслаждения, очерчивает бусину неспешными кругами, касается скользкой груди и трет большим пальцем сосок. Ей в прошлый понравилось, когда он его слегка пощипывал, вот так. Вот так, не стесняйся, Энни, не закусывай губы, ты так прекрасна.       Он все еще изучает ее — они изучают друг друга, впереди долгий путь. Позавчера Армин впервые поцеловал ее там, и у него получилось довести ее до оргазма, хотя Энни очень стеснялась, накрывала лицо рукой и пряталась за волосами. Он жаждет снова испытать это, ощутить ее вкус, поэтому разворачивает Энни, прижимает спиной к стеклу душевой кабины и опускается перед ней на колени, как набожный перед своей святыней, целует мокрый лобок, слышит свое имя, произнесенное смущенно, но с затаенным вопросом, стыдливым ожиданием. Он поднимает к ней глаза и снова льнет губами к покрытому волосками треугольничку, не отводя взгляда, ловя каждый вдох-выдох, очарованный девичьим румянцем, трепещущий, сгорающий дотла от любви.       — Ты здесь такая красивая, Энни, — искреннее произносит он, вгоняя ее в еще большую краску, а потом выставляет язык и теребит кончиком горшинку клитора, спрятавшегося под складочкой розовой плоти. — Как нежный цветок. И такая вкусная.       Ее руки снова взмывают к лицу, пряча его, приглушая маленькие, по-девичьи хрупкие стоны. В кадетские времена Армин, бывало, прислушивался к тому, как во время поединка Энни издавала суровые, беспощадные боевые выдохи, которые помогали ей сфокусировать энергию, напрячь мышцы и усилить удар, — выдохи, что не сулили ничего хорошего ее противнику. Объединение энергии, искусство победы криком. Что-то, похожее на резкое «ха», чтобы ошеломить, напугать соперника. Армин закидывает одну ее ногу себе на плечо и проникает языком чуть глубже, обводит кончиком узкое отверстие, упиваясь отчаянными, беспомощными всхлипами, и чувствует себя всесильным. Непобедимым, несокрушимым. Он даже не знал, что Энни так может, — скорее всего, она и сама не знала, ведь за эту неделю не раз ловил в ее глазах искреннее, смятенное удивление.       Когда он осторожно проталкивает в нее два пальца, Энни резко убирает руки от лица и пытается схватиться за что-то, но лишь царапает ногтями скользкое стекло душевой.       — Возьми меня за плечи.       Послушно, она впивается, что есть мочи, и это самая сладкая, самая желанная боль. Тугая дырочка будто засасывает его пальцы, и вот он уже внутри по основание ладони, двигает их мягкой волной, словно манит к себе, трет переднюю стеночку — здесь приятно: закусив нижнюю губу, Энни жалостно сводит брови, издает протяжное «м-м-м» через нос. Из нее сочится смазка. Терпкая, солоноватая, возбуждающая — Армин снова припадает губами к бусинке, растирает ее во рту языком, сосет плотно и беспощадно, решительно нацеленный на результат. Крепкие мышцы бедер сокращаются, он чувствует, как по его спине беспокойно ерзает маленькая пятка. Несколько судорожных, с силой выталкиваемых выдохов, и его пальцам вдруг становится очень тесно. Сейчас ни за что нельзя останавливаться, это самый важный момент. На мгновение застыв, тело Энни начинает содрогаться, пока с ее губ сходят тоненькие, негромкие стоны, отбивающиеся мягким эхо от стен душевой. Еще секунд пять-шесть до того, как ей станет неприятно: Армин про себя считает, продолжая старательно посасывать, но Энни вдруг дергается и пытается отстраниться, упираясь ягодицами в стену. Он целует пухленькие губки, обрамляющие влагалище. Немного просчитался. В следующий раз нужно считать до четырех.       Опустив ногу с его плеча, Энни прижимает руку к груди, а потом помогает ему встать, хотя сама заметно пошатывается. Тянется влажными пальцами к его губам и, вдруг смутившись, вытирает их. Там ее смазка. Армин вбирает ее пальцы в рот и тщательно облизывает.       — Ты очень вкусная, Энни. Не нужно стесняться. Правда.       — Армин… — умоляюще простонав, Энни склоняет голову, пока не шлепается лбом об его плечо. — Ты где такому научился?       — Ну… из р-разных источников, — отвечает он, покраснев.       — Мне снова кажется, что ты врешь. Будто девственником был.       — Ты же знаешь, что не вру.       — Знаю. Но все же. — Она поднимает на него доверчивый, малость взволнованный взгляд. — Спасибо.       — За что?       — За… за это. — Ее мокрые ресницы застенчиво трепещут. — Я… никогда не думала, что мое тело… способно ощутить нечто подобное.       — Ты не должна за это благодарить, Энни. Для меня это честь. Я счастлив, что могу п-подарить тебе оргазм.       Наверное, это слово приводит ее в замешательство: она прячет глаза и начинает водить кончиком пальца по родинке на его ключице. А затем смотрит еще ниже. Эрекция, о которой он на несколько мгновений позабыл, дает от себе знать с новой силой и сладко дергается под любопытным девичьим взглядом. Вместо пальцев его родинки теперь осторожно касаются мягкие губы, а горячая рука уже обхватывает член. Это еще одно очаровательное открытие об Энни: она действует прямо, без обиняков. Не кокетничает, не манипулирует, не фальшивит, не ходит вокруг да около. Часто этой прямолинейностью она пытается замаскировать стеснение, и Армин намерен и под эту броню со временем проникнуть, но когда она плотно протягивает мокрой ладонью по эрекции, Армин теряет нить мысли. В голове будто происходит короткое замыкание.       — Энни… ох… как приятно ты делаешь, — скулит он, присасывается к ее шее, покусывает там, оставляя легкий след. — Ты потрясающая.       Без слов, она закидывает ногу ему на бедро и подводит головку к своему входу. Там горячо и мокро.       — Т-ты уверена? — он слышит собственный стон, протяжный и поверженный, но Энни ниже его ростом почти на голову, и из-за неудобного угла ее попытки не увенчиваются успехом.       — Можешь меня приподнять?       — Конечно, — говорит он дрожащим голосом, осторожно приподнимая ее под ягодицы, пока она не обхватывает ногами его талию; она начинает осторожно вводить его в себя. Армин сжимает зубы. Прикусывает ее плечо, а с его губ — о ужас! — срывается ругательство — он не успевает его поймать.       — Какая ты узенькая, Энни. Тебе не больно?       — Нет, — она надевается на член постепенно, маленькими толчками, по сантиметру, и он сгорает от желания втолкнуться в нее до упора, но не сделает этого даже под страхом смерти, поэтому стискивает ягодицы девушки и фокусирует взгляд на ее губах. Считает морщинки на них, считает ее вздохи — три, четыре, семь, восемь, — а потом больше не может считать, потому что чувствует, что их лобки соприкоснулись, и самая тесная, самая мокрая дырочка сладко трепещет вокруг его плоти, пытаясь привыкнуть к вторжению. Он хрипло стонет, не стесняясь, срывает с ее губ быстрый, но развратный, глубокий поцелуй. Пусть знает, что с ним делает. И как он жил без нее столько лет? Как мог жить, не зная об этих ощущениях, не зная, как прекрасно заниматься любовью с Энни? Быть в ее теле, быть ее первым и единственным, быть ее?       — Я… я так… — выпаливает Армин и прикусывает язык, сглатывая свое признание, для которого не время и не место. — Я так очарован тобой, Энни. Скажешь, когда можно двигаться.       — М-гм, можешь, — тянет она, сдвинув брови, и сама начинает двигаться, плотно скользить по члену, вверх и вниз, рвано дышит, и он улавливает ее ритм, подмахивает бедрами, склоняется и целует грудь, вылизывает сосок широким языком. Все мысли, все переживания, нервы, работа, совещания и конфликты — кажется, все это осталось в прошлой жизни, в параллельной реальности. А в этой реальности есть лишь эта душевая и Энни. Ее ласковые пальцы, что гладят затылок, ее искренние, бесхитростные глаза, то и дело подкатывающиеся от удовольствия, напрягшиеся соски, что трутся об его грудину, и ее безграничное доверие, за которое он будет вечно благодарен.       Армин сам не замечает, как их движения быстро набирают темп, и еще раз убеждается, что Энни не больно. Ей не больно — она запрокинула голову и даже не слышит его вопроса. Они сталкиваются звонко и мокро, ее грудь ритмично подпрыгивает, из ее волос выпала шпилька, и светлые прядки рассыпались вокруг лица. В какой-то момент он понимает, что Энни снова на грани, поэтому совершает ритмичные, глубокие толчки, выходя из нее всего лишь на пару сантиметров, и безумно сожалеет, что не может помочь ей рукой, ведь не удержит ее одной, поэтому целует ее скулы и подбородок, пытаясь привлечь внимание.       — Энни, можешь поласкать себя? — шепчет он. — Ласкай себя сама. Не стесняйся.       Энни устремляет на него смущенный взгляд, но она так возбуждена, что долго не колеблется: опускает руку между их тел, хоть и очень нерешительно. Он возобновляет толчки, а потом чувствует маленькие движения, несколько неуклюжие, неопытные — какая умница, это совсем не сложно, да? — и ему так хотелось бы посмотреть туда, на ее пальчики, что учатся ласкать, а не только бороться, но он не смотрит, равно как и на ее лицо, ведь этим смутит еще больше, поэтому прижимается щекой к ее виску и впивается в ягодицы, вталкивается глубже и быстрее, а эти мокрые шлепки напрочь лишают его рассудка. Энни кончает резко и внезапно, зажимая его будто в тиски, хнычет ему на ухо, и он с трудом выжидает эти мучительные секунды, чтобы едва успеть выскользнуть из нее, поставить на ноги и брызнуть на живот и лобок мощными белесыми струйками. Он стонет, как раненый койот, повержено опустив голову на девичье плечо, едва удерживаясь на дрожащих ногах. Раньше у него никогда не закладывало от этого уши.       Бережно поглаживая его по волосам, Энни поднимает его голову.       — Все нормально?       — Да, — расплывается он в сонливой улыбке и чмокает ее в губы. — Просто уши заложило.       — Почему ты… — она касается следов спермы на своем животе. — Почему ты так сделал? Я же пью тот… препарат.       — А… наверное, испугался, — признается он. — Перестраховался.       Она понимающе, но несколько недоверчиво кивает.       — Давай смою это с тебя. Прости.       — Не извиняйся. Я просто спросила. Но в следующий раз можешь… можешь не вынимать, — произносит она, немного покраснев, и его щеки тоже теплеют. — Ты же сказал, что это надежное... средство.       — Да, так врач сказал. Думаю, ему можно доверять. Спасибо, Энни. Спасибо, что… позволяешь мне это.       Смутившись, она кивает, и Армин помогает ей помыться, а потом смывает с себя и вытирается сам, прежде чем вытереть Энни свежим пушистым полотенцем и завернуть ее в свой халат — самый теплый. Маленькая и сонная, она стоит посреди ванной комнаты в слишком большом халате, достающем ей до пят, и трет глаза, а потом зевает, прикрыв рот рукой, и когда он снова подхватывает ее на руки, Энни почти не протестует — только не смотрит на него, пока ее щеки пощипывает румянец. В спальне он укладывает ее на кровать и прикрывает пледом.       — Вздремни немного.       Недавно он узнал еще одну ее особенность: Энни нужно подремать всего пятнадцать минут, чтобы восстановить силы, пусть и ненадолго. Он назвал это «экспресс-подзарядкой».       — А ты? — спрашивает она, гладя его по руке.       — А я пока кушать приготовлю. Ты же хочешь еще?       — М-гм, очень, — вяло кивает Энни, едва удерживая веки открытыми.       И он снова хочет сказать, что любит. Но снова глотает слова, так и не позволив им прозвучать. А что будет, когда он все же не сдержится? Будет ли Энни готова это услышать? Будет ли готова ему ответить? Он ничего не ждет от нее — он бесконечно благодарен уже за то, что у него есть, за то, что получает от нее. Но сердце все равно сжимается от трепетного предвкушения.       Когда он приносит из аптечки заживляющую мазь, Энни уже тихо посапывает. Армин осторожно приподнимает одеяло, оголяя маленькие стопы, каждую из которых он мог бы спокойно уместить на своей ладони. Наносит на ранку лекарство, заклеивает пластырем. Ее нога подергивается — Армин читал, что это мозг пугается потери контроля, неверно интерпретируя быстрое расслабление мышц как падение. А может это из-за тех неудобных туфель, но они их выбросят в любом случае. Ему хочется осыпать поцелуями каждый миллиметр открывшейся кожи, но он не смеет рисковать, чтобы не разбудить ее. Она скоро «подзарядится», а ужин еще не готов.       Прежде чем уйти, Армин еще несколько мгновение изучает ее умиротворенное лицо. Вспоминает, какое на нем выражение, когда Энни испытывает оргазм. Блаженное, молящее, очень похожее на боль, но не боль. Как будто она тоже теряет контроль, как и ее засыпающий мозг, и так само этого пугается. Стоя в дверях, Армин оглядывается на крошечную фигурку, скрутившуюся посреди большой кровати. Кажется, у них еще где-то осталась смесь для кексов. Может быть, он успеет приготовить их, пока Энни восстановится. Нужно поторопиться.