Айсберг

Август возвращался к замку медленно, позволяя снегу ложиться на плечи и волосы — на плечи тяжелыми, холодными пластами, на волосы легкой, почти невесомой пудрой, которая таяла не сразу, а лишь спустя несколько секунд, оставляя после себя влажные дорожки. Он не стряхивал его. Снег был кстати — он охлаждал кожу, которая всё ещё горела после прикосновения Геллерта, после того, как он позволил себе эту немыслимую, невозможную слабость. Разговор с Геллертом оставил после себя странное послевкусие — сложную, многослойную смесь облегчения и горечи, как дорогое лекарство, которое исцеляет, но обжигает горло. Облегчения — от того, что он наконец произнес эти слова вслух, вытащил их из темноты на свет, дал им форму и звук, разделил их тяжесть с единственным человеком в мире, который мог ее вынести. Горечи — от того, что признание не изменило ровным счетом ничего. Мальчик все еще был в опасности, все еще стоял на краю пропасти, даже не подозревая об этом. Турнир все еще продолжался — неумолимый, как ход времени, как вращение планет, как сама судьба. И он, Август, все еще был тем, кто бросил имя в Кубок, — тем, кто принял решение за другого, кто взял на себя груз, который не имел права брать, но и не взять не мог. Он уже подходил к замерзшему фонтану — тому самому, мимо которого проходил получасом ранее, — когда услышал голоса. Они вплелись в тишину зимней ночи резко, диссонирующе, как фальшивая нота в симфонии. Два голоса. Один — низкий, нервный, с восточноевропейским акцентом, который делал каждое слово похожим на торопливый шаг убегающего человека. Второй — холодный и резкий, как удар хлыста по мерзлой земле. Этот второй голос Август узнал бы из тысячи. Он слышал его на уроках, на совещаниях, в коридорах. Слышал, как он менялся — от язвительного презрения в адрес студентов до странной, почти неуловимой мягкости, когда его обладатель думал, что его никто не слышит. Снейп. И Каркаров. Август замедлил шаг — не остановился, но стал двигаться почти бесшумно, как двигался всегда, когда хотел остаться незамеченным. Он не собирался подслушивать — во всяком случае, он сказал себе именно так, и это была почти правда. Просто его путь лежал мимо кареты Дурмстранга, стоявшей на краю внутреннего двора, — массивной, приземистой, обтянутой темной кожей и украшенной гербом школы: двуглавый орел, скрещенные мечи. Из ее окон лился слабый, желтоватый свет, и в этом свете Август увидел, как Снейп распахнул дверцу кареты резким, почти яростным движением, направляя светящуюся палочку внутрь — луч Люмоса прорезал темноту, как скальпель. — Двадцать баллов с Рейвенкло, — произнес Снейп ледяным тоном, который Август хорошо знал. Это был его «профессиональный» голос — тот, которым он объявлял наказания и отчитывал нерадивых студентов. Но сегодня в нем звенело что-то еще — что-то, похожее на плохо скрываемое раздражение, источником которого были явно не двое провинившихся подростков. — И двадцать баллов с Пуффендуя. За нарушение комендантского часа. За нахождение вне гостиной после отбоя. И за... — он сделал паузу, и его голос стал еще холоднее, хотя, казалось бы, дальше было некуда, — за вопиющее отсутствие вкуса при выборе места для свидания. Карета Дурмстранга — не будуар. Вон. Оба. Из кареты, спотыкаясь и краснея так, что их лица были видны даже в темноте, выбрались двое студентов — растрепанный юноша с галстуком, сбившимся набок и свисавшим через плечо, и девушка, чья прическа, еще недавно, вероятно, бывшая произведением парикмахерского искусства, явно пострадала в процессе. Они пробормотали извинения — невнятные, скомканные, перемежающиеся нервными смешками, — и скрылись в направлении замка так быстро, как только позволяли законы физики и скользкая от снега дорожка. Август стоял в тени колоннады, невидимый и неслышимый, и наблюдал. Он умел ждать. Умел оставаться неподвижным, как статуя, сливаясь с темнотой так, что даже сама темнота, казалось, забывала о его присутствии. Это был навык, отточенный десятилетиями, — навык, который когда-то спасал ему жизнь, а теперь позволял видеть то, что другие хотели скрыть. Каркаров, стоявший рядом со Снейпом, нервно оглянулся. Его лицо, обычно надменное и самодовольное, сейчас выражало плохо скрываемый страх — тот самый, липкий, животный страх, который заставляет людей оглядываться через плечо и вздрагивать от собственной тени. Август видел такое выражение раньше — у людей, которые знали, что опасность приближается, но не знали, откуда именно она придет и когда нанесет удар. У людей, которые жили с осознанием, что возмездие неизбежно, и это осознание медленно, методично разъедало их изнутри. — Северус, — произнес Каркаров, и его голос дрогнул на имени, как спотыкается о порог человек, который слишком долго бежал и уже не может остановиться. — Ты должен выслушать меня. Это не может ждать. Я пытался поговорить с тобой раньше, но ты избегал меня. — Я ничего тебе не должен, Игорь. — Снейп убрал палочку в карман мантии — резким, отточенным движением, в котором читалась привычка, выработанная годами, — и повернулся, собираясь уходить. — Нет, должен! — Каркаров дернулся вперед и схватил его за рукав. Это было движение отчаяния — не рассчитанное, не обдуманное, а продиктованное чистым, незамутненным страхом. — Ты не понимаешь. Ты не чувствуешь? Оно становится сильнее. Я чувствую это — каждый день, каждую ночь. С каждым днем — все сильнее, все горячее. Ты тоже должен чувствовать! Ты не можешь не чувствовать! Снейп замер. Абсолютно. Его тело напряглось, превратилось в натянутую струну, и Август увидел, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших край мантии. Его лицо, и без того бледное, стало белым как снег, который продолжал падать, не разбирая, на живых и мертвых, на правых и виноватых. — О чем ты говоришь? — спросил он. Голос его был тих, но в этой тишине звенела угроза. — О нем! О Ты-Знаешь-Ком! О Темном Лорде! — Каркаров понизил голос до отчаянного, свистящего шепота, и каждое слово вырывалось из него, как пар из перегретого котла. Он оглянулся — еще раз, нервно, через плечо, — словно опасаясь, что само произнесение этого имени может призвать его обладателя. — Метка, Северус! Моя метка! Она горит. Не так, как раньше, не так, как в те годы, когда он был в силе, — тогда она жгла так, что хотелось отрезать руку. Но она теплеет. Понимаешь? Теплеет. С каждым днем — все теплее. Он возвращается. Я знаю, что возвращается. Я чувствую это — здесь, — он ударил себя кулаком по левому предплечью, — и здесь, — он коснулся виска дрожащими пальцами. — И когда он вернется, он не простит нас. Ни тебя, ни меня. Мы оба — предатели в его глазах. Ты понимаешь, что это значит? Ты понимаешь, что он сделает с нами? Снейп ничего не ответил. Его черные глаза — те самые, что Август изучал в течение трех лет, пытаясь понять, что скрывается за их непроницаемой поверхностью, — смотрели на Каркарова с выражением, которое даже Августу, мастеру читать лица, не удалось расшифровать до конца. Там была смесь — сложная, многослойная, — презрения к жалкому, трясущемуся от страха человеку, который когда-то был его соратником; настороженности профессионала, получившего важную информацию; и чего-то еще. Чего-то, спрятанного глубже, под этими слоями. Чего-то похожего на страх — но не тот страх, животный и панический, что владел Каркаровым. Другой. Глубинный. Экзистенциальный. Страх человека, который давно знал, что его прошлое никуда не делось, — оно просто затаилось, как змея в траве, и теперь подает признаки жизни. — Я не предатель, — произнес Снейп наконец. Слова упали в морозный воздух, как камни в воду. — О, да. Конечно. — Каркаров нервно рассмеялся, и смех этот был сухим, лающим, лишенным всякого веселья. — Ты — верный слуга, который шпионил для Дамблдора. Ты — двойной агент, который обманул самого Темного Лорда. Ты — герой, который спас сына Лили Поттер. Но Темный Лорд не увидит разницы, Северус. Он не будет разбираться в мотивах. Не будет слушать оправданий. Не будет взвешивать, кто был верен, а кто — нет. Для него ты просто еще один, кто не ответил на его призыв. Еще один, кто не явился, когда он позвал. А тех, кто не явился, он наказывает. Ты знаешь, как он наказывает. — Я не получал призыва, — отрезал Снейп. — Но получишь! — Каркаров резко дернулся вперед, и его рука метнулась к рукаву мантии Снейпа — туда, где под слоями черной ткани, на левом предплечье, скрывалась Черная Метка. Движение было быстрым, судорожным, — движение человека, который отчаялся до такой степени, что перестал думать о последствиях. Снейп отшатнулся с проворством, которое выдавало годы тренировок и рефлексы, отточенные в ситуациях куда более опасных, чем эта. Он вырвал руку, и его глаза — обычно холодные и непроницаемые — вспыхнули яростью. Не просто раздражением, не просто гневом, а той особенной, раскаленной добела яростью, которая рождается, когда кто-то касается запретного. — Не смей, — прошипел он, и это был не голос профессора, отчитывающего студента, не голос коллеги, уставшего от назойливого собеседника. Это был голос человека, который провел черту — и кто-то только что попытался ее пересечь. — Никогда. Никогда не смей касаться меня. — Я только хотел показать... — начал Каркаров, отступая на шаг, на два, поднимая руки в примирительном жесте. — Мне не нужно показывать. — Каждое слово падало, как удар ножа. — Я знаю, что у меня на руке. Я вижу ее каждый день. Мне не нужно, чтобы ты мне о ней напоминал. Каркаров смотрел на него несколько секунд — долгих, наполненных тишиной, нарушаемой только дыханием и далеким эхом музыки из замка. Его лицо, еще мгновение назад искаженное страхом, теперь обмякло, плечи опустились, и он стал похож на сдувшийся воздушный шар — жалкий, сморщенный, лишенный внутреннего давления. — Ты глупец, Северус, — сказал он устало, и в его голосе больше не было ни страха, ни отчаяния — только бесконечная, всеобъемлющая усталость. — Ты думаешь, что если будешь игнорировать это, оно исчезнет. Что если делать вид, будто ничего не происходит, ничего и не произойдет. Не исчезнет. Он вернется. Это не вопрос «если». Это вопрос «когда». И тогда мы все заплатим — и те, кто был верен, и те, кто предал. Для него нет разницы. Есть только те, кто полезен, и те, кто бесполезен. А мы с тобой — мы полезны ровно до тех пор, пока можем служить. А потом... — Тогда иди и прячься, — бросил Снейп. — Ты всегда это умел. Слова ударили точно в цель. Август увидел, как Каркаров вздрогнул — не метафорически, а физически, всем телом, словно от пощечины. Это было жестоко. Это было именно то, чего Каркаров боялся больше всего, — напоминание о его прошлом, о его слабости, о его готовности предать кого угодно ради собственной шкуры. Снейп знал, куда бить. Он всегда знал. Каркаров не ответил. Он просто развернулся и быстро зашагал прочь, растворившись в темноте, и его шаги — торопливые, неровные — еще несколько секунд были слышны на снегу, прежде чем стихнуть совсем. Снейп остался стоять у кареты. Его лицо снова стало непроницаемым — он натянул маску, как натягивают перчатку на руку, привычным, автоматическим движением. Но руки, сжатые в кулаки, дрожали. Не от холода — Август видел это по тому, как ровно он дышал, как прямо держал спину. От чего-то другого. От ярости? От страха? От того и другого одновременно? Август вышел из тени колоннады. Его шаги по-прежнему не производили ни звука — он не позволял им, — но Снейп, казалось, почувствовал его присутствие раньше, чем увидел. Он повернул голову — резко, настороженно, — и встретился взглядом с профессором Защиты. В его черных глазах на мгновение мелькнуло что-то — тень, промельк, — что Август не успел расшифровать. То ли раздражение от того, что его увидели в минуту слабости. То ли облегчение от того, что это оказался именно он, а не кто-то другой. А возможно — и то, и другое. — Де Росье. — Голос Снейпа прозвучал глухо, почти устало. Он не стал спрашивать, как долго Август здесь стоит, — он знал, что ответ ему не понравится. — Давно вы здесь стоите? — Достаточно, чтобы услышать то, что не предназначалось для моих ушей, — спокойно ответил Август, останавливаясь в нескольких шагах от него. Дистанция была выверена до дюйма — достаточно близко, чтобы говорить вполголоса, достаточно далеко, чтобы не вторгаться в личное пространство. — Каркаров напуган. Искренне напуган. Такие люди, как он, опаснее всего именно в таком состоянии. Загнанная крыса кусает первой. — Вы не знаете, о чем говорите. — Снейп попытался придать голосу обычную язвительность, но она прозвучала фальшиво. — Я знаю больше, чем вы думаете, Северус. — Август помолчал, взвешивая слова. Тишина между ними была плотной, как зимний воздух. — Я знаю о Метке. О том, что она теплеет. О том, что Волдеморт собирает силы — медленно, но верно. О том, что вы чувствуете это так же, как Каркаров, хотя никогда в этом не признаетесь. Снейп резко вдохнул. Его рука — та самая, левая — инстинктивно дернулась к предплечью, но он подавил это движение на полпути, превратив его в неопределенный жест. — Откуда?.. — начал он и не закончил. — Я же говорил вам, и не раз: я знаю многое, чего не должен знать. — Август сделал еще один шаг, сокращая дистанцию. — И я знаю, Северус, что вы не предатель. Вы никогда им не были. Вы были шпионом, который рисковал жизнью — каждый день, каждый час, каждую минуту, — чтобы защитить сына женщины, которую... — Он не закончил фразу. Не было нужды заканчивать. Оба знали, что стоит за этим многоточием. Снейп смотрел на него долго и тяжело. Снег падал между ними — крупные, медленные хлопья, которые в свете далеких окон замка казались не белыми, а золотистыми. Они ложились на плечи Снейпа, на волосы Августа, на ресницы обоих. Где-то в замке играл оркестр — Святочный бал продолжался, — и музыка, приглушенная толстыми каменными стенами, доносилась до них как далекое эхо иного, нереального мира, в котором люди танцевали и смеялись, не зная, что где-то рядом, во тьме, решаются их судьбы. — Зачем вы здесь? — спросил Снейп наконец. Его голос был тих, почти безжизнен. — Зачем вы вообще в Хогвартсе? Кто вы такой, де Росье? Август выдержал его взгляд. Вопрос был закономерным — он ждал его давно, с того самого дня, как впервые переступил порог Большого зала. И сейчас, в морозной тишине внутреннего двора, под падающим снегом, в присутствии единственного человека, который мог бы понять правду, он ответил так честно, как только мог. — Я — тот, кто хочет, чтобы мальчик выжил. Так же, как и вы. И я сделаю для этого всё, что потребуется. Он повернулся и пошел к замку — бесшумно, как всегда. Снейп остался стоять у кареты Дурмстранга, глядя ему вслед. Снег заметал его следы почти мгновенно, и через минуту уже невозможно было сказать, что здесь кто-то проходил. Левое предплечье Снейпа горело — не так сильно, как в те годы, когда Волдеморт был в силе, не так, как в ту ночь, когда Лили умерла, но достаточно, чтобы напоминать. Чтобы не давать забыть. Чтобы каждую секунду, каждое мгновение шептать: прошлое никогда не умирает. Оно просто засыпает. До поры.

***

Музыка изменилась. Оркестр, до этого игравший что-то быстрое и ритмичное — зажигательную мелодию, под которую молодежь могла прыгать и веселиться, не заботясь о сложных па, — взял первые аккорды вальса. Медленного, тягучего, с глубокими виолончельными нотами, которые разливались по Большому залу, как теплый мед, как расплавленное золото, как само время, которое в этот час, казалось, замедлило свой бег. Студенты зашевелились, реагируя на перемену: кто-то, не знавший шагов или боявшийся опозориться, поспешил отойти к стенам, пряча смущение за небрежными позами; кто-то, напротив, потянулся к партнерам с той особой, трепетной храбростью, которую пробуждает только вальс. Свет сотен свечей, парящих под зачарованным потолком, замерцал чуть иначе — мягче, приглушеннее, — словно сам зал подстраивался под новый ритм, под новое настроение, под эту щемящую, почти невыносимую красоту. Август стоял у входа, только что вернувшись с мороза. Снег на его плечах еще не успел растаять — крупные белые хлопья лежали на черной ткани, как седина на волосах, и в тепле зала они начинали медленно, неохотно превращаться в капли воды, скатывающиеся по рукавам. Он обвел зал своим обычным, оценивающим взглядом — тем самым, от которого студенты ежились и начинали машинально проверять, застегнуты ли пуговицы, а преподаватели поправляли воротники, хотя те были в полном порядке. Всё было на своих местах. Пары кружились в такт музыке, смех звенел тут и там, как серебряные колокольчики, Дамблдор благосклонно взирал на происходящее из своего кресла, и даже Снейп — Северус Снейп, только что вернувшийся в зал через боковую дверь, — выглядел почти... спокойным. Насколько вообще мог выглядеть спокойным человек, чье предплечье несколько минут назад горело адским огнем, а разум был занят мыслями о возвращении Того-Кого-Нельзя-Называть. Но внимание Августа привлекла другая фигура. Она стояла у дальней колонны, увитой серебристым инеем, — одинокая, несмотря на толпу вокруг. Гвинет. Ее лицо — обычно такое живое, такое подвижное, всегда готовое вспыхнуть насмешливой улыбкой или едким замечанием, — было растерянным. Нет, не так. Разбитым? Тоже не совсем. Скорее — оставленным. Как дом, из которого только что ушли, и в окнах еще горит свет, но внутри уже пусто. Каркарова рядом не было. Август заметил его краем глаза: директор Дурмстранга быстрым, нервным шагом пересекал зал, лавируя между танцующими парами, направляясь к выходу. Его лицо было бледным до синевы, а руки — Август заметил это даже с такого расстояния — заметно дрожали. Разговор со Снейпом выбил его из колеи глубже, чем можно было предположить. Страх перед возрождающимся Темным Лордом оказался сильнее галантности. Август проводил Каркарова взглядом — холодным, ничего не выражающим, но цепким, — затем перевел глаза на Гвинет. Она все еще стояла у колонны, комкая в пальцах край своего платья цвета бургундского вина — той самой ткани, которая еще час назад привлекала восхищенные взгляды половины зала, а теперь казалась просто дорогой тряпкой, в которую куталась брошенная женщина. Она смотрела вслед исчезающему кавалеру с выражением, которое изо всех сил пыталась скрыть за привычной маской безразличия. Получалось плохо. Очень плохо. Слишком хорошо он ее знал. Он стоял пару секунд. Не больше. Затем двинулся к ней — бесшумно, как всегда, но Гвинет почувствовала его приближение раньше, чем он подошел. Она всегда чувствовала. Еще с детства, с тех самых пор, когда он впервые появился в ее жизни — странный, холодный, пугающий человек, назвавшийся дядей и оказавшийся единственным, кому стоило доверять. — Твой кавалер собирается броситься в бега, — произнес Август, останавливаясь перед ней. Его голос был сухим и ровным, но в нем слышался тот особый, едва уловимый оттенок, который появлялся только тогда, когда он говорил с ней: сложная смесь иронии, заботы и легкой, почти незаметной усталости от того, что мир снова и снова подтверждает его худшие прогнозы. Гвинет подняла на него глаза — светло-серые, почти прозрачные, точно такие же по цвету, как у него самого, но с совершенно иным выражением. В его глазах была вечная зима — холодная, ясная, неподвижная. В ее — осень: переменчивая, живая, готовая в любой момент пролиться дождем или вспыхнуть золотом. — Я заметила. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, однобокой, как перекошенная картина на стене. — Видимо, я недостаточно хороша для бывшего Пожирателя Смерти. Или недостаточно страшна. С ними никогда не знаешь наверняка. — Видимо, он недостаточно умен, чтобы понять, что теряет. — Август протянул ей руку. Движение было простым, даже будничным, но в нем чувствовалась та же безупречная точность, что и во всем, что он делал. Длинные бледные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями, ладонь, раскрытая в приглашении. — Позволишь? Гвинет посмотрела на его руку. Потом на его лицо. Потом снова на руку — на эту знакомую до мельчайших деталей руку, которая двадцать лет назад вытащила ее из того кошмара, в который превратилась ее жизнь после смерти родителей. Руку, которая никогда не дрожала. Которая никогда не предавала. — Ты не танцуешь, — сказала она, и в ее голосе прозвучало что-то среднее между удивлением и недоверием. — Ты никогда не танцуешь. На всех балах, на всех приемах, на всех праздниках — ты стоишь у стены и смотришь на всех, как надзиратель в тюрьме. Я помню. — Сегодня я делаю исключение. Музыка звучала все громче, все увереннее, заполняя зал до краев, и пары кружились в такт вальсу, не замечая ничего вокруг. Гвинет колебалась еще мгновение — одно короткое, почти неуловимое мгновение, — а затем вложила свою ладонь в его. Ее пальцы были теплыми, почти горячими после его вечного холода. Контраст был настолько резким, что оба почувствовали его кожей. Август вывел ее в центр зала. Студенты, заметившие это, зашептались — шепот побежал по рядам, как огонь по сухой траве. Профессор де Росье танцует! Тот самый профессор де Росье, который патрулирует коридоры, как ожившая статуя, и смотрит на всех так, словно они — переменные в уравнении, причем не самые важные! Тот самый, кто никогда не улыбается на праздниках, кто не поет на рождественских хорах, кто исчезает по выходным в неизвестном направлении! Но никто не осмелился сказать что-то вслух — один короткий взгляд Августа, брошенный в сторону особо любопытных, быстро вернул их к собственным партнерам. Он положил руку на талию Гвинет — легко, почти невесомо, так, что она едва почувствовала прикосновение, — и они начали двигаться. Вальс был медленным, и Август вел с той же безупречной точностью, с какой делал всё остальное: ни одного лишнего движения, ни одной ошибки в ритме, ни одной заминки. Его тело, такое скованное и жесткое в обычной жизни, в танце обретало странную, неожиданную грацию — грацию не танцора, но воина, привыкшего контролировать каждый мускул. Гвинет двигалась с ним в унисон, и ее лицо постепенно теряло растерянное выражение, разглаживалось, смягчалось, как смягчается воск под теплыми пальцами. — Ты был прав, — тихо сказала она после нескольких тактов. Ее голос был едва слышен за музыкой, но он услышал. Он всегда слышал. — Он действительно бросился в бега. Даже не попрощался. Даже не обернулся. Просто... ушел. — Я не хотел быть правым. — Нет, хотел. — Она усмехнулась — на этот раз почти искренне. — Ты всегда хочешь быть правым. Это твоя самая невыносимая черта. И самая надежная. — Она помолчала, считая такты. — Но спасибо. За то, что не сказал «я же тебя предупреждал». — Я не говорил этого. — Ты подумал. — Я всегда это думаю. — Уголки его губ едва заметно приподнялись — движение было настолько микроскопическим, что никто, кроме нее, не заметил бы. — Но озвучивать не обязательно. Некоторые вещи достаточно знать. Их не обязательно произносить. Они сделали еще круг по залу. Студенты, осмелевшие после первого удивления, уже перестали пялиться и вернулись к собственным танцам, к собственным разговорам, к собственным маленьким драмам. Где-то у стены Гарри Поттер снова наступил на ногу Парвати Патил — та мужественно улыбалась, хотя ее глаза выражали тихое, почти святое страдание. Драко Малфой кружил свою блондинку, но его взгляд то и дело возвращался к троице друзей у стены, где Теодор Нотт, скрестив руки на груди, что-то втолковывал близнецам Уизли с выражением бесконечного терпения на бесстрастном лице. — Что ты будешь делать, когда он вернется? — спросила Гвинет после паузы. Она не уточнила, кого имеет в виду, — ей не нужно было. — Каркаров? Ничего. — В голосе Августа прозвучало спокойное, абсолютное безразличие. — Он не представляет угрозы. Ни для меня, ни для школы, ни для тебя. Он просто трус, который пытается спасти свою шкуру. Такие люди предсказуемы. — А если он попытается снова? — Тогда я с ним поговорю. — Легкая, почти неуловимая пауза. — По-своему. Гвинет усмехнулась. На этот раз ее усмешка была настоящей — живой, насмешливой, знакомой. — Твое «по-своему» обычно заканчивается тем, что люди либо меняют факультет, либо эмигрируют, как Квирелл. Либо и то, и другое одновременно. Я помню профессора Харроу. Он уехал в Австралию и занялся разведением флоббер-червей. — Я не заставлял Квирелла эмигрировать. Он умер. — Август! — Это была констатация факта, а не шутка. — Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине бесцветных глаз мелькнуло что-то похожее на тень веселья. — Хотя, признаю, формулировка была неудачной. Они замолчали. Вальс подходил к концу, и музыка становилась все тише, все медленнее, словно засыпая, словно убаюкивая саму себя. Гвинет подняла глаза на Августа. Его лицо, как всегда, было бесстрастным — маска, отточенная десятилетиями, — но она знала, что под этой маской скрывается нечто иное. То, что он позволял видеть только ей и еще одному человеку. Тому, кто сейчас находился далеко отсюда. Тому, чье имя она знала, но никогда не произносила вслух. — Ты устал, — сказала она. — Я вижу. Ты устал так, как не уставал даже в прошлом году. Даже в позапрошлом. Что происходит? — Я в порядке. — Ты никогда не бываешь в порядке. — Она покачала головой, и несколько серебристых прядей, выбившихся из прически, качнулись в такт. — Ты просто притворяешься лучше других. Ты притворяешься так давно, что сам почти поверил. Почти. Но не до конца. Август ничего не ответил. Да и что он мог сказать? Правду? Правда была слишком тяжела, чтобы делить ее с кем-то, кроме одного человека. А ложь... ей он лгать не хотел. Музыка стихла окончательно, и пары остановились. По залу прокатился вздох — коллективный, почти синхронный, как будто все одновременно вернулись из какого-то прекрасного сна. Август отпустил ее талию, но не сразу убрал руку с ее ладони. Их пальцы разъединились медленно, неохотно, как разъединяются вещи, которые долго лежали рядом. — Иди, — сказал он. — Повеселись. Бал еще не закончен. Вечер только начинается. Найди кого-нибудь, с кем можно посмеяться над бывшими Пожирателями Смерти. — А ты? — А я пойду. Мое дежурство не окончено. Где-то в саду наверняка прячется пара студентов, уверенных, что их никто не видит. Гвинет посмотрела на него долгим взглядом — тем самым, который говорил больше, чем слова, который проникал глубже, чем вопросы, — затем кивнула и направилась к группе студентов Шармбатона, что-то оживленно обсуждавших у ледяной скульптуры единорога. Август проводил ее глазами и медленным шагом направился к выходу из зала, бесшумный, прямой, как клинок. Снейп, стоявший у преподавательского стола с бокалом вина, проследил за его уходом. Он видел танец. Видел всё — от начала до конца. Как де Росье держал Гвинет — легко, бережно, словно она была сделана из тончайшего хрусталя. Как она улыбнулась, когда он что-то сказал ей. Как их пальцы не хотели разъединяться. И чувствовал укол — острый, неожиданный, режущий, — который он поспешно, почти яростно подавил, запил глотком вина и спрятал поглубже, туда, где уже лежало столько всего, что места почти не осталось. Это была не ревность, сказал он себе. Разумеется, не ревность. С чего бы ему ревновать? К кому? К коллеге? К племяннице коллеги? Нет. Это был просто... профессиональный интерес. Да. Именно так. Профессиональный интерес к тому, как двигается де Росье. К тому, как он ведет в танце. К тому, как его холодные пальцы касаются чужой талии. К тому, как снег тает на его плечах, оставляя темные влажные пятна на черной ткани. Профессиональный интерес. Не более. Снейп сделал еще глоток и заставил себя отвернуться.