Айсберг

Слухи в Хогвартсе распространялись быстрее, чем запах подгоревшего зелья из котла Невилла Лонгботтома. К ужину уже весь замок гудел, обсуждая нового профессора Защиты от Темных Искусств. За столом Гриффиндора близнецы Уизли, размахивая вилками, в красках расписывали, как их однокурсник Кормак Маклагген, всегда отличавшийся излишней самоуверенностью, попытался схитрить во время упражнения со шкатулкой и заявил, что видит там «свою будущую славу». — И тогда этот де Росье, — Фред понизил голос до драматического шепота, — посмотрел на него и сказал: «Ложь — это тоже страх, мистер Маклагген. Страх быть недостаточно значительным. Страх, что без громких заявлений вас никто не заметит. Десять баллов с Гриффиндора за попытку обмануть артефакт, который невозможно обмануть». — Маклагген покраснел как свёкла! — добавил Джордж, радостно скалясь. — А потом шкатулка сама захлопнулась прямо у него перед носом. Чуть пальцы не откусила! За столом Равенкло обсуждали другое. Пятикурсники, только что вернувшиеся со сдвоенного урока, выглядели взъерошенными и возбужденными. Одна из студенток рассказывала подругам, что профессор де Росье принес в класс дюжину манекенов, зачарованных двигаться и уклоняться, и приказал студентам отрабатывать Ступефай по движущимся целям. — Он сказал, что настоящий противник не будет ждать, пока вы вспомните вербальную формулу и правильное движение палочкой, — говорила она, и ее голос слегка дрожал. — Что темный маг нападет, когда вы меньше всего этого ожидаете. А потом он сам начал в нас стрелять! — Что?! — ахнули студенты, широко раскрыв глаза. — Заклинаниями-индикаторами, не боевыми, — уточнила девочка, а затем поморщилась, потирая плечо. — Но они жалили, как крапива. Мариэтта не успела увернуться, и у нее на мантии до сих пор фиолетовое пятно. А профессор стоял посреди класса и даже не двигался с места — просто взмахивал палочкой, как дирижер, и заклинания летели из нее одно за другим. Десять штук одновременно. Десять! За столом Пуффендуя обсуждали другое — семикурсникам досталось хуже, и в тоже время интереснее всех. Эрни Макмиллан, чей старший брат учился на седьмом курсе, передавал услышанное затаившим дыхание однокурсникам: — Весь урок был посвящен Империусу. Не тому, как его применять — Мерлин упаси, — а тому, как его распознать и попытаться сопротивляться. Профессор сказал, что это самое коварное из Непростительных, потому что жертва часто даже не осознает, что находится под контролем. Она думает, что действует по собственной воле. — И что, он что... на ком-то демонстрировал? — ахнула Ханна Аббот, прижимая ладони к щекам. — Нет. Но он показывал воспоминания. В Омуте Памяти. Говорят, это были материалы из архива Отдела Тайн. Настоящие допросы жертв Империуса. Люди описывали, как во время действия заклятия им казалось, что они наконец-то всё понимают, что их направляет высшая мудрость, что их воля наконец-то совпадает с правильным выбором. А потом заклятие спадало, и они осознавали, что натворили. Эрни мрачно покачал головой: — Трое студентов выбежали из класса, увидев это. В материалах была одна женщина, она сидела белая как мел и всё время повторяла, не останавливаясь: «Я не знала. Я думала, я сама так хотела». Но самая напряженная тишина царила за столом Слизерина. Не потому, что слизеринцы не обсуждали нового профессора — обсуждали, еще как. Но делали это тихо, склонившись друг к другу и бросая быстрые взгляды в сторону преподавательского стола, где Август де Росье сидел, как и в первый вечер, с кубком воды и книгой. Драко Малфой почти не притронулся к ужину. Его тарелка с нетронутым ростбифом и картофельным пюре сиротливо стояла перед ним, пока он смотрел в одну точку где-то над головой профессора МакГонагалл. Его соседи по факультету — Крэбб и Гойл — не замечали состояния своего лидера, занятые уничтожением третьей порции пудинга. А вот Панси Паркинсон заметила. — Драко? — тихо позвала она, касаясь его рукава. — Ты весь вечер молчишь. Что случилось на уроке? Малфой дернул плечом, сбрасывая ее руку: — Ничего. Отстань. — Но ты же сказал профессору, что шкатулка пустая. — Я сказал — отстань! — его голос сорвался на визгливую ноту, и несколько старшекурсников обернулись. Драко заставил себя выдохнуть и процедил уже тише: — У меня просто голова болит. Слишком много впечатлений за день. Панси не поверила — это было написано на ее лице. Но она была слизеринкой, а значит, понимала, когда стоит отступить. Она отвернулась, сделав вид, что полностью поглощена беседой с Миллисентой Булстроуд о новом креме для кожи, который рекламировали в «Ведьмополитене». Гарри Поттер, сидевший на другом конце стола, тоже заметил странное поведение Малфоя. За эти два дня он уже успел понять, что его однокурсник-аристократ редко упускает возможность привлечь к себе внимание. Обычно Драко говорил громко, смеялся демонстративно и смотрел на окружающих так, словно оказывал им великую честь, позволяя дышать с ним одним воздухом. Сейчас же он съежился, как побитый пес, и это было... непривычно. — Что это с ним? — спросил Гарри у Теодора Нотта, который сидел рядом и методично разрезал бифштекс на идеально ровные кусочки. Нотт бросил короткий взгляд в сторону Малфоя и пожал плечами: — Думаю, он увидел в шкатулке нечто такое, о чем не хочет рассказывать. — Но он же сказал, что она была пустой. — Он соврал. — Теодор положил в рот кусочек мяса и прожевал, прежде чем продолжить. — Это было очевидно. Гарри задумчиво посмотрел на своего соседа. Теодор Нотт был странным — тихим, наблюдательным, с вежливой отстраненностью, которая почему-то казалась Гарри более искренней, чем показное дружелюбие Малфоя. За два дня он ни разу не спросил Гарри о шраме, о его родителях, о «Том-Кого-Нельзя-Называть». Он вообще мало о чем спрашивал. Просто сидел рядом и молчал, и это молчание было удивительно комфортным. — А что ты видел в шкатулке? — спросил Гарри. Нотт на мгновение замер. Потом аккуратно положил вилку и нож на край тарелки и повернулся к нему: — Могилу. Я говорил это на уроке. — Но ты не сказал, чье имя было на надгробии. Теодор долго смотрел на него своими светло-карими, почти янтарными глазами. Потом уголки его губ едва заметно дрогнули в подобии улыбки — печальной и какой-то взрослой. — Мое собственное. Надгробие было мое собственное. А дата смерти — на год позже сегодняшнего дня. Гарри не нашелся, что ответить. Он просто сидел, поджав губы, пока Нотт снова брался за вилку и возвращался к своему бифштексу, как будто только что не произнес нечто пугающе пророческое.

***

После ужина, когда студенты потянулись в гостиные, Драко Малфой отделился от общей толпы и направился в совятню. Он шел быстро, почти бежал, прижимая к груди свернутый пергамент, перевязанный серебряной лентой с фамильным гербом. В голове его царил хаос — обрывки мыслей, образов, страхов, которые он никогда прежде не позволял себе испытывать. Он должен рассказать отцу. Обязательно должен. Совятня встретила его холодом и отвратительным запахом птичьего помета. С десяток школьных сипух дремали на насестах, но Драко прошел мимо них, высматривая своего собственного филина — крупную, надменную птицу с белоснежным оперением, подарок отца на одиннадцатилетие. — Зевс, — позвал он негромко, и филин тут же повернул к нему голову, сверкнув янтарными глазами. — Лети в Мэнор. Письмо отцу. Срочно. Он прикрепил свиток, который подготовил накануне, к лапке птицы, погладил ее по голове и подошел к окну. Зевс расправил крылья и канул в темноту — только хлопанье перьев нарушило тишину осеннего вечера. Драко остался стоять у окна, глядя на удаляющуюся точку, пока она не растворилась в сгущающихся сумерках. Его пальцы, сжимающие подоконник, побелели от напряжения. Перед глазами снова и снова всплывала картина: он заглядывает в шкатулку, и на мгновение — на одно короткое, ужасающее мгновение — видит там лицо отца. Но не такое, каким он привык его видеть: надменное, уверенное, с холодной усмешкой на тонких губах. Нет. Лицо отца было искажено страхом. Настоящим, животным страхом. А за его спиной, в темноте шкатулки, клубилось что-то бесформенное, красноглазое, источающее ледяной холод. Драко знал это присутствие. Он вырос на рассказах о нем — рассказах, которые передавались в семье шепотом, за плотно закрытыми дверями и под защитой заглушающих чар. Темный Лорд. Тот-Кого-Нельзя-Называть. Человек, которому его отец когда-то служил — и продолжает ли служить сейчас? Этого Драко точно не знал. Но теперь, увидев ужас в глазах Люциуса Малфоя — пусть даже наваждение, пусть даже иллюзию, — он впервые в жизни усомнился в непогрешимости своего отца. И еще кое-что не давало ему покоя. Профессор де Росье. Его взгляд. Когда Драко сказал «шкатулка пуста», этот взгляд на долю секунды задержался на нем — не осуждающий, не подозрительный. Понимающий. Словно профессор знал, что именно увидел сын Люциуса Малфоя, и знал также, почему тот солгал. От этого понимания Драко становилось еще страшнее.

***

Наверху, в директорском кабинете, Альбус Дамблдор сидел за столом, рассеянно поглаживая феникса Фоукса, и смотрел на прибор, медленно вращающийся в серебряной чаше на краю стола. Прибор показывал что-то, что заставляло старого волшебника хмурить брови и время от времени тяжело вздыхать. «Слишком много переменных, — думал он. — Поттер на Слизерине. Новый преподаватель, которого я сам с трудом уговорил выйти из его добровольного затворничества. Снейп, который явно начал собственное расследование. И мальчик Малфой...» Он знал о содержании письма, которое понес филин в Мэнор. Знал и о том, что Люциус Малфой, получив его, непременно захочет лично посетить Хогвартс — возможно, под видом визита в Попечительский совет. И Дамблдор не знал пока, будет ли визит Люциуса Малфоя проблемой или, напротив, частью решения. Время покажет. Время всегда показывает.

***

Люциус Малфой стоял у окна своего кабинета в Малфой-мэноре, сжимая в пальцах пергамент с серебряной лентой. Письмо сына, написанное торопливым, срывающимся почерком — так непохожим на обычные каллиграфические строки Драко, которым он обучался с самого малого возраста — заставило его кровь сначала закипеть от гнева, а затем похолодеть от расчетливой трезвости. «Отец, этот новый профессор... с ним что-то не так. Он заставил нас заглядывать в какую-то шкатулку, и я увидел... я не могу написать, что я увидел. Но это было ужасно. А потом он посмотрел на меня так, будто ЗНАЛ. Знал, что я видел, и знал, что я совру. Пожалуйста, приезжай. Или сделай что-нибудь. Мне страшно». Люциус перечитал письмо трижды. С каждым разом его челюсти сжимались всё сильнее, пока на скулах не заиграли желваки. Драко никогда — никогда — не писал ему таких писем. Его сын был воспитан в уверенности, что Малфои не боятся ничего, кроме позора и потери статуса. Но здесь, в этих неровных строчках, сквозил самый настоящий, неприкрытый страх. Имя «де Росье» ничего ему не говорило. Ни единой ассоциации. Люциус обладал почти энциклопедической памятью на магическую аристократию — он знал все старые семьи Британии, Франции, Германии, даже те, что угасли столетия назад. Он знал их гербы, их состояния, их темные и светлые секреты. Но де Росье? Этого имени не существовало ни в одном генеалогическом древе, ни в одном списке Министерства, ни в одном реестре чистокровных. Он прошел к камину и бросил щепотку летучего пороха в зеленое пламя. — Кабинет Корбана Яксли, Министерство Магии, — произнес он, опускаясь на колени перед решеткой. Через мгновение в языках пламени проступило лицо его старого... друга? Соратника? Сообщника? — Люциус? — Яксли выглядел удивленным. — Что-то срочное? — Мне нужно знать всё о некоем Августе де Росье. Новый преподаватель Защиты в Хогвартсе. Всё, что есть в архивах Министерства: происхождение, образование, рекомендации, прошлые места работы. И быстро, Корбан. Очень быстро. Яксли нахмурился: — Де Росье... Хм. Не припомню такого. Подожди. Он исчез из пламени, и Люциус остался ждать, меряя шагами кабинет. Через четверть часа, показавшиеся ему вечностью, голова Яксли появилась снова — но выражение его лица было странным. Озадаченным. — Здесь... почти ничего, Люциус. В регистрационных книгах есть запись о том, что Август де Росье, волшебник, чистокровный, в возрасте 51 года, принят на должность преподавателя Хогвартса по рекомендации директора Альбуса Дамблдора. Но никаких сведений о его происхождении, образовании или предыдущей деятельности нет. Вообще. Как будто этот человек появился из ниоткуда. — Этого не может быть, — холодно произнес Люциус. — У каждого есть прошлое. — У этого — нет. Я проверил международные архивы тоже. Ни во Франции, ни в Германии, ни в Скандинавии о нем ни слова. Даже разрешение на применение магии вне Хогвартса не зарегистрировано. Как будто до прошлой недели он вообще не существовал в магическом мире. Люциус задумчиво погладил набалдашник своей трости. Значит, так. Значит, этот де Росье — не просто выскочка с нетрадиционными методами преподавания. Это некто, кого Дамблдор привел в школу тайно, используя собственные каналы, минуя обычные процедуры. — А договор? — спросил он. — Я член Попечительского совета. Я имею право ознакомиться с условиями найма преподавателя, чьи методы вызывают беспокойство у студентов. — Боюсь, здесь тоже ничего не выйдет, — покачал головой Яксли. — Я запросил копию — из чистого любопытства, разумеется. Там отдельный пункт. Процитирую: «Методы обучения профессора де Росье определяются исключительно его профессиональным усмотрением и не подлежат пересмотру администрацией школы или Попечительским советом, если только означенные методы не нарушают действующее магическое законодательство». — И кто это подписал? — мрачно спросил Люциус, хмуря брови. — Дамблдор. И сам де Росье. И — внимание — третий подписант: Гризельда Марчбэнкс, глава Визенгамота. В качестве свидетеля и гаранта. Люциус резко выдохнул. Гризельда Марчбэнкс. Старая ведьма, которую даже его собственное влияние в Министерстве не могло поколебать. Человек с репутацией неподкупного и абсолютно безупречного судьи. — Благодарю, Корбан. Пришли мне копию этого договора, — произнес он наконец. — Долг за мной. Он прервал связь и долго стоял, глядя на догорающее пламя. План, начавший было формироваться в его голове — жалоба в Попечительский совет, давление через Министерство, возможно, даже обращение в «Ежедневный пророк» с разоблачительной статьей, — распадался на глазах. Де Росье был защищен. Защищен так, словно Дамблдор предвидел подобные попытки. Что ж. Если нельзя убрать профессора официально — придется действовать иначе. Личный визит в Хогвартс, пожалуй, будет уместен. Инспекция условий обучения. И заодно — возможность взглянуть в глаза этому загадочному преподавателю и понять, что именно он сделал с его сыном. Люциус еще раз перечитал письмо Драко — строчку «я увидел... я не могу написать, что я увидел» — и почувствовал, как холодок пробегает по спине. Его сын, воспитанный в уверенности, что Малфои не боятся никого и ничего, впервые в жизни написал слово «страшно».

***

Сидя в своем кабинете глубоко под землей, Северус Снейп сделал глоток огневиски, чувствуя, как тепло разливается по горлу. Потом отставил бокал и поднялся, подошел к книжному шкафу, где среди томов по темным искусствам и ядам хранилась тонкая, переплетенная в черную кожу тетрадь — его личный «архив» людей, представлявших интерес или угрозу. Он открыл новую страницу, взял перо и вывел вверху: «Август де Росье». Ниже, мелким убористым почерком, он начал записывать: 1. Внешность: рост ≈ 195 см, возраст предположительно 50+, бледность неестественная, движения механически точные, не производит шума при ходьбе. Одевается в тяжелые мантии без украшений. 2. Манера речи: низкий тембр, редкие, но весомые фразы. Не повышает голоса. Реагирует на провокации холодной иронией, а не гневом. 3. Педагогические методы: нетрадиционны. Использует психологическое давление, элементы шоковой терапии. 4. Знания: Возможно, знаком с редкими артефактами класса «пси-проекторы» (шкатулка?). Работал или имел доступ к архивам Отдела Тайн (материалы допросов жертв Империуса). Называет директора по имени, но без подобострастия. Знает о моем прошлом и роли Поттера. 5. Странное: по слухам, в его присутствии Пивз ведет себя тихо. Боггарт из учительской при приближении де Росье спрятался в шкаф и отказывается выходить (со слов Флитвика). Артефакты, похоже, реагируют на него иначе, чем на обычных волшебников. Он остановился и перечитал написанное. Потом дописал внизу: 1. Вероятные версии происхождения: — Бывший сотрудник Отдела Тайн (эксперимент по эмоциональной блокировке?). — Представитель старой магической семьи, скрывавшейся за пределами Британии. — (Маловероятно, но проверить): не-человек, принявший человеческую форму (аналогия: фестрал, феникс, элементаль). Он закрыл тетрадь и убрал ее обратно на полку. Затем залпом допил огневиски и поставил пустой бокал на стол. Завтра он проведет один эксперимент. Не с зельями — с самим де Росье. Он попробует применить к нему легилименцию — не грубое вторжение, а легкое касание, скользящее по поверхности сознания. Только чтобы понять, с кем он имеет дело.