Айсберг

Четвертый курс в Хогвартсе всегда занимал особое, ни с чем не сравнимое место в иерархии школьных лет. Он лежал в той золотой середине, которую потом, оглядываясь назад, вспоминают с особенной теплотой — уже не мелкая рыбешка первых трех курсов, еще не задерганный старшеклассник. Ни тебе изматывающей подготовки к экзаменам СОВ, которые на пятом курсе превращали жизнь в бесконечную зубрежку и превращали библиотеку в поле битвы за учебники. Ни тебе кошмарного, нависающего над душой призрака ЖАБА, который на седьмом курсе заставлял даже самых беззаботных студентов просыпаться в холодном поту. Четвертый курс был островком свободы в бурном море магического образования — годом, когда ты уже знал, как устроен замок, уже разобрался, какие профессора требуют беспрекословного подчинения, а каким можно дерзить в разумных пределах, уже имел друзей и врагов, но еще не был обременен ответственностью, которая приходит вместе с выпускными классами. Идеальный год. Золотая середина. Но в этом конкретном году четвертый курс стал чем-то несравнимо большим. Турнир Трех Волшебников витал в воздухе, как электричество перед грозой — то самое, от которого волосы встают дыбом, а воздух потрескивает и искрит, обещая грандиозное представление. Он был повсюду. Он просочился в каждую щель, в каждый разговор, в каждую мысль. Студенты обсуждали его в коридорах, сбиваясь в оживленно гудящие группки и блокируя движение между уроками так, что Филч охрип от крика. Они спорили о нем в гостиных до глубокой ночи, забывая о домашних заданиях, и пламя в каминах гостиных Гриффиндора и Слизерина отражалось в их горящих глазах. Они шептались о нем на уроках, передавая записки под партами с предположениями и ставками, и профессора — даже обычно строгая МакГонагалл — делали вид, что не замечают этого, потому что и сами, честно говоря, были захвачены всеобщим ажиотажем. Турнир Трех Волшебников! Легендарное состязание, воспетое в балладах и описанное в летописях, которое не проводилось больше ста лет! А когда Дамблдор на торжественном ужине объявил правила — «только совершеннолетние, только те, кому исполнилось семнадцать лет, и я лично позабочусь о том, чтобы это правило соблюдалось», — настроение разделилось. Младшекурсники вздохнули с облегчением: никто не ждал, что тринадцатилетку отправят сражаться с драконами. Старшекурсники же принялись считать дни до Хэллоуина с маниакальной одержимостью, вычеркивая их в календарях и мысленно репетируя момент, когда они бросят свое имя в Кубок Огня и он, возможно — о, Мерлин, пожалуйста! — выберет именно их. Кубок установили в вестибюле через два дня после объявления. Это было впечатляющее зрелище. Древний, грубо вытесанный из цельного куска темного дерева артефакт стоял на постаменте в центре зала, и в его чаше, за краями которой виднелась потрескавшаяся от времени резьба — руны, настолько старые, что их не могли прочитать даже профессора древних языков, — танцевало синее, призрачное пламя. Оно гудело — низко, едва слышно, на грани человеческого восприятия, — и этот гул резонировал где-то в глубине грудной клетки, заставляя сердце биться чуть быстрее. Вокруг Кубка была очерчена сверкающая золотая линия — возрастной барьер, наложенный лично Дамблдором, который, по слухам, потратил на его создание целую ночь и вышел из Большого зала на рассвете, выглядя при этом подозрительно довольным собой. И конечно же, нашлись те, кто попытался его обойти. Было бы наивно ожидать иного. В конце концов, это был Хогвартс — школа, где слово «нельзя» воспринималось значительной частью учеников не как запрет, а как вызов. Весь вестибюль был забит студентами, когда близнецы Уизли вышли в центр круга. Толпа расступилась перед ними с тем почтительным ожиданием, которое всегда сопровождает людей, известных своей способностью устраивать грандиозный переполох. Фред и Джордж выглядели до неприличия самодовольными — впрочем, как обычно. — Готовы? — спросил Фред, подмигивая Джорджу с видом заговорщика, который уже предвкушает триумф. В руках у каждого было по пузырьку с мутной, неприятного вида жидкостью, которая при взбалтывании оставляла на стекле маслянистые разводы и пахла — даже на расстоянии — чем-то подозрительно напоминающим жженую карамель и аптекарскую микстуру одновременно. — Стареющее зелье, — пояснил Джордж, обращаясь к собравшейся толпе с интонацией ярмарочного зазывалы. Он поднял свой пузырек так, чтобы все могли его видеть. — Сварили сами, по собственноручно усовершенствованному рецепту. Если мы выпьем его по глотку — ровно по глотку, не больше и не меньше, — то на пару минут станем на несколько месяцев старше. Ровно настолько, чтобы обмануть линию Дамблдора. Это не нарушение правил, это творческий подход к их интерпретации! — Гениально, — прокомментировал Теодор Нотт, стоявший рядом с Гарри и Драко в первом ряду зрителей. Его голос звучал абсолютно ровно, но в этой ровности сквозила такая глубокая, всеобъемлющая ирония, что стоявшие поблизости студенты захихикали. — Если не учитывать тот незначительный факт, что Дамблдор — один из величайших волшебников современности, обладатель ордена Мерлина первой степени и человек, который лично сражался с Грин-де-Вальдом. Его барьер вряд ли можно обойти с помощью зелья, сваренного в школьном туалете. — Тише, Нотт, — шикнул на него Фред, и его веснушчатое лицо приняло выражение притворной обиды. — Ты портишь драматический момент. Мы тут, между прочим, в историю пытаемся войти, а ты со своим скептицизмом. Где твоя вера в чудеса? — Я слизеринец, — сухо ответил Теодор. — Мы не верим в чудеса. Мы верим в просчитанные риски. А это, — он кивнул на пузырьки, — не просчитанный риск. Это авантюра чистой воды. — Ну вот сейчас и проверим, — оптимистично заявил Джордж. Близнецы синхронно — они вообще многое делали синхронно, и это было одновременно жутковато и впечатляюще — поднесли пузырьки к губам и выпили. Гарри видел, как дернулись их кадыки, как они обменялись короткими, напряженными взглядами, а затем — прежде чем кто-либо успел что-либо сказать, — они подпрыгнули. Высоко, легко, как два рыжих кузнечика, и приземлились уже внутри круга. За золотой линией. В зоне, куда допускались только совершеннолетние. Толпа ахнула. Коллективный вдох пронесся по вестибюлю, и в наступившей тишине было слышно только гудение пламени в Кубке. Гарри затаил дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то у самого горла. Неужели сработало? Неужели они правда смогли? Близнецы ухмыльнулись друг другу — две абсолютно идентичные, полные торжества улыбки, — и бросили свои записки в синее пламя Кубка. Пергаментные клочки исчезли в призрачном огне, и на мгновение ничего не произошло. Тишина. Надежда. А затем Кубок взревел. Это был не звук — это была вибрация, прошедшая сквозь тела всех присутствующих, как удар грома, который не слышишь ушами, а чувствуешь всем существом. Огненный вихрь — уже не синий, а ослепительно-белый с багровыми прожилками — вырвался из чаши Кубка, подхватил братьев, словно тряпичных кукол, и швырнул их обратно за золотую линию с такой чудовищной силой, что они пролетели несколько футов и приземлились на каменный пол с глухим, отвратительным стуком. А когда они поднялись — точнее, попытались подняться, пошатываясь и хватаясь друг за друга, — по толпе прокатился новый вздох, на этот раз изумленный и немедленно перешедший в гомерический хохот. Фред и Джордж Уизли, рыжие бестии Хогвартса, любимцы Гриффиндора и кошмар Филча, стояли посреди вестибюля, покрытые седыми волосами и длинными, до пояса, белыми бородами. Они выглядели как два миниатюрных Дамблдора, только более помятых и ошеломленных. Зал взорвался хохотом — тем заразительным, неконтролируемым смехом, когда люди хватаются за животы, а из глаз текут слезы. Даже Теодор, который редко смеялся в полный голос, позволил себе короткий, сухой смешок. Фред с достоинством, которое дается только тем, кто уже опозорился и решил принять это с честью, потрогал свою новую, роскошную белую бороду и философски заметил: — Ну, по крайней мере, теперь мы знаем, как будем выглядеть в старости. — Ты выглядишь как Дамблдор, — простонал Джордж, разглядывая свое отражение в начищенной поверхности рыцарского доспеха. — Только страшнее. Гораздо страшнее. И у тебя в бороде остатки обеда. — Спасибо, брат. Твоя поддержка в трудную минуту, как всегда, бесценна.

***

Неделя, отделявшая этот фарс от Хэллоуина, пролетела быстро — слишком быстро, как это всегда бывает, когда ждешь чего-то важного. Студенты Шармбатона и Дурмстранга окончательно влились в школьную жизнь, и теперь уже трудно было представить Хогвартс без них. Синие шелковые мантии француженок и тяжелые меховые плащи дурмстранговцев мелькали в коридорах, создавая экзотический контраст с привычными черными робами хогвартских студентов. В библиотеке теперь сидели компаниями представители всех трех школ, и мадам Пинс сбивалась с ног, пытаясь уследить за тем, чтобы книги не покидали пределов читального зала. В Большом зале во время приемов пищи звучала речь на трех языках — английском, французском и том гортанном северном наречии, на котором говорили в Дурмстранге, — и этот многоголосый гул создавал ощущение, что ты находишься не в школе, а на каком-то международном конгрессе волшебников. Гарри всё это время наблюдал. Он заметил, что студенты Шармбатона в основном держались особняком, создав маленький лазурный островок за столом Когтеврана, куда местные студенты допускались только по специальному приглашению — точнее, после того, как они проявляли достаточную галантность. Студенты Дурмстранга, напротив, прекрасно вписались в компанию слизеринцев, и в этом не было ничего удивительного: две школы с репутацией, скажем так, не самой светлой, нашли общий язык почти мгновенно. Они обсуждали темную магию — разумеется, в академическом ключе, — сравнивали учебные программы и рассказывали друг другу истории, от которых у когтевранцев волосы встали бы дыбом. И вот настал Хэллоуин — тот самый вечер, которого ждали, казалось, целую вечность. День, когда Кубок Огня должен был назвать имена чемпионов. Трех чемпионов. По одному от каждой школы. Большой зал был украшен с особым размахом — словно Дамблдор решил компенсировать мрачность повода, по которому все собрались, максимальной праздничностью декора. Тыквы, размером с хороший котел, парили под зачарованным потолком, и их вырезанные рожицы подмигивали студентам оранжевым светом. Оранжевые ленты змеились по стенам, переплетаясь с черными и золотыми. Тысячи свечей сияли ярче обычного, а потолок являл собой картину идеального осеннего неба — глубокого, бархатно-фиолетового, с россыпью ранних звезд. Но никто не обращал внимания на декор. Никто не смотрел на тыквы, на ленты, на свечи. Все взгляды — все до единого — были прикованы к Кубку Огня, который перенесли из вестибюля и установили перед преподавательским столом на специальном постаменте, украшенном гербами трех школ. Его синее пламя танцевало с удвоенной, утроенной силой, взметаясь всё выше и выше, словно оно предвкушало развязку и не могло дождаться момента, когда сможет наконец заговорить. Дамблдор поднялся со своего кресла. Движение было плавным, но в нем чувствовалась какая-то новая, несвойственная директору торжественная тяжесть. Зал затих мгновенно — так мгновенно, что стало слышно, как потрескивают свечи, как гудит пламя в Кубке, как где-то далеко, на астрономической башне, перекликаются ночные птицы. — Когда Кубок назовет имя чемпиона, — произнес он, и его голос, усиленный магией, разнесся по залу, достигая самых дальних углов, — я прошу этого студента выйти вперед, пройти вдоль преподавательского стола и проследовать в соседнюю комнату, где он или она получит дальнейшие инструкции. Прошу помнить: выбор Кубка окончателен. Магический контракт не может быть оспорен или расторгнут. Он взмахнул рукой, и свечи в зале погасли — не все сразу, а волной, начиная от входа и заканчивая преподавательским столом, погружая пространство в таинственный полумрак, в котором единственным источником света оставался Кубок. Его пламя гудело, трещало, выбрасывало снопы искр. А затем оно замерцало — быстро-быстро, как сердце испуганной птицы, — взметнулось вверх ослепительным столбом, и из самой его сердцевины вылетел первый обугленный клочок пергамента. Он кувыркался в воздухе, медленно, словно нарочно растягивая момент, и опустился прямо в протянутую ладонь директора. Дамблдор поднес пергамент к глазам. Пламя свечей снова вспыхнуло, заливая зал светом. — Чемпион Дурмстранга, — объявил он звучным, далеко разносящимся голосом, — Виктор Крам! Гром аплодисментов расколол тишину. Слизеринский стол, за которым сидел Крам, взорвался овациями — Драко хлопал так, что у него покраснели ладони, и Гарри мог поклясться, что видел в его глазах что-то подозрительно похожее на слезы умиления. Крам поднялся — мрачный, сосредоточенный, сутулый — и, не глядя по сторонам, прошел к боковой двери. Его тяжелые шаги эхом отдавались в тишине, наступившей после аплодисментов. Пламя в Кубке снова заплясало, и через мгновение вылетел второй клочок. — Чемпионка Шармбатона, — провозгласил Дамблдор, — Флер Делакур! Та самая девушка с серебристо-белыми волосами, которую Гарри заметил еще в первый день и которая улыбнулась ему, поднялась из-за стола Когтеврана. Она была прекрасна — этого нельзя было не признать, — но в её глазах, когда она проходила мимо Гарри, мелькнуло что-то похожее на узнавание. Она улыбнулась ему снова, на этот раз чуть теплее, и проследовала за Крамом. И наконец — третий клочок. Момент, которого ждал весь Хогвартс. — Чемпион Хогвартса, — голос Дамблдора дрогнул от гордости, — Седрик Диггори! Пуффендуй взорвался ликованием — таким громким, таким искренним, таким оглушительным, что, казалось, стены замка завибрировали. Седрик, высокий, широкоплечий, с открытым, честным лицом, на котором сияла широкая, почти недоверчивая улыбка, поднялся со своего места и прошел к двери под аккомпанемент одобрительных криков, свиста и топота ног. Гарри проводил его взглядом и почувствовал укол чего-то среднего между завистью и облегчением. Вот и всё. Три чемпиона выбраны. Можно выдохнуть. Шоу окончено. Дамблдор уже начал было традиционную речь — он произнес «Вот они, наши три чемпиона, и я уверен, что каждый из них...», — но замолчал на полуслове. Его голос оборвался так резко, словно кто-то нажал невидимую кнопку. Потому что пламя в Кубке, которое должно было погаснуть, завершив свою работу, снова взметнулось вверх. А потом еще выше. А потом еще. Оно сменило цвет — с безмятежно-синего на тревожный оранжевый, а затем на яростно-алый, багровый, как свежая кровь. Искры, которые до этого были синими и холодными, теперь полетели во все стороны алыми брызгами, и в их свете лица сидящих за столами казались бледными и испуганными. Из самого сердца этого адского пламени, трепеща и обугливаясь по краям, вылетел четвертый клочок пергамента. Он парил в воздухе медленно — медленнее, чем все предыдущие, — словно давая каждому присутствующему возможность осознать, что происходит нечто неправильное. Нечто невозможное. Нечто, что не должно было случиться. Медленно порхая из стороны в сторону, как осенний лист, подхваченный ветром, он опустился в ладонь директора. Дамблдор взял его. Поднес к глазам. Прочитал имя. И его лицо изменилось. Гарри видел это изменение — видел отчетливо, потому что сидел достаточно близко к преподавательскому столу и смотрел прямо на директора. Что-то мелькнуло в голубых глазах — что-то, чего Гарри никогда раньше не видел в этих обычно искрящихся весельем глазах. Страх? Нет, не совсем. Тревога? Ближе. Узнавание неизбежного? Да, пожалуй, именно это — выражение человека, который только что увидел подтверждение своим худшим опасениям и теперь должен объявить об этом всему миру. — Гарри Поттер, — произнес он. Зал замер. Это не было обычной тишиной — это была та абсолютная, звенящая, физически ощутимая тишина, которая наступает перед катастрофой. Тишина, в которой слышно, как стучит твоя собственная кровь в висках. Сотни лиц — нет, не сотни, тысячи, потому что даже портреты на стенах повернулись, чтобы посмотреть, — повернулись к нему. К Гарри. К мальчику, который сидел за слизеринским столом и чувствовал, как кровь отливает от лица, оставляя после себя ледяную пустоту. На этих лицах читалось всё — весь спектр человеческих эмоций, от изумления до ярости. Неверие: «Этого не может быть». Подозрение: «Как он это сделал?». Гнев: «Он украл место, которое должно было принадлежать кому-то из старших». И лишь на немногих лицах — очень немногих, — искреннее беспокойство. — Гарри Поттер! — повторил Дамблдор, и его голос прозвучал резко, почти резче, чем обычно, — так резко, что сидевшие в первых рядах вздрогнули. — Гарри, выйди сюда! Немедленно! Гарри не двигался. Он не мог. Его тело словно налилось свинцом. Он чувствовал, как сотни взглядов впиваются в него — кто с любопытством, кто с враждебностью, кто с откровенной ненавистью. Он не бросал свое имя. Он не мог его бросить. Он даже не приближался к Кубку после того, как близнецы продемонстрировали, что бывает с теми, кто пытается обмануть возрастной барьер. Но Кубок выбрал его. Кубок назвал его имя. Кто-то — кто-то другой — бросил его имя в пламя. Кто-то, кто знал магию достаточно хорошо, чтобы обмануть артефакт, созданный величайшими волшебниками древности. Кто-то, кто хотел, чтобы он участвовал в Турнире. Кто-то, кто хотел, чтобы он прошел через испытания, которые уносили жизни даже взрослых, опытных магов. Кто-то, кто хотел — если называть вещи своими именами, — чтобы он умер. Драко сжал его плечо. Крепко. До боли. И это отрезвило. — Иди, — прошептал он, и его обычно надменный голос звучал непривычно серьезно. — Вставай и иди. Не показывай им, что ты напуган. Мы с тобой, Поттер. Мы разберемся. Теодор, сидевший с другой стороны, ничего не сказал. Но когда Гарри повернулся к нему, он встретил взгляд Нотта — спокойный, холодный, сосредоточенный взгляд человека, который только что стал свидетелем преступления и уже составляет список подозреваемых. Теодор едва заметно кивнул, и Гарри прочитал в этом кивке обещание. Я узнаю, кто это сделал. Я выясню. Я не остановлюсь, пока не узнаю правду. Гарри поднялся. Скамья скрипнула под ним — оглушительно громко в наступившей тишине. Он пошел через зал, и каждый шаг отдавался в груди гулом. Он шел сквозь тишину — такую плотную, что, казалось, её можно потрогать руками, — и чувствовал на себе тяжесть сотен взглядов. Они жгли его затылок, спину, плечи. Кто-то — он не видел, кто именно, но голос был женским, из-за стола Когтеврана, — тихо сказал: «Он же еще ребенок, как он мог...» Но большинство просто смотрели. Молча. Осуждающе. С ужасом. С любопытством. С жалостью. Он прошел мимо стола Гриффиндора, затем Пуффендуя, где сияющий Седрик Диггори еще не успел скрыться за дверью — он стоял, замерев, и смотрел на Гарри с выражением искреннего недоумения. В его честных серых глазах не было враждебности — только вопрос: «Что происходит?» Он прошел мимо преподавательского стола, и здесь взгляды были еще тяжелее. МакГонагалл смотрела на него с ужасом — неприкрытым, материнским ужасом женщины, которая видела слишком много студентов, погибших из-за дурацких правил. Снейп подался вперед всем телом, и его черные глаза впились в Гарри с интенсивностью, которая могла означать что угодно — от подозрения до странного, невысказанного беспокойства. Каркаров сверлил его холодными голубыми глазами, и в этих глазах читалось только презрение — презрение человека, который ненавидит чужие успехи, потому что они напоминают ему о собственных поражениях. Мадам Максим поджимала губы, и ее величественное лицо выражало крайнюю степень неодобрения — оскорбленное достоинство, смешанное с профессиональным возмущением. И только Август де Росье сидел неподвижно. Его лицо было бесстрастным — ни гнева, ни удивления, ни осуждения, — но глаза следили за Гарри с той самой, особой интенсивностью, которую мальчик научился распознавать за три года. Де Росье смотрел на Гарри, и в его бесцветных глазах читалось мрачное, холодное понимание. Он знал — или догадывался, — кто бросил имя мальчика в Кубок. И он не скажет этого вслух. Пока. Потому что у него был план. У него всегда был план. Гарри прошел в боковую дверь и закрыл её за собой. И как только щелкнула задвижка, как только он оказался отрезан от Большого зала, тишина взорвалась. Крики, споры, возмущенные голоса — всё это обрушилось на закрытую дверь, как волна на дамбу, но сюда, в маленькую комнату, доносилось лишь приглушенное эхо. Словно он оказался в другом мире. Комната была небольшой, обшитой темными деревянными панелями, с камином, в котором уютно потрескивал огонь, и несколькими креслами, явно приготовленными для чемпионов. И в этой комнате его встретили трое. Те, кто должен был здесь быть. Те, кто прошел честный отбор. Три чемпиона — и он, четвертый, лишний. Виктор Крам стоял у камина, скрестив руки на груди, и смотрел на Гарри исподлобья. В его темных, глубоко посаженных глазах не читалось ничего, кроме мрачного неодобрения. Он ничего не сказал — ему это было не нужно. Его поза говорила всё: ты здесь незваный гость, мальчик, и я не знаю, как ты это сделал, но мне это не нравится. Флер Делакур окинула Гарри взглядом, который начинался с макушки его растрепанных волос и заканчивался на носках его стоптанных ботинок. Её прекрасное лицо исказилось гримасой, в которой презрение мешалось с недоумением. Она фыркнула — звук, который в исполнении менее красивой женщины показался бы просто грубым, но у Флер прозвучал почти музыкально: — Это шутка? Маленький мальчик — чемпион? Это какая-то ошибка. Этого не может быть. Он же еще ребенок. Он даже палочку, наверное, держит неправильно! Седрик Диггори, напротив, смотрел на Гарри без враждебности. В его серых глазах читалось скорее недоумение, чем гнев, и это было неожиданным облегчением. — Ты бросил свое имя? — спросил он напрямую, без обиняков. Он задал этот вопрос так, как спрашивают о чем-то, во что не очень-то верят, но что необходимо прояснить. — Нет, — ответил Гарри, и его голос прозвучал тверже, чем он ожидал. Слова вышли ровными, спокойными, и это придало ему уверенности. — Я не бросал. Я даже не приближался к Кубку после того, что случилось с близнецами. — Тогда кто? — спросил Седрик, и в его голосе прозвучала та же нота, что билась в голове у самого Гарри. Хороший вопрос. Очень хороший вопрос. Вопрос, ответ на который мог стоить жизни. Прежде чем кто-либо успел что-то добавить, дверь в маленькую комнату распахнулась, и внутрь вошли те, кого Гарри ожидал и боялся увидеть. Процессия была внушительной: Дамблдор впереди, его лицо было серьезнее, чем Гарри когда-либо видел; за ним — Каркаров с выражением холодного торжества на хищном лице; мадам Максим, чье величественное негодование заполняло комнату, казалось, даже без ее участия; МакГонагалл, бледная и встревоженная; и Снейп, скользнувший в комнату как тень и немедленно занявший позицию в углу, откуда он мог видеть всех одновременно. А за ними — что было неожиданностью для всех присутствующих, — вошел де Росье. Он закрыл за собой дверь и встал у стены, сложив руки за спиной в своей характерной позе — прямой, как клинок, бесстрастный, как мрамор. Он не произнес ни слова, но его присутствие в комнате ощущалось почти физически. — Гарри, — начал Дамблдор, и его голос был серьезен, лишен обычных искрящихся ноток, — я должен задать тебе несколько вопросов. Это очень важно. Ты бросал свое имя в Кубок Огня? — Нет, сэр. Я не делал этого. — Ты просил кого-нибудь из старших студентов бросить твое имя за тебя? Возможно, кого-то, кто мог пройти через возрастной барьер? — Нет, сэр. Я никого не просил. — Ты абсолютно уверен? Подумай хорошо, Гарри. Это не игра. — Да, сэр. Абсолютно уверен. Каркаров усмехнулся — коротким, лающим смешком, в котором не было ни капли веселья, только презрение: — Мальчишка лжет! Это очевидно. Как он мог обойти возрастной барьер? Как его имя вообще попало в Кубок? Дамблдор, вы не можете всерьез верить в эту сказку. Он жульничал, и теперь пытается выкрутиться! — Я не лгу, — твердо сказал Гарри, поворачиваясь к Каркарову. Их взгляды встретились, и Гарри не отвел глаз, хотя холодные голубые глаза директора Дурмстранга, казалось, высасывали из него тепло. — Это невозможно, — отрезала мадам Максим, и её голос, глубокий и звучный, прозвучал как удар колокола. — Два чемпиона от Хогвартса? Это нарушение правил! Это неслыханно! Это оскорбление для всех нас — для Шармбатона, для Дурмстранга! Мы приехали сюда, чтобы участвовать в честном состязании, а не в спектакле, где одна школа получает двойное преимущество! — Правила есть правила, — поддакнул Каркаров, и его губы растянулись в улыбке, которая была неприятна, как трещина на льду. — Если имя вылетело из Кубка, мальчик должен участвовать. Таков магический контракт. Вы знаете это не хуже меня, Дамблдор. Кубок Огня не спрашивает нашего мнения. Он заключил контракт — и контракт нерушим. — Это возмутительно! — взвилась мадам Максим, и ее голос взлетел почти до крика. — Я требую повторного выбора! Я не позволю, чтобы моя ученица соревновалась на неравных условиях! Это насмешка над самим духом Турнира! — Боюсь, это невозможно, — произнес Дамблдор, и в его голосе прозвучала усталость. — Кубок Огня не выбирает повторно. Как только имя вылетело — контракт заключен. Отказаться от участия нельзя. Это древняя магия, мадам Максим, и даже я не в силах её отменить. В комнате повисла тяжелая, давящая тишина. Казалось, даже пламя в камине замерло, прислушиваясь. И тогда заговорил де Росье. Он отлепился от стены, и это простое движение — один шаг вперед, не больше — немедленно приковало к нему внимание всех присутствующих. Тишина в комнате стала еще глубже, если такое вообще было возможно. Его голос был тихим — он почти никогда не повышал голоса, и именно это делало его слова такими весомыми, — но в маленькой комнате он прозвучал с идеальной, кристальной ясностью. — Вопрос, — произнес он, обводя взглядом собравшихся, — не в том, должен ли Поттер участвовать. Кубок сделал выбор, и контракт заключен — этот корабль, как говорят маглы, уже уплыл. Вопрос в том, кто бросил его имя. Кому это выгодно. Кто обладает достаточными знаниями и достаточной мотивацией, чтобы обмануть артефакт, который считался неприступным. Каркаров посмотрел на него с подозрением, смешанным с раздражением — так смотрит человек, который привык, что его слова принимаются без возражений, и вдруг обнаруживает, что кто-то осмелился перехватить инициативу: — А вы, простите, кто? Я не припомню, чтобы мы были представлены. — Профессор Защиты от Темных Искусств, — ответил Август, и в его устах это прозвучало не как должность, а как титул. Как предупреждение. Как краткая справка, за которой стояли десятилетия опыта, которые Каркарову, возможно, не стоило проверять на прочность. — И человек, который знает достаточно о магических контрактах, чтобы понимать: Кубок Огня нельзя обмануть случайно. Нельзя обмануть по незнанию. Нельзя обмануть с помощью старческого зелья, сваренного подростками в школьной лаборатории. Кто-то использовал очень мощную, очень целенаправленную магию. Кто-то, кто точно знал, что делает. Кто-то, кто хотел, чтобы Гарри Поттер оказался в этом Турнире, хотел он того или нет. — И кто же это мог быть? — спросила МакГонагалл, и в её голосе, обычно таком строгом, прозвучала нота тревоги. — У вас есть предположения, Август? Де Росье посмотрел на Гарри. Долгий, изучающий взгляд, от которого мальчику захотелось поежиться — но он удержался. Затем перевел взгляд на Дамблдора, и между ними произошел какой-то безмолвный обмен, какая-то коммуникация на уровне, недоступном остальным. Затем — на Каркарова, и в его бесцветных глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. Не обвинение — пока нет. Но узнавание. Как будто он уже видел этот почерк раньше. — Это хороший вопрос, Минерва, — произнес он наконец, и его голос был сух, как страницы древнего фолианта. — Очень хороший. Я бы даже сказал — ключевой. И я предлагаю нам всем сосредоточиться именно на нём, вместо того чтобы обсуждать то, что мы не в силах изменить. И Гарри вдруг понял — с той кристальной ясностью, которая иногда приходит в моменты наивысшего стресса, — что де Росье знает. Или почти знает. У него была гипотеза. Возможно, даже больше, чем гипотеза — почти уверенность. И он не скажет об этом здесь и сейчас.

***

Ночные коридоры Хогвартса встретили Августа привычной тишиной — той самой, глубокой и вязкой, что наступает в замке лишь после полуночи, когда даже призраки угомонятся. Факелы уже притушили, и только редкие магические светильники отбрасывали на каменные стены дрожащие, неверные тени. Гвинет он нашел в нише у окна, выходящего на внутренний двор, — она стояла, прислонившись плечом к холодному камню, и смотрела на звезды, рассыпанные по октябрьскому небу, как осколки льда. Услышав шаги — вернее, не услышав, а почувствовав знакомый холодок в воздухе, которым всегда сопровождалось его приближение, — она обернулась. В лунном свете ее лицо казалось вырезанным из слоновой кости. — Август, — произнесла она, и в голосе ее смешались усталость и ирония. — Решил прочитать мне лекцию о моральном облике? Предупреждаю, я не в настроении. — Нет. — Он остановился в двух шагах от нее, прямой и неподвижный, как статуя. — Я пришел сказать, чтобы ты была осторожна. Гвинет приподняла бровь. Ее насмешливая улыбка — та самая, которую она оттачивала годами как щит против его холодности, — на мгновение дрогнула. Она ожидала нотации, упрека, очередного язвительного комментария о ее вкусе на мужчин. Но не этого. — Осторожна? С Игорем? — она фыркнула, но фырканье вышло неуверенным. — Он совершенно безопасен. Напыщенный, да. Самовлюбленный, безусловно. Но не опасный. — Он — бывший Пожиратель Смерти, который сдал своих соратников Министерству в обмен на свободу, — произнес Август, и каждое слово падало в тишину коридора, как камень в воду. — Такие люди непредсказуемы, Гвинет. Они привыкли выживать любой ценой. И когда им кажется, что их прижимают к стене, они действуют... иррационально. — Он помедлил, и его голос стал чуть мягче — на неуловимую долю, на микроскопический градус, доступный только тому, кто знал его много лет. — Я не говорю тебе «не делай этого». Ты взрослая женщина. Твои решения — твои, и я уважаю твое право совершать собственные ошибки. Но если что-то пойдет не так... если он окажется не тем, кем кажется... — Ты будешь рядом, — закончила она за него, и в ее голосе прозвучала странная смесь нежности и грусти — той особенной грусти, что рождается из многолетней привычки к одиночеству, которое лишь изредка нарушается чьим-то присутствием. — Я знаю, Август. Ты всегда рядом. С самого начала. Они стояли молча еще минуту. Слова были не нужны — за двадцать лет они научились говорить без них. Потом Гвинет шагнула к нему и на мгновение коснулась губами его щеки — короткий, почти невесомый поцелуй, который мог бы быть сестринским, если бы не та долгая, запутанная история, что стояла за ними. Затем она развернулась и ушла в темноту коридора, оставив его одного. Август проводил ее взглядом и медленно направился в свои покои. Он вошел, закрыл дверь, запер ее заклинанием и только тогда позволил себе выдохнуть — тот самый выдох, который сдерживал весь вечер. Пиджак полетел на спинку стула. Он подошел к зеркалу — старому, в потемневшей серебряной раме, доставшемуся от предыдущего преподавателя Защиты, — и посмотрел на свое отражение. Человек, смотревший на него из зеркала, выглядел уставшим. Темные волосы с проседью были растрепаны больше обычного. Под глазами залегли глубокие тени. Морщины, которых он никогда не считал, прорезали лоб и уголки губ. Ему был пятьдесят три, но сейчас, в тусклом свете холодных сфер, он выглядел на все шестьдесят. Или на все сто — в зависимости от того, что он видел за свою жизнь. А видел он многое. — Больнее всего бьет ближний, — произнес он вслух, и его голос прозвучал глухо в пустой комнате. — А в расследовании главное — не выйти на самого себя. Он усмехнулся — коротко, сухо, без тени веселья. Эту тайну он унесет с собой в могилу, если у него вообще будет могила. Если он вообще когда-нибудь умрет. Он подошел к старинным часам без стрелок, стоявшим на каминной полке, и положил на них ладонь. Холод металла отрезвлял. Он вспомнил тот день — всего неделю назад, за семь дней до начала учебного года. Сидел в этом самом кресле, закрыв глаза, и погружался в транс глубже, чем когда-либо прежде в своей жизни. Два дня он провел на грани между мирами — там, где время течет иначе, где будущее разворачивается перед внутренним взором как ветвящееся дерево, где каждый выбор рождает новую реальность. Он увидел восемь исходов. Восемь — из бесконечного множества возможных, но только эти восемь вели к победе. И в каждом из них, без единого исключения, Гарри Поттер участвовал в Турнире Трех Волшебников. Не потому, что так хотел Август. Не потому, что ему нравилось подвергать четырнадцатилетнего мальчика смертельной опасности. А потому что таков был путь. Если Поттер не пройдет через Турнир, если не столкнется лицом к лицу с тем, что ждет его в конце лабиринта, Волдеморт победит. В семи исходах из восьми Поттер выживал. В одном — погибал, но его смерть запускала цепь событий, которые все равно приводили к падению Темного Лорда. Цена была чудовищной, но альтернатива — мир под властью Волдеморта — была еще хуже. И тогда Август принял решение. Взял пергамент, написал имя «Гарри Поттер» и бросил его в Кубок Огня. Обошел защиту Дамблдора — она была сильна, но он знал магию глубже, чем кто-либо в этой школе. Обманул артефакт, заставив его поверить, что заявка подана от имени четвертой, несуществующей школы. И теперь наблюдал, как разворачиваются события. Он отошел от зеркала и сел в кресло. В камине догорали угли. Он смотрел на них и думал о том, что сказал Снейпу за ужином: «В этом уравнении слишком много переменных». Он не солгал. Просто не назвал главную переменную — самого себя. И никогда не назовет. Завтра будет новый день. Уроки, которые нужно провести. Испытания, к которым нужно подготовить Поттера — так, чтобы мальчик ни о чем не догадался. Новые возможности направлять события туда, куда ведет судьба. А пока — тишина. Темнота. И старые часы без стрелок, которые все еще тикают — хотя никто, кроме их владельца, не слышит этого звука.