Аберрация

Линия за линией фантазия обретает очертания на бумаге. Каждый новый штрих оживляет идею и, хотя композиция не отличалась оригинальностью, Зонтику она нравилась. Весенние цветы в вазе на стуле — подчеркнуть временность, поспешность. Невидимые герои не нашли, куда приткнуть букет, и на минуту поставили его на стул, отправившись на поиски свободного места. Может, немного странно, но Зонтик улыбается, смотря на эскиз. Он не жалеет о том, что передумал идти в парк с Ромео, Данте и Габриэлем. И о том, что не присоединился к Феликсу в походе в дальний магазин. День был теплым и ярким, и все клоны разбрелись по делам различной важности на улицу, оставляя дом в тишине умиротворения. Однако слишком солнечные дни никогда не были любимы Зонтиком. Он лишь поплотнее сдвинул шторы, не пропускающие испепеляющие лучи в комнату, и отдался рисованию. Впрочем, всем трефовым жара была не по душе. Куромаку, кажется, тоже предпочел остаться дома. Зонтик не заглядывал в комнату своего короля с тех пор, как вернулся, в последний момент, уже в подъезде, отказавшись от прогулки. Никаких серьезных и насущных тем для разговора не было, а отвлекать своего короля от работы по пустякам Зонтик не хотел, ведь дел у Куромаку всегда было предостаточно. Тем более картина еще на моменте наброска заняла больше времени, чем Зонтик предполагал изначально. Он отложил карандаш и отошел на пару шагов назад, рассматривая холст. Наклонил голову, оценивая пропорции, и решился приступить к выбору цветов краски. Мимолетно проскочила мысль, что готовая картина будет прекрасным и достойным поводом заглянуть к Куромаку. Он ведь никогда не отказывался обсудить чужое творчество и, вопреки его строгим взглядам, всегда хвалил за проделанную работу. От подобных мыслей уголки губ сами собой растянулись в легкую улыбку, и Зонтик подумал, что стоит заварить чай перед тем, как приступить к нанесению красок. В глаза бросается мелкий недостаток в цветке, и Зонтик снова садится перед мольбертом, аккуратно убирая один из цветков маленьким кусочком старой клячки. Легкий шерох карандаша по бумаге разбавлял тишину, пока в коридоре кто-то не хлопнул дверью. Куромаку отвлекся от работы? Если он пошел на кухню, можно будет немного поболтать, к тому же и поставить чайник кипятиться. Теплый душистый чай всегда дарит вдохновение. Зонтик встает, тянется, разминая уставшую спину, и выходит из комнаты. Коридор встречает полумраком и мерным шумом с кухни. Куромаку, видимо, тоже понял, что без чая не обойтись. Но уютное шипение закипающего чайника прерывает привычно строгий тон: — Ты мог покурить и на улице. Зонтик чуть тормозит, прислушиваясь. — Не смотри на меня так, давай, туши эту гадость. — Тебя забыл спросить, — отрезает грубый тон. Куромаку... С Пиком? Ноги уже не так спешат, а вместо прекрасного чаепития перед глазами встает картина очередного конфликта. Зонтик вздыхает — неужели ни единого дня не может пройти без единой ссоры? То Вару неймется, то Феликс ищет справедливости, то Пик злится. Куромаку... Нет, он всегда старается помочь и поддерживает правила, но может, если бы он был чуть помягче, то некоторых сцен можно было бы избежать. Ведь снова воспитательные беседы переходят в повышенные тона. Может, лучше было бы просто проветрить кухню после этой гадости и обойтись без замечаний. — Да, забыл. Поэтому и говорю сам — выбрасывай сигарету. Ничего нового. Шипение обрывается — чайник вскипел, и Зонтик решает налить себе чаю и поскорее вернуться в свою комнату. Расскажет Куромаку об уже готовой картине. — Ты ахуел? Кто-то фыркает, пока Зонтик заворачивает за угол. Коридор тонул в полумраке, а из арки на кухню лился теплый свет. Пара шагов, поскорее заварить душистого чаю и уйти. — А может ты? — неспешно, словно с издевкой, растягивает слова... Куромаку? Зонтик не узнает интонацию, но не успевает об этом задуматься. Он даже не успевает сделать шаг, как внезапно воцарившуюся тишину заглушает звонкая пощечина. Куромаку отшатывается и врезается спиной в стену, попадая в поле зрения невольного свидетеля. Ноги стали ватными. Зонтик замер, так и не сделав решающий шаг. Следом появляется Пик — подшагивает вплотную, зажимая Куромаку у стены. Он подносит еще дымящуюся сигарету к губам, затягивается и выдыхает дым в лицо напротив. — Добился своего? — Пик тушит сигарету о плитку рядом с головой Куромаку и бросает на пол. — Доволен? Хочется закричать, но воздух затрявает в горле, и Зонтик и вовсе перестает дышать. Тело становится тяжелым и непослушным, и только беспокоящееся за своего короля сердце звучно бьется. Клоны замирают, сверля друг друга взглядом. Тишину, вновь поглотившую закоулок коридора и кухню, нарушает лишь сбитое дыхание Пика. Он сжимает челюсть почти до скрипа зубов и сглатывает. Последний, непроизвольный жест не укрывается от цепкого взгляда Куромаку, — Пока нет, — выдыхает Куромаку, вторя саркастичному тону. Резкое движение вынуждает Зонтика зажмуриться, но звука удара не следует. Пик хватает Куромаку за грудки и вжимает в стену, не оставляя ему никакого выхода, выплевывая ему прямо в лицо: — Какая же ты гнида, — почти рычит Пик. Сантиметры между лицами заполняет сбившееся от эмоций дыхание. — Уже лучше. Холодность тона поражает Зонтика, как и все происходящее, а последующие события и вовсе останутся в памяти обрывочными картинками, ведь сознание застилает неверие и страх. — Сука. Взгляд Куромаку с темных глаз напротив стекает чуть ниже, буквально за мгновение до того, как Пик грубо дергает клона на себя и врезается губами в чужие. Еще секунда, и Куромаку оказывается вжатым в стену чужим телом. Ткань рубашки издает надрывный треск, ведь хватка не ослабевает — Пик отчаянно впивается в губы, пытаясь углубить поцелуй, пока не чувствует острую боль. Куромаку кусает не игриво, до крови. Пик отпускает несчастную рубашку, вплетает пальцы в аккуратную укладку и резко дергает за серые волосы. — Ах ты... — Пик скорее размазывает, чем стирает капельку крови с прокушенной губы. — Сука. — От суки слышу, — вырывается с резким выдохом, и на мгновение чудится, что губы дергаются в ухмылку. Куромаку кладет ладони поверх держащей его за шею руки, когда Пик снова притягивает его лицо к себе и раздвигает губы языком, проникая глубоким поцелуем. Неровные вздохи заглушают до румянца отчетливые в молчании почти пустой квартиры влажные звуки. Пик коленом раздвигает чужие бедра, притираясь еще ближе, и Куромаку всхлипывает, цепляясь до побеления костяшек за руку на своем горле. Зонтик не помнит, как оказался в своей комнате. Может, он и не выходил? Задремал здесь, прислонившись спиной к двери. И зачем он тут сел? Ничего ведь не было. Глухой стук заставляет плечи вздрогнуть. Нет, далеко, не в дверь, откуда-то с кухни, только это значит... Все было. И сейчас продолжается. Все еще там, они... Зонтик зажмуривается, но перед глазами — побелевшие костяшки. Пальцы Куромаку, стискивающие чужую руку. Не отталкивающие, вцепившиеся... Или цепляющиеся? Куромаку не сопротивлялся. Не вырывался, не кричал, не бил в ответ, он стоял, смотрел. Огрызался. Цеплялся. А вдруг ему понравилось? Неясный звук вторгается в мечущееся между сомнениями сознание. Сдавленный, не всхлип, не крик.... Возможно, стон? Зонтик поджимает колени к груди, обнимает их, цепляясь пальцами за ткань брюк. Не может такое нравиться. Куромаку не может... Что-то звонко разбивается, и Зонтик с силой зажмуривает глаза, утыкаясь лицом в коленки, надеясь больше ничего и никогда не услышать.