Платиновая семерка

Я не помнила, как мы оказались в спальне. Помню только его руки везде, и его дыхание, сбившееся и горячее, пахнущее вином. Он опустил меня на кровать, и пружины матраса тихо скрипнули под нашим весом, принимая нас двоих. Я наконец открыла глаза и увидела над собой Чонгука. Лунный свет струился через огромное панорамное окно, и в этом серебряном сиянии он выглядел как что-то опасное и слишком настоящее. — Ты дрожишь, — снова сказал он, кусая мою шею, но теперь в голосе не было насмешки, зато было что-то тягучее, как тёплый мёд, и такое же липкое, тянущее изнутри. — Это не от холода, — честно ответила я, потому что врать ему у меня больше не получалось. Он улыбнулся. Снова, той самой своей ахуенной улыбкой, от которой мои внутренности скручивало в тугой узел. Но вдруг его лицо стало серьёзным. Он провёл большим пальцем по моей скуле, по приоткрытым губам, опустился ниже — по шее, по ключицам, туда, где белое платье начинало свою тонкую игру в существование. — Крис, — тихо сказал он, — если ты сейчас скажешь "стоп", я остановлюсь. Правда. И даже если это меня убьёт. Я посмотрела в его чёрные глаза. В них не было самоуверенности, только голод и страх, такой настоящий, мужской, почти детский страх, что я исчезну. — Не говори глупости, — прошептала я и потянула его за воротник чёрной рубашки к себе. — Я никуда не собираюсь. Пожалуйста. Он поцеловал меня так, будто мы прощались навсегда. Жёстко, глубоко, с языком, с прикусами, со стоном, который он подавил где-то в горле, но который я всё равно услышала. Его пальцы запутались в моих платиновых волосах, слегка оттянули, и у меня перехватило дыхание от удовольствия или боли? Уже не разобрать. Пусть только не останавливается. — Ты слишком много на себя взял, — выдохнула я в его губы, кусая и оттягивая верхнюю. — Я только начал, — ответил он, и его руки скользнули по моим бёдрам, задирая подол белого платья всё выше и выше. Воздух между нами стал таким тяжёлым и влажным, что почти превратился в осязаемый. Я чувствовала его пульс или это мой отдавался в висках? Я чувствовала, как его пальцы оглаживают кожу на внутренней стороне бедра, едва касаясь, дразня так, что мне хотелось кричать. — Чонгук, — прошептала я, и это прозвучало, как мольба. — Что, Крис? — спросил он, наклоняясь к моему уху, и его горячее дыхание обожгло шею, спустилось ниже, к груди. — Что ты хочешь? — Не играй со мной, — прохныкала я. — А если я люблю играть? Он куснул мочку моего уха, легонько, почти невесомо, и у меня по позвоночнику побежали мурашки, огромной стаей до кончиков пальцев. Я выгнулась дугой, и он воспользовался этим: стянул лямки моего платья вниз, освобождая грудь. — Господи, твою же мать, — выдохнул он, глядя на меня, и в его голосе было столько благоговения, что мне стало почти стыдно. Но стыд умер в ту же секунду, когда его губы коснулись моей груди. Медленно, сначала просто дыханием, потом — поцелуем. Через секунду языком и потом — легким прикусом, от которого мои пальцы вцепились в его плечи, царапая, а из горла вырвался звук, которого я от себя сама не ожидала. — Тише-тише, — прошептал он, улыбаясь мне в кожу, — стены тут тонкие. — Врёшь, — простонала я, подставляясь под его прикосновения. — Вру, — согласился он, поднимая голову, и в его глазах горели чёртики. — Хотел просто посмотреть, как ты будешь стараться сдерживаться. Он снова улыбнулся, от чего я почувствовала приятную тяжесть внизу живота, ерзая. — Ты жесток, — прохрипела я. — Только с тобой, — и он снова опустился к моей груди, но теперь уже не нежно, а жадно, по-звериному, так, что я запрокинула голову и вцепилась в простыни, потому что если я не вцеплюсь в них, я вцеплюсь в него слишком сильно и, кажется, оставлю синяки и царапины. Хотя, возможно, он был бы даже не против. Он изучал моё тело так, будто оно было картой сокровищ. Каждый сантиметр, каждый изгиб – он все целовал, облизывал, покусывал, и я теряла счёт времени и пространства. Рядом был только он – Чонгук, с опасной улыбкой и наглым взглядом. И с руками, которые умели держать так, что хотелось сдаться без боя. Или отдаться? — Раздень меня, — сказал он внезапно, отрываясь от меня и прямо садясь на кровати. Я моргнула, пытаясь сфокусироваться. Взгляд был сильно затуманен, а мозг отказывался думать. Я просто хотела, чтобы он взял меня прямо здесь. Ну пожалуйста... Он смотрел на меня сверху вниз, такой растрёпанный, с закатанными рукавами, с расстёгнутой до конца рубашкой, которая уже ничего не скрывала, с влажными от моих поцелуев губами. — Что? — переспросила я, подбираясь ближе, и провела ногтями по его торсу, легонько царапая. — Я сказал: раздень меня, — повторил он, и его голос стал низким, почти угрожающим и приказным, но тем слаще от этого. — Если ты, конечно, хочешь продолжения. Я медленно села, чувствуя, как моё платье болтается где-то на талии. Встала на колени перед ним на кровати из-за чего наши лица были на одном уровне. Он даже не дышал, просто смотрел, как я тянусь к краям его рубашки. Пальцы дрожали. Чёрт возьми, мои пальцы очень сильно дрожали! — Медленнее, — прошептал он, перехватывая мои руки своими и заставляя замедлиться. — Не торопись. Я никуда не уйду. — Ты с ума меня сводишь, — выдохнула я, стараясь сосредоточиться на рубашке, а не его руках. — Я стараюсь, — усмехнулся он, отпуская мои руки. Я видела его ключицы, его грудь, его живот, обведённый чёткими кубиками пресса. Рубашка упала на кровать, и я провела ладонями по его плечам, таким гладким, с едва заметными шрамами и татуировками, которые в полумраке казались древними письменами. — Ты красивее любого сна, — сказала я неожиданно для себя. Его зрачки расширились, и он дёрнулся, как от удара. — Не смей так говорить, если не хочешь, чтобы я разорвал на тебе это платье. — А кто сказал, что я не хочу? На секунду в комнате повисла тишина. Та самая плотная тишина, когда слышно, как кровь шумит в ушах и как бьются два сумасшедших сердца в унисон. А потом он улыбнулся и сорвал с меня платье: не аккуратно, не нежно, просто взял и рванул, и тонкая белая ткань жалобно затрещала и повисла лоскутами. — Ты… — начала я, но он закрыл мне рот поцелуем, от которогоя застонала, таким жёстким, почти грубым поцелуем, толкая меня обратно на подушки. А потом я почувствовала его тело на себе — полностью, все такое горячее и живое. Его кожа горела, моя под ним плавилась, и там, где они соприкасались, рождался какой-то новый элемент, что-то взрывоопасное, радиоактивное, то, что нельзя было назвать иначе, чем просто — мы. — Ты дрожишь, — в третий раз сказал он, упираясь лбом в мой лоб и сжимая руками мои ягодицы. — Заткнись, — попросила я и впилась губами в его шею. Он застонал, но на этот раз громко, не сдерживаясь, и я почувствовала, как его пальцы скользнули под моё бельё, и как я сама подалась навстречу, потому что ждать больше было невозможно, потому что каждая клетка моего тела кричала: сейчас, сейчас, сейчас. — Посмотри на меня, — потребовал он, и я послушалась, — Блять, какая же ты влажная... В его глазах не было темноты. Там был просто космос: чёрные дыры, рождающиеся звёзды, целые галактики. — Ты моя, — сказал он, не спрашивая. — Хорошо, — согласилась я, потому что это была правда. Он вошёл в меня медленно, очень медленно, и это было похоже на то, как если бы кто-то вонзил мне в живот раскалённый прут, но при этом поцеловал в лоб и прошептал "люблю" языком, которого я не знала. Боль и удовольствие сплелись в один тугой узел внизу живота, и я вцепилась в его спину, царапая, оставляя алые полосы на гладкой коже. — Больно? — спросил он, замирая. — Не останавливайся, прошу — попросила я. И он не остановился. Он двигался во мне так, как будто мы занимались этим всю жизнь. Ритмично, глубоко и сильно — каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев, которые уже онемели от того, как сильно я сжимала простыни и его плечи. Он целовал мои веки, мои скулы, уголки губ, шептал что-то на корейском, чего я не понимала, но что заставляло мои глаза щипать от слёз. Я стонала, иногда срываясь на крик, а иногда на громкие выдохи. — Чонгук, — выдохнула я, и мой голос сорвался на всхлип. — Знаю, — ответил он, и его дыхание сбилось. — Знаю, Крис. Я тоже. Он перевернул меня на живот, и я почувствовала его ладони на своих ягодицах. Он вошёл снова, с другой стороны, глубже, и я уткнулась лицом в подушку, закусив её край, чтобы не кричать, хотя стены здесь были совсем не тонкими, и он врал про это. Я знала, что врал, но кричать всё равно было почему-то стыдно. — Не молчи, — потребовал он, наклоняясь к моему уху, и его голос был хриплым, пропитанным желанием, — Я хочу слышать тебя, — он укусил меня в плечо, — Кричи. Он ускорился, и я перестала себя контролировать, потому что в какой-то момент исчезают все стопы, все "нельзя", все "что подумают". Остаётся только он и его тело, и звук влажных ударов. — Сейчас, — прохрипел он, и его пальцы скользнули туда, где я была самой чувствительной, и начали выписывать там круги, маленькие и быстрые круги, от которых всё моё существо схлопнулось в одну точку и взорвалось. Я кричала, так громко, взахлёб, с именем его на губах — "Чонгук, Чонгук, Чонгук", как молитву, как проклятие, как то единственное слово, которое имело для меня значение. Он кончил следом, уткнувшись лицом мне в шею, дрожа всем телом, и я чувствовала его пульс там, внутри, и то, как он сжимает меня в объятиях, будто я — якорь, спасающий его от шторма и крушения.

***

Мы лежали в темноте, мокрые, с переплетенными руками и ногами, и потолок над нами был таким высоким и чужим, но почему-то уже родным. — Ты как? — спросил он, и его голос был мягким, почти робким, когда он гладил меня по щеке. — У меня нет слов, — честно ответила я. — Это хорошо или плохо? — Это единственно возможный ответ. Он усмехнулся и поцеловал меня в макушку. Его пальцы гладили мои волосы, распутывая колтуны, и это было так интимно, что я чуть не расплакалась. — Крис, — сказал он через несколько минут. — Мм? — Я хотел спросить тебя кое о чём, но теперь боюсь, что это слишком рано. — Спрашивай, — я повернулась к нему лицом, разглядывая в лунном свете его профиль: идеальный нос, губы, припухшие от поцелуев, чёрные глаза, которые смотрели на меня так, будто я писала музыку его сердца. — Останься, — повторил он то, что уже говорил в гостиной. — Не только на эту ночь. Останься на завтра и на послезавтра. Навсегда. — Ты говоришь такие вещи, Чонгук, — прошептала я, облизывая губы, — а мы знакомы всего два дня. — А мне кажется, что я ждал тебя всю жизнь, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было наглости, только нежность и усталость. Такая усталость, какая бывает, когда наконец-то выдыхаешь после долгого бега. — Может, это бред, может, мои гормоны, но чёрт с ними. Ты останешься? Я провела пальцем по его татуированной руке, по венам, которые совсем недавно вздувались, когда он держал меня за бёдра и вбивал в кровать. — Останусь, — ответила я. И он выдохнул. Так глубоко и так облегчённо, будто я только что подарила ему всё, что у него когда-либо было отнято.