Айсберг

Столкновение в коридоре третьего этажа произошло без свидетелей. Северус Снейп возвращался с урока у четвертого курса Когтеврана, когда увидел впереди высокую фигуру в антрацитовой мантии. Де Росье стоял у окна, выходящего на учебный плац, и наблюдал за чем-то, происходящим снаружи. Его руки были сложены за спиной, а поза выражала абсолютное, монументальное спокойствие. Снейп ускорил шаг. Вот он, идеальный момент. Коридор пуст, расстояние — идеальное для легкого касания. Он не собирался вторгаться глубоко, только скользнуть по поверхности, уловить эмоции, обрывки мыслей — ровно столько, чтобы понять, кто перед ним. Он приблизился на расстояние вытянутой руки. Де Росье не оборачивался, не подавал признаков того, что заметил его присутствие, но Снейп был уверен — он знает. Такие люди всегда знают. «Легилименс», — произнес он мысленно, без палочки, без вербальной формулы — высший пилотаж, которым он овладел за годы шпионажа. Тончайшее лезвие ментальной энергии скользнуло в сторону де Росье, коснулось границы его сознания... И уперлось в стену. Не в обычный окклюментный блок — такие он взламывал десятки раз. Это было другое. Это было похоже на попытку прочитать мысли ледяной глыбы. Гладкой, монолитной, без единой трещины. Никаких эмоций. Никаких образов. Никаких обрывков мыслей. Только холод. Только непроницаемая, сверкающая пустота. Снейп попытался надавить сильнее — и в этот момент пустота внезапно раскрылась ему навстречу. Не как дверь — как пасть. Не было ни боли, ни головокружения, ни ощущения вторжения — просто в одно мгновение он, Снейп, атакующий, вдруг осознал, что кто-то другой спокойно, деловито и абсолютно бесцеремонно просматривает его собственные воспоминания. Вчерашний вечер. Он сидит в кабинете и пишет в черной тетради. Буквы, выведенные убористым почерком: «де Росье — вероятные версии происхождения...» Первый урок де Росье. Поттер заглядывает в шкатулку. «Я вижу зеленую вспышку». Снейп наблюдает, затаив дыхание, готовый вмешаться. Воспоминания перелистывались как страницы книги — быстро, методично, безжалостно. Де Росье не искал ничего конкретного, он просто демонстрировал: я тоже могу. Я сильнее, чем ты думаешь. Я вижу всё, что ты пытался скрыть: твой страх, твою ненависть, твою преданность, твою вину. Снейп попытался вырваться — и не смог. Его собственная легилименция, его гордость, его отточенное годами оружие, оказалась бесполезной против этого... существа. Потому что в сознании де Росье не было ни эмоций, за которые можно зацепиться, ни воспоминаний, которые можно увидеть, ни мыслей, которые можно прочитать. Только холод. Только спокойствие. Только абсолютная, нечеловеческая уверенность. А потом всё закончилось. Так же внезапно, как началось. Снейп снова стоял в коридоре, снова смотрел в спину де Росье, и ничего не изменилось — кроме того, что его ладони вспотели, а сердце колотилось где-то у горла. Де Росье обернулся. Его светло-серые глаза — цвета льда на весеннем озере — встретились с черными глазами Снейпа. В них не было ни гнева, ни насмешки, ни угрозы. Только все то же непробиваемое спокойствие и молчаливое знание. Он ничего не сказал. Просто посмотрел. А затем развернулся и пошел прочь по коридору, и его шаги не производили ни звука. Снейп остался стоять у окна, чувствуя, как дрожат пальцы. Не от страха — от ярости. От унижения. От осознания собственной уязвимости перед тем, кого он считал просто загадочным коллегой, а не...кем? Кем, Мерлин его раздери, был этот человек?

***

Учебный плац Хогвартса был залит ярким сентябрьским солнцем. Двадцать метел выстроились в две шеренги на пожухлой траве, и мадам Трюк, затянутая в свою неизменную мантию для полетов, прохаживалась между ними, как генерал перед строем. — Итак, — произнесла она громким голосом, — сегодня вы научитесь поднимать метлу в воздух и зависать на высоте трех футов. Никаких трюков, никаких гонок, никакой самодеятельности. Тот, кто нарушит правила, отправится прямиком к вашему декану. Всем ясно? Слизеринцы закивали. Гриффиндорцы закивали чуть менее уверенно. — Приступаем. Вытяните руку над метлой и скажите: «Вверх!» По плацу понесся разноголосый хор команд. У кого-то метла сразу прыгнула в ладонь — Малфой, Забини, Паркинсон явно не первый раз держали древко. У кого-то метла лениво перекатывалась по траве, не желая подниматься. У Гарри Поттера метла подпрыгнула сразу — возможно, даже слишком резво. Он перехватил ее, чувствуя, как древко вибрирует под пальцами, словно нетерпеливый пес, рвущийся с поводка. — Хорошо, Поттер, — бросила мадам Трюк, проходя мимо. — А теперь все садимся на метлы. По моему свистку — медленно, повторяю, медленно поднимаемся в воздух. Гарри оседлал метлу. Древко показалось ему странно знакомым — как будто он уже делал это сотни раз. Может быть, в прошлой жизни? Может быть, в младенчестве — кто знает, какие игрушки покупали ему родители до того, как... Свисток прервал его мысли. Он оттолкнулся от земли — слишком сильно, гораздо сильнее, чем требовалось. Метла взмыла вверх, как выпущенная из лука стрела, и Гарри, не удержав равновесия, завалился вбок. Он судорожно вцепился в древко, чувствуя, как земля стремительно удаляется, как ветер свистит в ушах, как холодный пот выступает на лбу. — Поттер! — закричала мадам Трюк. — Немедленно вниз! Он попытался выровнять метлу, но она не слушалась — она рвалась всё выше и выше, словно хотела пробить облака. Гарри слышал смех внизу — кажется, Малфой смеялся громче всех, выкрикивая что-то о «знаменитости, которая не умеет летать». Он слышал обеспокоенный голос Нотта — «отпусти хватку, Поттер, расслабь руки, иначе она перевернется!». Но ничего не мог с собой поделать — паника сковала пальцы мертвой хваткой. Наконец мадам Трюк наложила какое-то заклинание, и метла послушно пошла вниз. Гарри сполз на траву, красный как рак, под градом насмешливых взглядов и комментариев. Малфой, проходя мимо, громко заявил: — Видимо, шрам на лбу — это единственное, в чем Поттер действительно талантлив. Крэбб и Гойл загоготали. Панси Паркинсон фыркнула. Даже некоторые гриффиндорцы — те, что еще не определились, как относиться к «мальчику-который-выжил-но-оказался-слизеринцем», — отводили глаза, пряча улыбки. Гарри вдруг почувствовал, как его щеки стали горячее. Он вжал голову в плечи, стараясь смотреть на землю, и неловко крутил метлу пальцами. Смешки тут и там постепенно стихли, но от этого легче не стало. Теодор Нотт молча подошел и встал рядом. Ничего не сказал. Просто стоял, и это молчаливое присутствие почему-то помогло больше, чем любые слова. В окне башни, выходящем на учебный плац, стоял Август де Росье. Он видел всё — и неуклюжий взлет Поттера, и смех Малфоя, и молчаливую поддержку Нотта. Его бесцветные глаза следили за мальчиком со шрамом, пока тот не скрылся в дверях замка, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Позади него, в кабинете, двадцать второкурсников Равенкло и Пуффендуя скрипели перьями, конспектируя лекцию. Тема была обозначена на доске красивым каллиграфическим почерком: «Слабость разума, или почему вы боитесь заклинаний: природа магического страха». — Страх — это не эмоция, — говорил Август, не оборачиваясь от окна. Его низкий голос заполнял аудиторию, проникая под кожу. — Страх — это механизм. Такой же, как магия. Его можно изучить, разобрать на части, перенастроить. Самая большая ошибка, которую совершают начинающие волшебники — считать, что храбрость означает отсутствие страха. Нет. Храбрость — это способность действовать, несмотря на страх. А настоящий мастер Защиты — это тот, кто превращает свой страх в оружие. Он повернулся к классу. Двадцать пар глаз смотрели на него с разной степенью понимания — от сосредоточенного внимания до откровенной скуки. — К следующему занятию, — продолжил он, проходя вдоль парт, — вы прочитаете четвертую главу из учебника Вильгельма Шмидта «Психология магического противостояния». Называется «Подавление воли: методы и последствия». Там подробно разбираются техники, которые применял Геллерт Гриндевальд для обращения врагов в союзников — без применения Империуса, исключительно через манипуляцию страхом и желаниями. Одна из студенток — кажется, с Пуффендуя, — подняла руку: — Профессор, а разве это разрешено? Изучать методы... ну... темных волшебников? Август остановился напротив нее и посмотрел долгим, ничего не выражающим взглядом. — Изучать методы убийцы не означает становиться убийцей, мисс...? — Боунс, сэр. Сьюзен Боунс. — Изучать методы убийцы, мисс Боунс, означает понимать, как он действует. А понимать, как он действует, означает знать, как от него защититься. — Он сделал паузу. — Или вы предпочли бы встретиться с последователем Гриндевальда, не имея ни малейшего представления о том, что он может предпринять? — Нет, сэр, — тихо ответила Сьюзен. — Тогда — четвертая глава. И еще одно. — Август обвел класс взглядом, задержавшись на особо скучающих лицах. — В конце этой главы есть подраздел, озаглавленный «Эффект зеркала». Там описывается эксперимент, который Гриндевальд проводил на своих пленниках: он заставлял их видеть в обычном зеркале не свое отражение, а свои самые потаенные страхи. Подумайте над этим, когда будете читать. Подумайте, что увидели бы вы. Когда урок закончился и студенты покинули кабинет, Август еще несколько минут стоял у окна. Плац опустел. Урок полетов закончился и для остальных курсов. Где-то там, в подземельях Слизерина, мальчик по имени Гарри Поттер сейчас переживал свое, возможно, первое серьезное унижение в стенах Хогвартса. И от того, как он это переживет — замкнется в себе, озлобится или, напротив, сделает выводы, — зависело многое. Август достал из кармана свои старинные часы без стрелок и посмотрел на них. Циферблат оставался пустым и серебристым, как поверхность замерзшего озера. Но что-то в его глубине — какое-то движение, какая-то тень — заставило профессора де Росье нахмуриться. Время движется. И время не ждет.

***

Вечером в гостиной Слизерина царило привычное зеленоватое полумрак. Свечи в кованых канделябрах горели ровно, отбрасывая причудливые тени на стены, а за окнами — огромными, выходящими в глубину Черного озера — проплывали силуэты рыб и, время от времени, любопытное лицо великого кальмара. Гарри сидел в дальнем углу гостиной, уткнувшись в учебник по Трансфигурации. Он не столько читал, сколько делал вид — строчки плыли перед глазами, а в ушах до сих пор звенел смех Малфоя и его дружков. Теодор Нотт сидел рядом, читая что-то совсем другое — потрепанный томик в темно-синем переплете без названия. Время от времени он поднимал глаза и бросал короткие взгляды на Гарри, но ничего не говорил. Блейз Забини, развалившийся в кресле у камина, лениво наблюдал за ними обоими. В отличие от Малфоя, он не спешил с насмешками. Блейз вообще редко спешил с чем бы то ни было — его излюбленной стратегией было наблюдать, ждать и делать выводы. — Не принимай близко к сердцу, Поттер, — произнес он вдруг, и Гарри вздрогнул от неожиданности. — Малфой цепляется ко всем, в ком видит угрозу своему статусу. А в тебе он видит угрозу с первой минуты, как тебя распределили сюда. — Я не представляю для него угрозы, — буркнул Гарри. — Именно поэтому ты и представляешь угрозу, — спокойно парировал Забини. — Ты не понимаешь правил игры, в которую он играет. А человек, который не понимает правил, непредсказуем. Малфой ненавидит непредсказуемость. Гарри хотел ответить, но не нашелся. Вместо этого он снова уставился в учебник, чувствуя, как краска стыда снова заливает щеки. — Кстати, о полетах, — негромко произнес Теодор, не отрываясь от своего томика. — Твоя ошибка была не в том, что ты слишком сильно оттолкнулся. Твоя ошибка была в том, что ты запаниковал, когда метла перестала слушаться. А метла перестала слушаться именно потому, что ты запаниковал. — Это замкнутый круг, — проворчал Гарри. — Именно. — Нотт наконец поднял глаза и посмотрел на него. — Но любой круг можно разорвать. В следующий раз, когда окажешься на высоте, просто помни: метла чувствует твой страх. Буквально. Это магический артефакт, настроенный на всадника. Если ты боишься, она начинает нервничать. Если ты спокоен, она спокойна. Гарри задумался. Потом кивнул: — Откуда ты это знаешь? Теодор едва заметно пожал плечами и снова уткнулся в книгу: — Мой отец коллекционирует метлы. Вернее, коллекционировал. До Азкабана. Имя «Нотт» внезапно всплыло в памяти Гарри. Он слышал его раньше — в газетах, разделы которых были посвящены Пожирателям Смерти, о процессах после падения Волдеморта. Нотт-старший был одним из них — одним из тех, кто носил маску и служил тьме. И теперь его сын сидит рядом с ним, с Гарри, и дает советы, как летать на метле. — Почему ты... — начал Гарри и запнулся. — Почему ты мне помогаешь? Нотт перевернул страницу. Молчание затянулось, и Гарри уже решил, что ответа не будет, когда Теодор наконец произнес: — Потому что ты еще не решил, кем хочешь быть. А я еще не решил, что о тебе думать. Но мне интересно. Он захлопнул книгу, поднялся с кресла и направился в спальню, оставив Гарри в одиночестве. Забини проводил его задумчивым взглядом и усмехнулся: — Нотт всегда был странным. Но странные люди, Поттер, иногда оказываются самыми полезными союзниками. Запомни это. Гарри запомнил. Как запомнил и другое — что день, начавшийся с позора, закончился не так уж плохо. Возможно, на Слизерине у него были не только враги. Возможно, здесь были и... кто? Он еще не знал, как назвать это. Но впервые за два дня почувствовал что-то, отдаленно похожее на надежду.