Айсберг

Декабрь в Хогвартсе всегда был временем чудес. Снег укрывал башни и внутренний двор пушистым белым одеялом, в Большом зале устанавливали огромные рождественские ели, а воздух пропитывался запахом имбирного печенья и корицы. Но в этом году к привычной праздничной суете добавилось еще кое-что: Турнир Трех Волшебников и, в особенности, Святочный бал, объявленный Дамблдором сразу после того, как Гарри Поттер — живой и относительно невредимый — прошел первое испытание с венгерской хвосторогой. Школа гудела. Девушки шептались о платьях, юноши набирались храбрости, чтобы пригласить тех, кто им нравился, а преподаватели готовились к роли надзирателей на самом грандиозном празднике, который Хогвартс видел за последние сто лет. Но среди всего этого шума и предпраздничной лихорадки один человек оставался, как всегда, безучастным. Северус Снейп сидел в своем кабинете в подземельях, проверяя эссе четверокурсников, и думал о том, что его жизнь становится невыносимо сложной. Нет, не из-за Турнира. Не из-за бала, на котором ему предстояло присутствовать в качестве надзирателя. И даже не из-за Поттера, который снова каким-то чудом выжил там, где должен был погибнуть. Причина была в Августе де Росье. Снейп положил перо на стол и потер виски. Головная боль, ставшая его постоянной спутницей в последние недели, снова дала о себе знать — тупая, пульсирующая, зарождающаяся где-то в основании черепа и расползающаяся к вискам. Он старался не думать об этом. Старался убедить себя, что его интерес к профессору Защиты — чисто профессиональный. Что он просто хочет разгадать загадку этого человека, понять природу его силы, выяснить, какую игру он ведет и на чьей он стороне. Что его пристальное внимание к деталям — к тому, как де Росье поправляет манжету, как его пальцы сжимают палочку из черного кварца, как его волосы, теперь чуть более ухоженные, чем в прошлом году, падают на лоб, — что всё это просто наблюдательность. Шпионская привычка. Профессиональная деформация. Ничего личного. Ложь. Он знал, что это ложь. Знал с той же холодной, беспощадной ясностью, с какой привык анализировать всё в своей жизни. И от этого знания становилось только хуже — потому что одно дело лгать другим, и совсем другое — лгать себе, когда ты тридцать пять лет прожил, презирая самообман. Он поднялся и подошел к небольшому зеркалу, висевшему на стене — старому, в простой деревянной раме, покрытой пятнами от пара и времени. Из отражения на него смотрел мужчина тридцати пяти лет с бледным, почти серым лицом, черными глазами, в которых, казалось, не осталось ничего, кроме усталости, и вечно недовольным выражением. Тонкие губы, крючковатый нос, глубокие складки у рта, сальные волосы, спадающие на плечи, — он не был красив. Он знал это. Знал с детства, когда мать еще пыталась пригладить его волосы перед выходом, а отец смотрел на него с пьяным презрением. Он не был приятен в общении — сам взрастил в себе эту колючесть, этот язвительный сарказм, эту ледяную отстраненность, потому что они служили ему броней. Не был способен на... на то, что нормальные люди называют «отношениями». Он похоронил эту часть себя много лет назад — в тот самый день, когда Лили Эванс вышла замуж за Джеймса Поттера. Тогда ему казалось, что вместе с ней умерло и его сердце. Что внутри осталась только выжженная земля, на которой ничего не может вырасти. Что он будет жить — если это вообще можно назвать жизнью — работой, долгом, виной и ненавистью. Ненавистью к миру, который отнял у него единственного человека, которого он любил. Ненавистью к себе — за то, что сам же и толкнул ее к Поттеру. Ненавистью к мальчику, который был живым напоминанием о его ошибках и которого он, по иронии судьбы, поклялся защищать. И вот теперь, три года спустя после появления в Хогвартсе загадочного профессора с Севера, на этой выжженной земле что-то проросло. Что-то, чего он не хотел. Что-то, чему он отчаянно сопротивлялся, но что пробивалось сквозь его защиту с упорством сорняка. Он обнаружил, что его тянет к де Росье. Не как к объекту наблюдения. Не как к коллеге, с которым удобно молчать за преподавательским столом. А иначе. Глубже. Тело реагировало раньше разума: он ловил себя на том, что выпрямляется, когда Август входит в комнату; что его взгляд сам собой скользит к двери в ожидании; что сердце — то самое, которое он считал мертвым, — пропускает удар, когда де Росье обращается к нему. Август де Росье был мужчиной. Это было первой проблемой — или, по крайней мере, так Снейп пытался себе объяснить. В магическом мире однополые союзы не были редкостью — Дамблдор, по слухам, сам предпочитал мужчин, — но в сознании Северуса, сформированном суровым отцом-магглом, кричавшим о «ненормальных» за каждым ужином, годами одиночества и единственной, всепоглощающей любовью к женщине, это было чем-то, чего он никогда не примерял на себя. Он любил Лили. Он всегда любил Лили. И этого должно было быть достаточно. Этого должно было хватить на всю оставшуюся жизнь. Но жизнь, кажется, имела на него другие планы. Он замечал — слишком часто, слишком пристально, — как де Росье держит чашку с чаем: аккуратно, двумя длинными пальцами, не проливая ни капли, с той неосознанной элегантностью, которая выдает либо аристократическое воспитание, либо десятилетия дисциплины. Как он поправляет воротник мантии, прежде чем войти в Большой зал, — короткое, почти незаметное движение, но Снейп видел его каждый раз и каждый раз чувствовал, как внутри что-то теплеет. Как его бесцветные, холодные глаза на мгновение задерживаются на Снейпе, когда они сталкиваются в коридоре, — и в этом взгляде нет ни осуждения, ни насмешки, ни презрения, только спокойное, вежливое узнавание. Но Снейп всё равно чувствовал, как внутри что-то сжимается — то ли от надежды, то ли от страха, то ли от их чудовищной, невозможной смеси. Он ненавидел это. Ненавидел себя за это — с яростью, которая удивляла его самого. Каждую ночь, лежа без сна в своей холодной постели, глядя в каменный потолок, он говорил себе: это пройдет. Это просто временное помутнение. Химия. Одиночество, дающее о себе знать. Реакция на то, что кто-то в этой школе — впервые за пятнадцать лет — относится к нему без страха и без презрения. На то, что кто-то видит его настоящего и не отворачивается, не морщится, не отступает на шаг. На то, что кто-то говорит с ним как с равным — спокойно, без заискивания и без вызова. Это пройдет. Должно пройти. Обязано пройти. Но проходили недели, и ничего не проходило. Август перестал пропадать по выходным. Снейп заметил это не сразу — потребовалось несколько суббот, чтобы осознать: профессор Защиты теперь завтракает в Большом зале по выходным, как и все. Сидит на своем обычном месте с краю, читает книгу, пьет воду — всегда воду, никогда чай или кофе. И Снейп, садясь рядом (на безопасном расстоянии, разумеется, через несколько стульев, чтобы никто ничего не заподозрил), ловил себя на том, что смотрит на него. На то, как Август проводит пальцем по странице — медленно, задумчиво, словно взвешивая каждое слово. На то, как его волосы слегка колышутся от сквозняка, и Снейп думает о том, какие они на ощупь — жесткие? мягкие? На то, как его ногти всегда безупречно чистые и аккуратно подстриженные — мелочь, но Снейп, привыкший замечать детали, помнил эту мелочь и ненавидел себя за то, что она казалась ему важной. Он заметил и другое. Что по пятницам, вечером, Август проверяет эссе, и это занимает у него всю ночь — потому что в субботу утром он появляется за завтраком с легкими кругами под глазами, которые почти незаметны, но Снейп их видел. Видел и чувствовал странный укол где-то под ребрами — что-то среднее между сочувствием и желанием что-то с этим сделать. Что он никогда не жалуется на усталость — просто пьет свою воду, читает книгу, и только круги под глазами выдают его. Что он всегда собран, всегда идеально выбрит, всегда застегнут на все пуговицы, но эти круги говорят о том, о чем он никогда не скажет вслух. Снейп терзал себя за эти наблюдения. За то, что помнил их. За то, что коллекционировал эти крупицы информации, как другие коллекционируют драгоценности. За то, что ждал каждого нового дня с тайным, постыдным предвкушением — потому что новый день означал новую встречу. За то, что не мог отрицать очевидного: Август де Росье притягивал его, как магнит притягивает железо. Своей силой — спокойной, не показной, не нуждающейся в подтверждении. Своей загадочностью — слоями тайн, которые Снейп отчаянно хотел разгадать. Своей непробиваемой, почти нечеловеческой уверенностью — той самой, за которой, как Снейп подозревал, скрывалась бездна. И тем, что под этой ледяной броней — Снейп был почти уверен, почти, — скрывалось что-то еще. Что-то, что он хотел узнать. Хотел понять. Хотел... коснуться? При этой мысли его горло перехватывало. Он не мог думать об этом. Не должен был. Это было неправильно, невозможно, нелепо. Он, Северус Снейп, — и мужчина? Он, который всю жизнь любил одну женщину и будет любить ее до смерти? Он, который привык к одиночеству, как другие привыкают к воздуху, — и вдруг это? Нет. Этого не могло быть. Он не позволит. Он снова сел за стол, взял перо и попытался сосредоточиться на эссе. Строчки расплывались перед глазами. Почерк четверокурсника, и без того корявый, превращался в бессмысленные каракули. В углу кабинета тихо булькало какое-то зелье — настойка от мигрени, иронично, — но этот звук не успокаивал, как обычно. Ничто не успокаивало. Ничто не помогало. Он думал об Августе. О том, как тот стоит у окна в преподавательской, глядя на заснеженный двор. О том, как его голос — низкий, ровный, с легким акцентом, происхождение которого Снейп так и не смог определить, — произносит его имя: «Северус». О том, как он однажды, мимоходом, коснулся его плеча, проходя мимо, и Снейп потом полночи не мог уснуть, прокручивая этот момент в голове. Он ненавидел себя за это. За слабость. За то, что позволил себе чувствовать. За то, что не мог — как ни старался — вырвать это чувство из своей груди. Где-то наверху, в Большом зале, студенты обсуждали Святочный бал. Гарри Поттер, вероятно, пытался набраться смелости, чтобы пригласить кого-то, — или, зная его невезучесть, уже был приглашен и не знал, как отказаться. Драко Малфой наверняка выбрал самую красивую партнершу и теперь хвастался этим перед всеми. Теодор Нотт, как всегда, хранил загадочное молчание — этот мальчишка перенял у де Росье не только манеру приподнимать бровь, но и умение исчезать из поля зрения, когда это удобно. А Северус Снейп сидел в своем подземелье, в окружении булькающих котлов и непроверенных эссе, и думал о человеке, которого не мог понять. О человеке, который был опасным, скрытным, невозможным. О человеке, который был, ко всему прочему, мужчиной — и это делало ситуацию еще более запутанной, еще более постыдной, еще более невыносимой. Он закрыл глаза и увидел перед собой бесцветные глаза Августа. Его тонкие губы. Его руки с длинными пальцами, лежащие на столе. Его позу — прямую, как клинок, но при этом расслабленную. И от этого было только больнее. Больнее, чем от воспоминаний о Лили. Потому что Лили была прошлым — мучительным, но знакомым, привычным, почти уютным в своей неизбывности. А это... это было настоящим. Живым. Растущим. Неизвестным. И Снейп не знал, что с этим делать. Не знал, куда бежать. Не знал, как спрятаться от самого себя. Он вздохнул, взял перо и снова склонился над эссе. Работа — единственное, что у него оставалось. Единственное, что никогда не предавало. Единственное, за чем можно было спрятаться от мыслей, которые ждали его в тишине.