Айсберг

Прошел месяц. Октябрь в Хогвартсе выдался на удивление мягким — золотая осень, которую так любили воспевать маггловские поэты, расстелила по замку ковры из рыжих листьев, а небо над башнями было пронзительно-синим, без единого облачка. Но внутри замка, в кабинете Защиты от Темных Искусств, царила совсем другая атмосфера — напряженная, сосредоточенная, пронизанная серебристыми вспышками и сдержанными возгласами. Третий курс был не единственным, кто практиковал Патронус. Август де Росье, верный своей методике, ввел эту тему для всех курсов, начиная с третьего и заканчивая седьмым. Разница была лишь в глубине погружения: третьекурсники учились вызывать хотя бы слабую искру, пятикурсники — стабильную дымку, а семикурсники — полноценного телесного Патронуса, способного не только светить, но и защищать. Старшекурсники, впрочем, справлялись немногим лучше младших — Патронус был заклинанием, которое не поддавалось зубрежке и амбициям. Оно требовало чего-то иного. Чего-то, что не купишь за деньги и не выучишь по учебнику. После уроков коридоры Хогвартса наполнялись обрывками разговоров: студенты спорили о том, какое воспоминание «правильное», делились успехами и неудачами, хвастались формой своих Патронусов. У кого-то получалась бесформенная дымка, у кого-то — отчетливый силуэт. Пятикурсница с Когтеврана утверждала, что ее Патронус — лебедь. Семикурсник с Гриффиндора хвастался, что его — лев. А близнецы Уизли, разумеется, заявили, что у них обоих Патронусы в форме друг друга, и никто не понял, шутка это или нет. Именно в этой атмосфере всеобщего помешательства на Патронусах и проявилась она. Ее звали Кора Бёрк. Семикурсница, Рейвенкло. Высокая, с пепельно-русыми волосами, которые она всегда убирала в строгий пучок, и серыми глазами, в которых светился тот особый интеллектуальный голод, что отличал лучших студенток ее факультета. Она была одной из лучших учениц де Росье — не потому, что обладала каким-то особым талантом к Темным искусствам, а потому, что подходила к предмету с научной методичностью. Она анализировала свои страхи, систематизировала слабости и вела подробный дневник наблюдений — словом, делала всё, что профессор требовал от студентов, и даже больше. Но в какой-то момент научный интерес перерос в нечто иное. Первым это заметил не Август — он вообще редко замечал что-либо, не относящееся к делу. Первой заметила Гвинет. Она стояла в дверях кабинета Маггловедения, провожая взглядом очередной поток студентов, когда увидела, как Кора Бёрк задержалась у кабинета Защиты. Просто стояла, глядя на закрытую дверь, и теребила край мантии. На следующий день Гвинет заметила ее снова — на этот раз в библиотеке, где Кора просматривала не учебники, а старые подшивки «Трансфигурации сегодня» в поисках статей, написанных де Росье (которых, разумеется, не существовало). Еще через день Кора сидела в Большом зале и смотрела на преподавательский стол с выражением, которое Гвинет опознала мгновенно: так смотрят на того, кто стал центром вселенной, сам того не подозревая. — Август, — сказала Гвинет в тот же вечер, заглянув в его кабинет. — У тебя проблема. Де Росье сидел за своим массивным столом, читая какой-то древний фолиант в кожаном переплете. Он поднял глаза — бесцветные, как всегда, — и вопросительно приподнял бровь. — Только одна? — спросил он сухо. — Одна, о которой ты не знаешь. У тебя появилась обожательница. Бровь Августа осталась приподнятой, но в выражении лица что-то изменилось — на долю секунды, почти неуловимо. Если бы Гвинет не знала его так хорошо, она бы ничего не заметила. Но она заметила. Это была смесь недоверия и легкой брезгливости — как у человека, который только что обнаружил паука в своей чашке с чаем. — Прошу прощения? — произнес он. — Кора Бёрк, седьмой курс, Рейвенкло. Лучшая ученица по твоему предмету. Она смотрит на тебя как на... — Гвинет задумалась, подбирая слово, — как на уравнение, которое она хочет решить. Или как на артефакт, который она хочет изучить. Я еще не поняла, что из этого хуже. Август отложил фолиант в сторону. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, обычно такие неподвижные, едва заметно постукивали по столу. — Это абсурд, — сказал он наконец. — Я старше ее на тридцать с лишним лет. — Тридцать пять, — уточнила Гвинет с усмешкой. — Тем более. Это просто... временное помутнение. Подростковая фиксация на преподавателе. Пройдет. — Возможно. А возможно, она начнет писать тебе письма, караулить у кабинета и вязать шарфы с твоими инициалами. — Ты преувеличиваешь. — Я знаю людей, Август. Особенно семикурсниц, которые слишком много учатся и слишком мало спят. — Гвинет отошла от двери и направилась к выходу, но на пороге обернулась. — Просто... обрати внимание. Если она начнет приносить тебе яблоки, бей тревогу. Август ничего не ответил. Он снова взялся за фолиант, но Гвинет заметила, что его глаза не двигались по строчкам. Он думал. И это было лучшим доказательством того, что ее слова попали в цель.

***

В тот же день, ближе к ужину, Снейп сидел в своем кабинете и проверял эссе третьекурсников. Зельеварение в этом году шло своим чередом — студенты всё так же взрывали котлы, путали ингредиенты и писали в эссе глупости, от которых у него дергался глаз. Но сейчас его мысли были далеки от студенческих работ. Он думал о де Росье. За год с лишним, прошедший с момента появления этого человека в Хогвартсе, Снейп прошел долгий путь — от открытой враждебности до вооруженного нейтралитета. Он больше не пытался читать мысли де Росье (урок был усвоен). Он больше не следил за ним намеренно (почти). Он даже — и это было самым сложным — начал признавать, что присутствие де Росье в школе приносило пользу. Студенты действительно учились защищаться. Они понимали темную магию не как абстрактную угрозу, а как реальность, с которой нужно считаться. И, что самое удивительное, де Росье не делал различий между факультетами — он давил на всех одинаково, без поблажек для «своих» и без предвзятости к «чужим». Это не значило, что Снейп ему доверял. Доверие было роскошью, которую бывший шпион не мог себе позволить. Но он привык. Привык к тому, что проклятие должности ЗОТИ не работает на этом человеке. Привык к тому, что каждый год учебники по Защите оставались некупленными. Привык к тому, что где-то в подземельях, в покоях, отделанных графитовой тканью, живет человек, который знает больше, чем говорит, и говорит меньше, чем нужно. И его это успокаивало. Странно — но успокаивало. Он как раз дописывал язвительный комментарий на полях эссе Невилла Лонгботтома, когда в дверь постучали. — Войдите, — произнес он, не поднимая головы. Дверь открылась, и на пороге появился Фоукс. Феникс Дамблдора впорхнул в кабинет, уронил на стол небольшой свиток пергамента, перевязанный лиловой лентой, и исчез в вспышке пламени. Снейп смотрел на свиток с минуту, чувствуя, как внутри нарастает знакомое чувство обреченности. Директор никогда не вызывал его просто так. Если Дамблдор присылал личное приглашение — значит, случилось что-то важное. Или опасное. Или то и другое одновременно. Он развернул свиток. Почерк Дамблдора был таким же витиеватым, как и его мысли: «Северус, прошу вас зайти ко мне в кабинет сегодня вечером, после ужина. Дело касается нашего общего друга, который сейчас находится в Хогсмиде. Пароль — "Кислотный леденец". Буду признателен, если вы захватите с собой ваш дорожный набор для зелий». «Наш общий друг в Хогсмиде». Снейп перечитал эту фразу дважды, и с каждым разом его брови поднимались выше. Он знал только одного человека, который мог скрываться в Хогсмиде и нуждаться в зельях. И от мысли о нем у Снейпа начинало ломить в висках. Он отложил перо, запер эссе в ящик стола и направился к камину. Через несколько минут, захватив саквояж с зельями, он уже стоял перед горгульей, охранявшей вход в кабинет директора. — Кислотный леденец, — произнес он, и горгулья отступила в сторону. Кабинет Дамблдора был, как всегда, залит мягким светом множества свечей. Фоукс дремал на жердочке, серебряные приборы тихо жужжали и выпускали кольца пара, а сам директор сидел за столом, попивая чай с таким видом, словно пригласил Снейпа обсудить расписание на следующую неделю. — Северус! — воскликнул он, поднимая руку в приветствии. — Благодарю, что пришли так быстро. Присаживайтесь. Чаю? — Нет, благодарю, — сухо ответил Снейп, оставаясь стоять. — Вы написали о «нашем общем друге в Хогсмиде». Речь о Люпине? Дамблдор отставил чашку и снял очки. — Да. Римус находится в Хогсмиде с начала сентября. Он прибыл туда по моей просьбе. Снейп медленно выдохнул. Люпин. Оборотень. Старый школьный враг, старый друг Поттера-старшего, старый... да что там, просто старый. И теперь он прячется в Хогсмиде, в двух шагах от школы, где учится сын его лучшего друга. — Зачем? — спросил Снейп, хотя уже знал ответ. — Сириус Блэк сбежал из Азкабана. Он охотится за Гарри — по крайней мере, так считает Министерство. Римус знает Блэка. Он может предугадать его действия, распознать его след, защитить Гарри, если понадобится. — И поэтому вы прячете оборотня в деревне, полной людей? — Он принимает зелье, Северус. — Дамблдор посмотрел на него с тем самым выражением, которое означало: я знаю, о чем вы думаете, и я уже всё продумал. — Аконитовое зелье. Именно для этого я вас и позвал. Снейп сжал зубы. Аконитовое зелье. Сложнейшее варево, требующее редких ингредиентов и филигранной точности. Оно позволяло оборотню сохранять рассудок во время полнолуния — оставаться человеком в теле зверя. И варить его должен был он, Снейп. Для Люпина. Для человека, который когда-то едва не убил его — пусть и не по своей вине. — Я полагаю, — произнес он ледяным тоном, — вы не оставляете мне выбора. — Выбор есть всегда, Северус. Но я надеюсь, что вы сделаете правильный. Ради Гарри. Ради безопасности школы. Снейп долго молчал. Потом открыл саквояж и начал выставлять на стол ингредиенты: сушеные листья аконита, порошок лунного камня, эссенцию серебра. — Я буду варить зелье, — произнес он, и каждое слово падало, как камень. — Но это не значит, что я одобряю его присутствие здесь. И если Люпин причинит вред кому-либо из студентов, клянусь, я лично... — Я знаю, Северус, — мягко перебил его Дамблдор. — Я знаю. Снейп промолчал и принялся за работу. Где-то в глубине души он понимал, что Дамблдор прав. Понимал, что Люпин — лучший кандидат для слежки за Блэком. Понимал, что Гарри нуждается в защите. Но понимание не облегчало груза старых обид. Оно лишь делало его чуть более терпимым. А в Хогвартсе тем временем жизнь шла своим чередом. Кора Бёрк действительно начала приносить яблоки — Гвинет, увидев это, многозначительно кашлянула за спиной Августа, но тот лишь проигнорировал ее. Студенты продолжали практиковать Патронус. Гарри, Драко и Теодор готовились к очередному уроку Защиты, не подозревая, что где-то в Хогсмиде за ними следит человек с седыми волосами и усталыми глазами.

***

Август де Росье не верил в случайности. Он верил в причинно-следственные связи, в уравнения с предсказуемыми переменными и в то, что любая проблема имеет решение — нужно лишь найти правильный подход. Проблема по имени Кора Бёрк была именно проблемой: незначительной в масштабах вселенной, но достаточно раздражающей, чтобы потратить на нее время. Он наблюдал за ней месяц — методично, бесстрастно, как астроном наблюдает за движением небесного тела. И за этот месяц он узнал о ней достаточно, чтобы составить план. Кора была блестящей студенткой — этого он не мог отрицать. Ее эссе по Защите были глубокими, аналитическими, временами даже пугающе проницательными. Она схватывала концепции быстрее большинства однокурсников и задавала вопросы, которые требовали нестандартных ответов. Но были у нее и слабости. Например, ее склонность к гиперфиксации: если что-то занимало ее мысли, она теряла интерес ко всему остальному. Или ее гордость — та самая гордость, которая не позволяла ей признавать ошибки и заставляла доказывать свою правоту любой ценой. И еще был парень. Его звали Кассиан Фоули, и он учился с ней на одном курсе, тоже на Рейвенкло. Высокий, темноволосый, с вечно взъерошенной челкой и привычкой смотреть на собеседника чуть исподлобья. Он был лучшим на курсе по Трансфигурации и худшим — по социальным навыкам. Его мантия вечно была помята, галстук — сбит набок, а на вопросы он отвечал односложно, явно предпочитая общество книг обществу людей. Но в нем было что-то, что невольно привлекало внимание: та же внутренняя интенсивность, та же сосредоточенность на предмете, та же неспособность тратить время на пустяки. Что-то, отдаленно напоминавшее... самого Августа. Разумеется, сходство было поверхностным. Кассиан Фоули, при всей своей замкнутости, был обычным подростком — с подростковыми страстями, подростковыми амбициями и подростковой неуклюжестью. Но Коре Бёрк не обязательно было знать об этом. План созрел у Августа в середине октября, когда Кора в очередной раз задержалась после урока, чтобы задать вопрос. На этот раз вопрос был особенно прозрачным: она спрашивала о природе Патронуса и о том, зависит ли форма Патронуса от личности волшебника или от обстоятельств его жизни. Август знал, что на самом деле она спрашивает о другом — о нем, о его Патронусе, о том, что за воспоминание породило этого огромного черного беркута. Но он не собирался отвечать на этот вопрос прямо. — Мисс Бёрк, — произнес он, когда девушка закончила свой тщательно сформулированный вопрос, — я заметил, что в последнее время вы стали рассеянны. Кора моргнула. Такого поворота она явно не ожидала. — Рассеянна, профессор? Я... я не совсем понимаю... — Ваши эссе, — перебил он, не повышая голоса. — Они по-прежнему превосходны по содержанию, но в них появились ошибки. Мелкие, но показательные. Вы путаете даты. Вы пропускаете абзацы. Вы дважды ссылались на один и тот же источник, как будто забыли, что уже использовали его. — Он сделал паузу, позволив словам осесть в воздухе. — Это не похоже на вас. Кора покраснела. Ее пальцы, сжимавшие край мантии, побелели от напряжения. — Я... у меня был трудный месяц, профессор. Экзамены, подготовка к ЖАБА... — Дело не в экзаменах, — произнес Август, и его голос стал чуть мягче — ровно настолько, чтобы создать иллюзию участия. — Я также заметил, что вы часто ссоритесь с мистером Фоули. Кора замерла. Ее румянец стал гуще — теперь он распространился от щек к шее. — Мы не ссоримся, — сказала она, но ее голос прозвучал неубедительно. — Мы просто... дискутируем. У нас разные взгляды на некоторые теоретические вопросы. — Разумеется. — Август позволил себе тень иронии в голосе, но тут же стер ее. — Мистер Фоули — интересный молодой человек. Он напоминает мне меня в его возрасте. Это было ложью. В возрасте Кассиана Фоули Август де Росье был совсем другим — более жестким, более закрытым, более опасным. Но ложь была необходима. И она сработала. Глаза Коры расширились. Она посмотрела на Августа с новым выражением — не обожания, а переоценки. Как будто деталь, которую она упустила, внезапно встала на место. — Напоминает... вас? — переспросила она. — Да. Та же сосредоточенность. Та же неспособность тратить время на социальные условности. Та же страсть к предмету, который другие считают скучным. — Август взял со стола какую-то бумагу, давая понять, что разговор подходит к концу. — Возможно, вам стоит присмотреться к нему внимательнее. Иногда то, что мы ищем, находится гораздо ближе, чем мы думаем. Кора вышла из кабинета с лицом человека, который только что получил ответ на вопрос, который даже не осмеливался задать. Август проводил ее взглядом и вернулся к своим бумагам. Уравнение было решено. Через неделю Гвинет, проходя мимо библиотеки, заметила Кору Бёрк за одним столом с Кассианом Фоули. Они спорили о чем-то, яростно жестикулируя и тыча пальцами в раскрытый фолиант, но что-то в их позах — в том, как она наклонялась к нему, а он не отодвигался, — подсказало Гвинет, что это была не просто академическая дискуссия. Еще через неделю Кора перестала появляться у кабинета Защиты после уроков. А еще через месяц — когда Гвинет случайно увидела их вдвоем в нише за гобеленом с изображением Венделины Странной, — она поняла, что проблема решена полностью и бесповоротно. — Ты это подстроил, — сказала она Августу тем же вечером, заглянув к нему в кабинет. — Я не знаю, о чем ты говоришь, — ответил он, не отрываясь от книги. — Конечно, не знаешь. — Гвинет усмехнулась и покачала головой. — Ты невозможен. — Мне говорили. Гарри Поттер получил Карту Мародеров в середине октября, и это произошло совершенно случайно — как и большинство важных событий в его жизни. Он просто оказался в нужном месте в нужное время, когда близнецы Уизли, зажатые в углу Филчем, сунули ему в руки старый пергамент и прошипели: «Спрячь!» Позже, когда опасность миновала и близнецы отдышались в пустом классе, они объяснили Гарри, что это такое. — Карта Мародеров, — торжественно произнес Фред (или Джордж — Гарри так и не научился их различать, да они и не настаивали). — Она показывает всех, кто находится в Хогвартсе, в реальном времени. Каждый коридор, каждый тайный ход, каждую секретную комнату. — И каждого человека, — добавил другой близнец. — Видишь эти точки? Это мы. А это — Филч, который сейчас рвет на себе волосы в коридоре третьего этажа, пытаясь понять, куда мы делись. — Как она работает? — спросил Гарри, разглядывая пергамент. На его глазах чернильные линии складывались в план замка, и по этому плану двигались крошечные точки с именами. — Торжественно клянусь, что замышляю шалость, и только шалость, — хором произнесли близнецы, и на пергаменте проступили новые линии. — А чтобы скрыть — «Шалость удалась». Но это еще не всё. — Фред понизил голос. — Видишь эти имена? Создатели карты: Лунатик, Бродяга, Сохатый и Хвост. — Мы не знаем, кто они, — подхватил Джордж. — Но они были гениями. Эта карта помогла нам выбраться из стольких передряг... — Что мы решили передать ее следующему поколению нарушителей, — закончил Фред. — То есть тебе. Гарри смотрел на карту и чувствовал, как внутри разливается странное тепло. Лунатик, Бродяга, Сохатый и Хвост. Эти имена что-то ему напоминали, но он не мог понять, что именно. Где-то он их уже слышал. Или видел. — Спасибо, — сказал он, сворачивая карту. — Но зачем она мне? — Затем, что есть один тайный ход, который ведет прямо в Хогсмид, — подмигнул Фред. — А ты, насколько мы знаем, не можешь получить разрешение от родственников. — Точнее, твои родственники — магглы, которые скорее удавятся, чем подпишут разрешение на посещение волшебной деревни, — добавил Джордж. — Так что... добро пожаловать в клуб. Гарри улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему, без тени тревоги. — Я ваш должник. — О, мы знаем, — хором ответили близнецы и исчезли за дверью, оставив Гарри одного с картой в руках и с планами, которые уже начинали формироваться в его голове. В тот же вечер, склонившись над картой при свете Люмоса в пологе своей кровати, Гарри снова и снова перечитывал имена создателей. Лунатик. Бродяга. Сохатый. Хвост. Что-то в этих прозвищах было смутно знакомым — как мелодия, которую слышал в детстве и не можешь вспомнить. — Лунатик, — прошептал Гарри, и слово само сорвалось с губ, как будто всегда было там. Где-то на седьмом этаже, в покоях, задрапированных графитовой тканью, Август де Росье закрыл книгу и погасил свет. День был долгим, но продуктивным. Одна проблема решена — Кора Бёрк больше не представляла угрозы для его расписания и его нервов (хотя он никогда не признал бы, что у него есть нервы). Другие проблемы — дементоры, Блэк, вездесущий Снейп с его вечными подозрениями — оставались в работе. Но сейчас, в тишине и темноте, он позволил себе минутную передышку. Завтра будут новые уроки, новые студенты, новые вызовы. Завтра он снова станет тем, кем был всегда: сторожевой башней, айсбергом, человеком, который решает уравнения. А сегодня он просто спал.