Айсберг

Последняя неделя перед Рождеством. Замок сковало льдом так основательно, что даже вечно теплые камины в гостиных, казалось, работали на пределе своих магических возможностей. Студенты кутались в шарфы и мантии поплотнее, а на переменах жались к батареям в коридорах, которые домовики топили с особым усердием. Изо ртов вырывались облачка пара даже в помещениях — такого холодного декабря не помнил даже профессор Флитвик, преподававший здесь без малого тридцать лет. Но холод был не единственной причиной, по которой студенты ёжились и переглядывались в коридорах. Приближался урок Защиты от Темных Искусств — последний в этом семестре, — и от старшекурсников к младшим передавались слухи, один тревожнее другого. — Говорят, он притащил в кабинет какую-то комнату, — шептал Дин Томас Симусу Финнигану на завтраке. — Прямо из воздуха создал. Флитвик бы позавидовал. — Комнату? — переспросил Симус, отрываясь от овсянки. — Зачем ему комната? — Никто не знает. Но семикурсники вышли с урока белые как полотно. А Фоули из Когтеврана вообще рыдал. За столом Слизерина тоже обсуждали предстоящий урок. Драко Малфой, за эти месяцы научившийся скрывать свой страх за маской холодного безразличия, ковырял вилкой яичницу и делал вид, что происходящее его не касается. Но Панси заметила, как подрагивают его пальцы, и промолчала. Она вообще научилась молчать о многих вещах, касающихся Драко. Гарри Поттер, сидевший рядом с Теодором, пытался представить, что может быть хуже боггарта. После того урока в сентябре, когда он заглянул в шкатулку и увидел зеленую вспышку, воспоминание о которой преследовало его в кошмарах, он думал, что ничто уже не сможет его напугать. Но профессор де Росье обладал талантом находить новые способы заставить студентов чувствовать себя уязвимыми. — Зеркало, — негромко произнес Теодор, размешивая чай. — Блейз сказал, что вчера вечером видел, как де Росье заносил в восточное крыло какое-то зеркало, накрытое тканью. Огромное, в золотой раме. — Зеркало? — нахмурился Гарри. — При чем здесь зеркало? — При том, что существуют артефакты, которые показывают не отражение, — ответил Теодор и замолчал, давая понять, что тема исчерпана. Гарри хотел расспросить подробнее, но тут часы на башне пробили девять, и студенты первого курса слизеринцев и гриффиндорцев потянулись в восточное крыло. Ноги у Гарри были ватными, ладони вспотели, но он старался не подавать виду. Рядом шагал Рон Уизли, который за эти месяцы так и не определился, как относиться к «слизеринскому Поттеру», но на Защите предпочитал держаться поближе к тому, кто хоть что-то понимал в предмете. Гермиона Грейнджер шла впереди, сжимая в руках учебник, хотя все давно знали, что учебники на уроках де Росье не нужны. — Интересно, что на этот раз? — пробормотал Симус, потирая замерзшие руки. — Может, он приведет дементора? — Не шути так, — одернула его Лаванда Браун. — После того, что он сделал с троллем, я готова поверить во что угодно. Кабинет Защиты от Темных Искусств встретил их непривычной темнотой. Свечи не горели. Холодные сферы под потолком, обычно вращавшиеся и дававшие ровный белый свет, сейчас были погашены. Единственное освещение исходило откуда-то из угла — мягкое, серебристое, переливающееся, как лунный свет на воде. — Мрачновато, — хмыкнул Малфой, но его голос прозвучал неуверенно. — Профессор решил устроить нам вечеринку в стиле «призрак на Хэллоуин»? Поздновато, мы уже переросли страшилки. Кто-то из гриффиндорцев нервно хихикнул. Но хихиканье тут же оборвалось, когда в углу кабинета начало проступать нечто, чего там раньше не было. Студенты уже привыкли, что кабинет де Росье меняет интерьер по щелчку пальцев — то манекены для дуэлей вырастали из пола, как грибы после дождя, то стены раздвигались, создавая пространство для Омута Памяти. Но сейчас происходило что-то иное. Маленькая комната. Она возникла не сразу — сначала появился контур, тонкая золотистая линия, словно кто-то рисовал прямо по воздуху. Затем контур наполнился субстанцией, и вот уже перед ними стояла настоящая комната с каменными стенами, сводчатым потолком и единственной дверью. Дверь была приоткрыта, и изнутри лился тот самый серебристый свет — манящий и тревожный одновременно. — Это как... — начала Гермиона и запнулась, подбирая слова. — Это как стационарная иллюзия высшего порядка. Или нет, скорее пространственная трансфигурация с элементами... — Грейнджер, закрой рот, — бросила Панси, но без обычной язвительности. Она тоже была напугана. В этот момент дверь кабинета распахнулась, и вошел профессор де Росье. Он был, как всегда, в своей тяжелой антрацитовой мантии, только сегодня поверх нее был наброшен длинный черный плащ, подбитый мехом — снег на улице валил такой, что даже его, казалось, проняло до костей. За его спиной, левитируя в воздухе и не поддерживаемое никем, плыло зеркало. Оно было огромным, выше самого профессора, в тяжелой золотой раме, украшенной причудливой резьбой. Но рассмотреть детали никто не успел — зеркало было полностью скрыто под плотной темной тканью, которая не колыхалась, не шевелилась, словно была не материей, а сгустком самой тьмы. Август прошел мимо студентов, не глядя на них, и скрылся в маленькой комнате. Студенты переглянулись. Несколько мгновений тишины — а затем профессор вышел обратно. Без зеркала. Он встал перед классом, сложив руки за спиной, и его бесцветные глаза медленно обвели собравшихся. Когда он заговорил, его голос показался еще ниже и глубже, чем обычно — словно сама комната резонировала с его интонациями. — Тема сегодняшнего урока, — произнес он, и каждое слово падало в тишину, как камень в колодец, — «Мечта не должна стать вашей слабостью». Он сделал паузу, давая студентам осознать услышанное. — Или, если вам угодно полное название, — «Зеркало Еиналеж: природа иллюзии и опасность желаний». Гермиона резко втянула воздух. Она, разумеется, знала — она читала об этом артефакте в «Истории магических древностей», но считала его утраченным. Легендарное зеркало, показывающее самые сокровенные желания. Зеркало, перед которым люди сходили с ума, потеряв способность отличать иллюзию от реальности. Зеркало, чье название — «Еиналеж» — было анаграммой слова «желание», прочитанного задом наперед. — Я вижу, мисс Грейнджер узнала артефакт, — прокомментировал Август, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Поделитесь с классом. — Зеркало Еиналеж, — произнесла Гермиона, и ее голос прозвучал глухо. — Оно показывает не наше лицо, а глубочайшее, самое отчаянное желание нашего сердца. В книге сказано, что оно было создано в XV веке неизвестным магом, который хотел подарить людям возможность видеть свою мечту. Но результат оказался... трагическим. Многие, кто смотрелся в зеркало, не могли от него оторваться. Они забывали есть, пить, спать. Они умирали перед зеркалом, с улыбкой на лице, потому что иллюзия была прекраснее реальности. — Десять баллов Гриффиндору за точность и лаконичность, — кивнул Август. — Благодаря мисс Грейнджер я могу опустить историческую часть. Перейдем к сути. — Он повернулся к двери маленькой комнаты. — Сегодня каждый из вас войдет туда. По одному. Дверь закроется. Вы останетесь наедине с зеркалом. И посмотрите в него. По классу пронесся ропот. Несколько человек инстинктивно сделали шаг назад. — Вы сказали, люди умирали перед этим зеркалом! — воскликнул Симус. — Вы хотите нас убить?! — Я хочу вас научить, — спокойно ответил Август. — Зеркало Еиналеж — это не темный артефакт, мистер Финниган. Это опасный артефакт, а это большая разница. Темный артефакт создан, чтобы причинять вред. Опасный артефакт просто не учитывает слабость человеческой природы. Зеркало не убивает людей — люди убивают себя сами, не в силах оторваться от иллюзии. Он прошелся перед строем студентов, заглядывая каждому в лицо. — Моя задача — показать вам, что желание, каким бы прекрасным оно ни было, может стать вашей слабостью. Темный маг, встретив вас в реальном бою, не просто покажет вам паука или зеленую вспышку. Он покажет вам то, чего вы хотите больше всего на свете. И вы замешкаетесь. На секунду. Но этой секунды будет достаточно, чтобы вы умерли. Он остановился напротив Малфоя. Драко, бледный как мел, смотрел прямо перед собой, стараясь не встречаться взглядом с профессором. — Сегодня вы научитесь смотреть на свою мечту, не теряя себя. Вы зайдете в комнату, проведете перед зеркалом ровно одну минуту и выйдете. Если вы не выйдете через минуту, — он коснулся невзрачной черной палочки в своем кармане, — я зайду за вами. И поверьте, никому из вас не захочется, чтобы я заходил. — А если мы не хотим? — внезапно спросил Гарри, и все обернулись к нему. — Если мы не хотим смотреть в зеркало? Август повернулся к нему, и в его бесцветных глазах что-то мелькнуло — не гнев, не раздражение, а тень уважения. — Это единственный правильный вопрос, который можно задать в этой ситуации, мистер Поттер. И мой ответ — нет. Сегодня вы не можете отказаться. Потому что в реальной жизни вы тоже не сможете отказаться. Враг не спросит вашего разрешения, прежде чем использовать вашу мечту против вас. Вы должны быть готовы. Он вернулся к двери маленькой комнаты и положил ладонь на косяк. — Правила просты. Минута. Не больше. Если вы чувствуете, что не можете оторваться от отражения, — закройте глаза. Если это не помогает — сожмите левую руку в кулак и ударьте по правому плечу. Там, — он указал на точку на плече, — находится нервный узел, который дает короткий болевой импульс, достаточный, чтобы разорвать визуальную фиксацию. Кто не сможет справиться сам — того вытащу я. Но предупреждаю: мой метод вам не понравится. Он выдержал паузу, оглядывая притихших студентов. — Первый, — произнес он. — Добровольцы есть? Тишина. Гриффиндорцы переглядывались, слизеринцы хранили каменные лица. Гермиона сделала шаг вперед и тут же остановилась, стиснув зубы. Ей хотелось доказать, что она не боится, что она справится, что она лучше всех — но что-то в выражении лица профессора заставило ее замереть. — Я пойду, — раздался спокойный голос. Теодор Нотт вышел из задних рядов и направился к двери. Его лицо, как обычно, ничего не выражало. Гарри смотрел на него с удивлением и тревогой — за эти месяцы он успел привязаться к своему немногословному соседу по спальне. Теодор был единственным, кто не смотрел на него как на диковинку, единственным, с кем можно было просто молчать. — Мистер Нотт, — кивнул Август, и в его голосе не было ни одобрения, ни удивления — только констатация факта. — Вы знаете правила. Минута. Дверь будет закрыта. Я начинаю отсчет, когда дверь захлопнется. Теодор кивнул и скрылся в комнате. Дверь за ним закрылась — не со стуком, а с мягким, вязким шорохом, словно захлопнулась не деревянная створка, а толща плотного воздуха. Студенты затаили дыхание. Тишина. Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Где-то за дверью раздался странный звук — не то всхлип, не то сдавленный вздох. Гарри дернулся было вперед, но ощутил на плече тяжелую ладонь профессора де Росье. — Сорок секунд, — произнес Август бесстрастно. — Он справляется. Пятьдесят секунд. Пятьдесят пять. Дверь распахнулась, и Теодор вышел. Его лицо было серым, как пергамент, но держался он прямо. Глаза — янтарно-карие — казались теперь почти черными из-за расширенных зрачков. Он молча прошел через строй однокурсников и встал у стены, прислонившись к ней спиной. — Что ты видел? — прошептала Панси, но Теодор лишь покачал головой. — Следующий, — произнес Август, и его голос не допускал ни промедления, ни жалости. Дальше пошло быстрее. Студенты заходили в комнату один за другим, и каждый выходил оттуда изменившись. Кто-то улыбался растерянной, мечтательной улыбкой — эти были самыми опасными, потому что именно они рисковали застрять перед зеркалом. Август дважды заходил в комнату сам — за Невиллом Лонгботтомом, который простоял лишних десять секунд, и за Лавандой Браун, которая тихо плакала и не могла отвести глаз от увиденного. Обоих он вывел за плечо — не грубо, но твердо, — и ни один не захотел рассказывать, что именно прервало их транс. Драко Малфой шел к двери как на эшафот. Он знал, что увидит. Знал с того самого сентябрьского дня, когда заглянул в шкатулку и соврал, что она пустая. Теперь врать не получится — де Росье, казалось, видел его насквозь. Да и зеркало, в отличие от шкатулки, не оставляло места для интерпретаций. Оно показывало не страх, а желание, и это было хуже. Он вошел. Дверь закрылась. Серебристый свет ударил в глаза. В зеркале стоял его отец. Люциус Малфой, но не такой, каким Драко видел его в последний раз — надменный, холодный, с застывшей маской превосходства на лице. Нет. В зеркале отец улыбался — тепло, открыто, без тени страха или напряжения. Он положил руку Драко на плечо, и его голос прозвучал в голове: «Я горжусь тобой, сын. Я всегда гордился. Ты не должен бояться. Ты не должен соответствовать. Ты уже достаточно хорош». Драко почувствовал, как по щекам текут слезы. Он не плакал с детства — Малфои не плачут, — но сейчас это было сильнее его. Всё, чего он хотел — чтобы отец был свободен. Чтобы тот, красноглазый ужас, который стоял за спиной Люциуса в видении шкатулки, исчез навсегда. Чтобы семья снова была в безопасности. Чтобы он, Драко, мог просто быть ребенком, а не наследником с грузом чужих ожиданий и чужих грехов. Где-то в глубине сознания тикал счетчик. Он знал, что должен оторваться. Знал, что минута почти истекла. Но улыбка отца была такой настоящей. Такой теплой. Такой невозможной. Он сжал левую руку в кулак и изо всех сил ударил по правому плечу. Боль — резкая, отрезвляющая — пронзила тело. Зеркало мигнуло, и теплая улыбка Люциуса исчезла, сменившись обычным холодным выражением. Драко отвернулся и, шатаясь, вышел из комнаты. Он ничего не сказал однокурсникам. Он просто встал рядом с Теодором, и тот едва заметно кивнул ему — не сочувственно, не одобрительно, а просто понимающе. Гарри Поттер шел последним. Не потому, что был самым смелым или самым трусливым — просто Август сам выстроил очередь, и фамилия Поттер оказалась в конце списка. К тому моменту, когда он шагнул к двери, за окнами уже смеркалось, а серебристый свет из комнаты казался ярче прежнего. — Мистер Поттер, — негромко произнес Август, когда Гарри поравнялся с ним. — Минута. Не задерживайтесь. Гарри кивнул и вошел. Зеркало было прекрасным. Огромное, в золотой раме, оно стояло в центре пустой комнаты, и его поверхность переливалась, как ртуть. Гарри подошел ближе, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Отражение появилось не сразу. Сначала он увидел только себя — маленького одиннадцатилетнего мальчика со шрамом на лбу. Но потом картинка поплыла, заколебалась, и он увидел их. Женщина с темно-рыжими волосами и такими же зелеными глазами, как у него самого. Мужчина с растрепанными черными волосами и улыбкой, от которой становилось тепло. Они стояли по обе стороны от Гарри, положив руки ему на плечи. А за их спинами — десятки других людей, которых он не знал, но чувствовал, что они — семья. Дяди, тети, кузены, бабушки и дедушки. Все, кого у него никогда не было. — Мама? — прошептал он, и слезы сами собой потекли по щекам. — Папа? Они не отвечали — просто улыбались, и их улыбки были прекраснее всего, что он когда-либо видел. Он почувствовал, как его затягивает в это отражение, как реальность отступает, оставляя только тепло, только любовь, только чувство принадлежности. Вот чего он хотел больше всего. Не славы, не богатства, не магической силы — а семьи. Просто семьи. Он не знал, сколько прошло времени. Секунда? Минута? Час? Он стоял и смотрел, и не мог насмотреться. Где-то далеко-далеко тикал счетчик, но звук казался неважным, нереальным, как комариный писк на другом конце леса. А потом его плечо пронзила боль. Резкая, мгновенная, как удар током. Гарри вскрикнул и зажмурился, а когда открыл глаза — зеркало снова показывало только его, одинокого мальчика со шрамом на лбу. Родители исчезли. Тепло исчезло. Остался только холод и горькое, щемящее чувство потери. За его спиной стоял де Росье. Его рука еще лежала на плече Гарри — та самая точка, нервный узел, о котором он говорил. Но Гарри не слышал, как профессор вошел. — Время вышло, мистер Поттер, — произнес Август, и в его голосе впервые за всё время прозвучало что-то иное — не холод, не спокойствие, а странная, почти неуловимая печаль. — Вы простояли почти три минуты. Это рекорд для вашего курса. Гарри ничего не ответил. Он просто вышел из комнаты и встал рядом с Ноттом и Малфоем, чувствуя, как слезы высыхают на щеках, оставляя соленые дорожки. Когда последний студент прошел через комнату, Август запер дверь и повернулся к классу. Его лицо было, как всегда, бесстрастным, но голос звучал чуть мягче — или это только казалось. — То, что вы видели в зеркале, — произнес он, — не является предсказанием. Не является истиной. Не является тем, что должно случиться. Это всего лишь проекция вашего желания. Самая сладкая ложь, которую вы когда-либо видели, потому что она создана не врагом — она создана вами. Вашим сердцем. Вашей тоской. Он медленно прошел вдоль строя студентов. — Самые мудрые люди нашей эпохи смотрели в это зеркало и не видели ничего, кроме собственного отражения. Потому что они были счастливы. Не потому, что у них было всё, — а потому что они умели желать того, что у них уже есть. Запомните это. И если когда-нибудь — не сегодня, не завтра, но когда-нибудь — вы заглянете в это зеркало и не увидите ничего, кроме себя, считайте, что вы победили. Не темного мага. Не врага. А себя. Собственную неудовлетворенность. Собственную пустоту. Он остановился. — Домашнее задание вам не понравится. К следующему семестру вы напишете эссе на тему «Мое отражение в зеркале Еиналеж: почему я увидел именно это и как это видение может быть использовано против меня». Объем — не меньше двадцати дюймов пергамента. Оцениваться будет глубина самоанализа и практические выводы. Тот, кто попытается отделаться общими фразами, будет переписывать эссе до тех пор, пока не начнет понимать, о чем пишет. Послышался коллективный стон, но он быстро затих — все слишком устали, слишком вымотались, чтобы протестовать по-настоящему. — Урок окончен. Можете идти. И да — счастливого Рождества. Заслужили. Август де Росье отвернулся и вошел в маленькую комнату, плотно закрыв за собой дверь. Студенты потянулись к выходу из кабинета, но Гарри на мгновение задержался. Ему показалось, или в тот момент, когда профессор поздравлял их с Рождеством, уголки его губ на долю секунды дрогнули? Почти улыбнулись? — Идем, — тихо сказал Теодор, беря его за локоть. — Не стоит здесь оставаться. Гарри позволил увести себя. В коридоре было холодно, но этот холод после жара зеркала казался почти приятным. Почти отрезвляющим. — Что ты там видел? — спросил он, когда они отошли на достаточное расстояние. — В зеркале? Теодор помолчал. Потом ответил: — Мать. Здоровую. Без следов заклятия, которое свело ее с ума. Гарри не нашелся, что сказать. Он просто кивнул, и в этом кивке было больше понимания, чем в любых словах. За спиной у них, в запертой комнате, профессор де Росье стоял перед зеркалом Еиналеж. Он смотрел в него долго, очень долго, и его лицо оставалось совершенно неподвижным. Что он видел там, в серебристой глубине — никто не знал. Но когда он вышел из комнаты и снова накрыл зеркало тканью, его движения были чуть более медленными, чем обычно. Чуть более тяжелыми. Будто даже он, человек-айсберг, иногда тонул в собственных глубинах. Северус Снейп узнал о зеркале в тот же вечер — Хогвартс был старой школой, а старые школы хранят секреты только тогда, когда хотят их хранить. Но Северус Снейп сам был старым секретом Хогвартса, и от него замок тайн не держал. Слухи поползли сразу после уроков. Слизеринцы, разумеется, молчали о том, что видели в зеркале, — личные слабости не обсуждались за пределами факультета, это был неписаный закон, вбитый в головы с первого дня. Но само присутствие артефакта скрыть было невозможно. Семикурсница Эйвери, проходя мимо Снейпа в коридоре, обронила: «Профессор, а вы знали, что де Росье притащил в кабинет зеркало Еиналеж?» — и пошла дальше, даже не дождавшись ответа, оставляя Снейпа стоять с окаменевшим лицом. Зеркало Еиналеж. В Хогвартсе. Снейп знал, где оно хранилось. Он сам помогал Дамблдору прятать его три года назад в одной из заброшенных классных комнат на четвертом этаже — зеркало, которое старый директор использовал для каких-то своих, одному ему ведомых целей. Зеркало, которое, по замыслу Дамблдора, никто не должен был найти до поры. И вот теперь де Росье — человек, который появился из ниоткуда и знал то, чего знать не должен, — преспокойно использовал его как учебное пособие для первокурсников. Или притащил свое. Эта мысль заставила Снейпа остановиться посреди коридора и прижать пальцы к переносице. Если зеркало было не тем, что прятал Дамблдор, — значит, у де Росье было свое зеркало Еиналеж. Свое. Зеркало, которое считалось единственным в своем роде, уникальным артефактом, не поддающимся ни копированию, ни воспроизведению. Ни один мастер за пять столетий не смог создать аналог. А этот человек просто притащил его в класс, накрыв тканью, как старую мебель. После того случая в коридоре он дал себе слово не приближаться к де Росье без крайней необходимости. То унижение — а это было именно унижение, как бы он ни пытался убедить себя в обратном, — оставило горький осадок, который не растворялся ни огневиски, ни временем. Профессор Защиты не просто отразил его легилименцию — он вошел в его сознание, как в открытую дверь, и просмотрел воспоминания с методичностью архивариуса, перебирающего старые папки. А потом молча ушел. Даже не прокомментировал. Даже не укорил. Просто ушел, оставив Снейпа с ощущением, что его только что вывернули наизнанку и нашли содержимое скучным. Два месяца Снейп держался в стороне. Наблюдал издалека — за тем, как меняются студенты после уроков Защиты, за тем, как коллеги обсуждают нового преподавателя в учительской, за тем, как Пивз облетает восточное крыло стороной. Он записывал наблюдения в свою черную тетрадь, но не делал никаких выводов. Выводы требовали действий, а действовать он не был готов. Ему нужно было больше информации. Больше времени. Больше контроля — а именно контроль он потерял в ту минуту, когда ледяной разум де Росье сомкнулся вокруг его собственного. Но зеркало Еиналеж изменило правила игры. Дело было даже не в том, что использование этого артефакта на детях было опасным — опасность была просчитана, де Росье явно контролировал процесс, и ни один ребенок не пострадал. Дело было в том, что этот человек имел доступ к вещам, о которых не имел права знать. Либо он нашел тайник Дамблдора — что говорило о его исключительных способностях к обнаружению скрытого. Либо — и этот вариант нравился Снейпу еще меньше — у него было свое зеркало. А свое зеркало означало, что Август де Росье был не просто бывшим сотрудником Отдела Тайн, не просто талантливым окклюментом, не просто очередным протеже Дамблдора. Свое зеркало означало, что он играл в совершенно другой лиге. Снейп нашел его в кабинете. Август сидел за своим массивным столом из черного дуба и что-то писал в свитке пергамента, подсвеченном одной из тех холодных сфер, что парили под потолком. Увидев гостя, он отложил перо и вопросительно приподнял бровь — тот самый жест, от которого Снейпа внутренне передергивало каждый раз. — Профессор Снейп. Чем обязан? — Зеркало Еиналеж, — произнес Снейп, не тратя времени на приветствия. Он закрыл за собой дверь и встал посреди кабинета, скрестив руки на груди. Его черные глаза метали молнии. — Вы использовали его сегодня на уроках. На всех курсах по очереди, насколько я понял. Откуда оно у вас? Август откинулся на спинку стула. Его лицо оставалось бесстрастным, но в светло-серых глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — Это допрос? — Это вопрос. Откуда у вас зеркало? — А почему это вас беспокоит? Снейп сделал шаг вперед, и его тень метнулась по стене, искаженная светом холодных сфер. — Потому что зеркало Еиналеж — уникальный артефакт, — процедил он, сдерживая ярость, — и я знаю, где оно хранилось. Если вы взяли его без ведома директора, это кража. Если у вас есть свое — это невозможно. В любом случае, вы должны мне ответить. — Должен? — медленно переспросил Август, и температура в кабинете, казалось, упала на несколько градусов. — Я вам ничего не должен, профессор Снейп. Ни ответов, ни объяснений, ни отчета о своей преподавательской деятельности. Но поскольку вы пришли и спросили — в отличие от прошлого раза, когда вы попытались просто взять, — я отвечу. Он поднялся из-за стола и подошел к двери той самой маленькой комнаты, которая все еще стояла в углу кабинета — то ли де Росье забыл ее убрать, то ли намеренно оставил. — Зеркало, которое я использовал сегодня, — то самое, которое директор Дамблдор спрятал в классе 4Е три года назад, — произнес он и сделал паузу, позволив Снейпу переварить услышанное. — Да, я знал, где оно находится. Я попросил у Альбуса разрешения использовать его в учебных целях. Он согласился — не сразу, но согласился. Снейп медленно выдохнул. Значит, все-таки то самое зеркало. Не копия. Не второе. То самое. Но от этого осознания легче не становилось — наоборот, вопросы множились, как кролики в брачный сезон. — Вы знали, где оно спрятано, — повторил он. — Откуда? Вы появились в этой школе три месяца назад. Вы не должны были знать о тайнике, о котором знали только директор и... Он запнулся. — И вы, — закончил за него Август. — Верно. Дамблдор, вы и, полагаю, еще пара людей, которым директор доверяет безоговорочно. Я не вхожу в их число — но я знал. И я не обязан объяснять вам, откуда. — А если я настаиваю? — Вы в своем праве настаивать. Я в своем праве промолчать. — Август склонил голову к плечу, рассматривая Снейпа как энтомолог рассматривает редкое насекомое. — Но я вижу, что вас беспокоит не столько зеркало, сколько я сам. И то, что я знаю вещи, которые знать не должен. И то, что вы не можете меня прочитать. И то, что я могу прочитать вас. Ведь так? Снейп сжал зубы. Каждое слово де Росье было точным, как удар скальпеля — не больно, но глубоко. Он ненавидел это чувство. Чувство, что его видят насквозь, в то время как он сам блуждает в потемках. — Я не доверяю вам, — произнес он наконец. — Я знаю. И я не прошу вашего доверия. Доверие нужно заслужить, а у меня не было пока возможности это сделать. — Август прошелся по кабинету и остановился у окна, глядя на заснеженный двор. — Но позвольте спросить у вас кое-что, профессор Снейп. Как вы думаете, почему я здесь? — Я думал над этим. И не нашел ответа, который меня бы устроил. — Примерьте такую версию, — произнес Август, не оборачиваясь. — Предположим, я здесь для того, чтобы подготовить студентов к тому, что грядет. Не к экзаменам — к реальной угрозе. К тому, что прячется в тенях, к тому, что возвращается медленно, но неотвратимо. Предположим, что каждый мой урок — не развлечение, не эксперимент, не самолюбование, а целенаправленная подготовка к выживанию. Предположим, что я делаю с ними то, чего никто не делал с вами, когда вы были в их возрасте — и чего вы, возможно, сейчас им даже завидуете. Снейп молчал. — Сегодня первокурсники смотрели в зеркало Еиналеж, — продолжил Август. — Вы бы хотели, чтобы в одиннадцать лет кто-то показал вам ваше самое глубокое желание и сказал: «Это — твоя слабость. Работай с ней, пока она не стала твоей могилой»? Или вы предпочли прожить еще двадцать лет, не зная, что ваша мечта — это ваш капкан? — Вы говорите о Поттере, — тихо произнес Снейп. Не вопрос — утверждение. — Я говорю обо всех них. И о Поттере в том числе. — Август наконец повернулся и посмотрел на Снейпа в упор. — Я знаю, что вы обещали защищать его. Я знаю, кому вы дали это обещание и почему. И я говорю вам прямо: я не враг этому мальчику. Я не враг никому из них. Я — инструмент, такой же, как вы, только по-другому заточенный. В кабинете повисла тишина. Снейп смотрел на де Росье и чувствовал, как внутри него борются два противоречивых желания: продолжить атаку — и отступить. Продолжить допрос — и признать поражение. Слова профессора не были угрозой. Они не были насмешкой. Они были — он вынужден был это признать — чертовски разумными. — Если вы знаете, кому я дал обещание, — произнес он медленно, взвешивая каждое слово, — то вы понимаете, что я не могу просто поверить вам на слово. — Понимаю. — Август кивнул. — Поэтому я не прошу верить. Я прошу наблюдать. Смотрите на то, что я делаю, а не на то, что вы обо мне думаете. И когда — если — вы увидите, что мои действия идут во благо студентам, а не во вред, тогда, возможно, вы пересмотрите свое мнение. — А если я увижу обратное? — Тогда вы придете ко мне снова, и мы поговорим иначе. — Впервые за весь разговор в голосе де Росье прорезалось что-то твердое, похожее на сталь под слоем льда. — И поверьте, профессор Снейп, я отнесусь к вашему визиту серьезно. Снейп стоял посреди кабинета и чувствовал, как гнев медленно отступает, сменяясь чем-то другим — недоверием пополам с нежеланным, почти болезненным уважением. Этот человек отбил все его выпады, не сделав ни одного в ответ. Он не угрожал, не запугивал, не давил авторитетом. Он просто говорил — и каждое его слово было точным, как лезвие. — Вы невыносимы, — произнес Снейп наконец, и в его голосе прозвучала странная смесь раздражения и усталости. — Я знаю, — ответил Август, и уголки его губ едва заметно дрогнули. — Мне говорили. Снейп развернулся и направился к двери, но на пороге остановился. — Зеркало, — произнес он, не оборачиваясь. — Что вы видели в нем? Пауза. — Сегодня? — Вообще. Когда смотрели в него. Тишина. На этот раз она длилась дольше, и Снейп уже почти решил, что ответа не будет, когда голос де Росье настиг его — тихий и странно беззащитный: — То же, что и вы, профессор Снейп. То, чего нельзя вернуть. Дверь за Снейпом закрылась. Он остался стоять в темном коридоре, глядя в каменную стену и чувствуя, как где-то в глубине его сознания рушится очередная перегородка между «врагом» и «непонятно кем». Де Росье смотрел в зеркало и видел то, чего нельзя вернуть. Как и он сам. Как и любой, кто потерял что-то настолько важное, что даже магия не могла это исправить. Может быть, у них было больше общего, чем он думал. Может быть, именно это и пугало его больше всего. Поздно вечером, сидя в своем кабинете с бокалом огневиски, Снейп снова открыл черную тетрадь. Перечитал записи, сделанные два месяца назад, и медленным, аккуратным почерком дописал внизу: 7. Зеркало Еиналеж: использовал на уроках (все курсы) с разрешения директора. Знает о тайнике. Знает о моей клятве защищать Поттера. Знает, КОМУ я дал эту клятву (источник информации неизвестен). Утверждает, что его цель — подготовка студентов к «грядущему». Говорит о возвращении чего-то — предположительно, Темного Лорда — как о неизбежности, а не возможности. 8. При личной беседе не атаковал, не угрожал, не пытался вторгнуться в сознание (хотя имел возможность). Предложил «наблюдать за действиями, а не за мотивами». В зеркале Еиналеж видит «то, чего нельзя вернуть» — вероятная параллель с моей собственной потерей. Манипуляция или искренность? 9. Обновленная оценка: потенциально опасен, но не враждебен. Требует дальнейшего наблюдения. Он закрыл тетрадь, допил огневиски и долго сидел, глядя на угасающий огонь в камине. Где-то наверху, в своих покоях, Август де Росье, вероятно, тоже не спал. И, вероятно, тоже смотрел в огонь, думая о том, чего нельзя вернуть. За стенами Хогвартса выл ветер, заметая снегом дорожки и башни. Замок спал, укутанный зимой, и только два человека в его подземельях бодрствовали — каждый в своем одиночестве, каждый со своей болью, каждый со своим зеркалом, в которое боялся смотреть слишком долго. А впереди был новый семестр. И новые испытания, к которым профессор Защиты от Темных Искусств готовил своих студентов — готовил так, как никто не готовил их раньше. И как бы Снейп ни относился к этому человеку, он не мог не признать: возможно, в этом году у Хогвартса наконец-то появился преподаватель, который действительно учил защите. А не просто размахивал палочкой перед носом у студентов, как это делали все его предшественники.

***

Рождественские каникулы наступили, как всегда, внезапно. Студенты разъезжались, оставляя замок притихшим и полупустым. Гарри Поттер, вопреки ожиданиям многих, решил остаться в Хогвартсе — Дурсли не горели желанием видеть его на праздники, а он сам не горел желанием видеть Дурслей. Теодор тоже остался — его отцу, сидящему в Азкабане, рождественские ужины были недоступны. И, как ни странно, Драко Малфой, который в последний момент отправил филина домой с запиской о том, что хочет «наверстать учебу», тоже никуда не уехал. Отец был недоволен. Мать расстроена. Но Драко настоял — впервые в жизни. О том, что связывало всех троих, они не говорили. Но в пустой гостиной Слизерина, где камин горел зеленоватым пламенем, а за окнами проплывали тени рыб, они сидели втроем — и этого было достаточно. Что-то изменилось в Хогвартсе в этом году. Что-то, что еще не проявило себя до конца, но уже пустило корни — глубокие, как подземные озера, и холодные, как дыхание профессора, с которым все трое столкнулись лицом к лицу.