Айсберг

Две недели пролетели как одно мгновение — смазанное, стремительное, наполненное лихорадочной гонкой, в которой день сменялся ночью почти незаметно. Февраль в Хогвартсе выдался морозным и ясным: снег всё ещё лежал на земле пушистым белым покрывалом, но солнце уже пригревало по-весеннему настойчиво, и с карнизов свисали длинные, сверкающие на свету сосульки, обещая скорую оттепель. Для Гарри Поттера эти две недели прошли в лихорадочных, выматывающих поисках. Золотое яйцо, добытое у дракона в первом испытании, было наконец открыто — и не где-нибудь, а в ванной старост, под струями горячей воды. Подсказка Седрика Диггори, переданная шёпотом в коридоре, оказалась верной, и теперь в голове у Гарри постоянно, навязчиво, сводя с ума, звучала жутковатая песня, исполненная потусторонними подводными голосами. «Ищи, где наши голоса звучат, — мы не на суше, мы на глубине... Час на поиски тебе даётся, то, что дорого, — украдут, верни обратно, пока время не истечёт...» Час на поиски. То, что дорого. Украдут. Гарри перебрал в уме десятки вариантов — от заклинания для дыхания под водой, которое он безуспешно искал в библиотеке, до самотрансфигурации в акулу (идея, подброшенная Драко и немедленно отвергнутая как «слишком опасная даже для тебя, Поттер»), — но ничего не подходило. Отчаяние нарастало с каждым часом, с каждой перевёрнутой страницей, с каждым тупиком. За день до испытания он сидел в библиотеке, обложившись грудами книг по магии воды, когда перед ним материализовался домовик Добби с пучком скользкой, влажно поблёскивающей жабросли, украденной из личных запасов профессора Снейпа, — но это уже совсем другая история. А в это время в подземельях Хогвартса происходило нечто иное. Нечто, что не имело прямого отношения ни к Турниру, ни к жаброслям, ни к песням подводных голосов, но имело отношение ко всему остальному — к тому сложному, невидимому узору, что сплетался вокруг школы. Северус Снейп стоял у высокого арочного окна в своём кабинете и смотрел на тёмную, свинцовую воду Чёрного озера. Он только что закончил проверку эссе четвёртого курса по зелью невидимости и теперь позволял себе те немногие минуты покоя, которые мог урвать между уроками, собраниями и собственными мыслями. Мысли, впрочем, были хуже всего. От них некуда было деться. Прошло две недели с тех пор, как он впервые осознал — не просто допустил возможность, не просто отметил краем сознания, а осознал во всей полноте и беспощадности — то, что так долго и так яростно отрицал. Две недели с тех пор, как он перестал убеждать себя, что его интерес к Августу де Росье носит исключительно профессиональный характер. Две недели, и с каждым днём становилось только хуже. Осознание не принесло облегчения — оно принесло только новую, острую грань к той боли, что он носил в себе годами. Он ловил себя на том, что смотрит на де Росье во время еды в Большом зале. Не намеренно — по крайней мере, он убеждал себя, что не намеренно, — просто его взгляд сам собой находил высокую, прямую фигуру в антрацитовой мантии, сидящую с краю преподавательского стола. Он замечал мелочи, которых не должен был замечать. То, что Август, как всегда, почти не притрагивается к еде — только пьёт воду из хрустального кубка, медленно, маленькими глотками. То, что его волосы теперь всегда аккуратно причёсаны — очевидно, Гвинет Эллардайс наконец добралась до него с расчёской и, возможно, с заклинанием для укладки, и от этого он выглядел чуть менее аскетично, чуть более... человечно. То, как он перелистывает страницы книги длинными, аристократическими пальцами с безупречно ухоженными ногтями — пальцами, которые, как знал Снейп, могли с одинаковой лёгкостью выводить сложнейшие рунные цепочки и сжимать рукоять палочки в смертоносном заклинании. На собраниях преподавателей — а их в этом семестре, в связи с Турниром, стало неприлично много, — Снейп намеренно садился так, чтобы видеть де Росье краем глаза, и наблюдал исподтишка, как заправский шпион, которым он, собственно, и был. Как Август слушает Дамблдора — с непроницаемым, бесстрастным лицом, но с тем особым, едва уловимым напряжением в позе, которое выдавало работу острого, аналитического ума. Как он изредка вставляет короткие, точные, как укол скальпеля, комментарии, которые всегда попадают в цель и заставляют даже МакГонагалл замолкать на полуслове. Как он однажды, когда Минерва особенно долго и нудно распространялась о дисциплинарных нарушениях в коридорах, едва заметно прикрыл глаза — на две-три секунды, не больше, — и это был единственный признак того, что даже его терпение, казавшееся поистине безграничным, имеет свои пределы. И Снейп чувствовал, как здравый смысл покидает его. Капля за каплей. День за днём. Взгляд за взглядом. Он пытался бороться. Мерлин свидетель, он пытался. Пытался напоминать себе, что де Росье — мужчина. Что это неправильно, противоестественно, немыслимо. Что это... он не мог даже мысленно произнести это слово, не вздрагивая внутренне. «Гомосексуализм». Оно резало слух, царапало горло, вызывало глухое, тошнотворное отторжение — наследие детства в Паучьем Тупике. Его отец, маггл, жестокий и ограниченный, забил в него достаточно презрения ко всему, что выходило за рамки его узкого, убогого понимания «нормы», — и хотя Снейп давно уже не был тем запуганным мальчишкой с синяками на рёбрах, тень отца всё ещё стояла за его плечом. Она шептала ему в ухо голосом Тобиаса Снейпа, что такие чувства — грязь, мерзость, извращение. И часть его, та самая, забитая и сломленная часть, верила этому голосу. Но Август... Август был не просто мужчиной. Он был загадкой — многослойной, сложной, опасно притягательной загадкой, которую хотелось разгадывать, даже зная, что ответ может уничтожить тебя. Он был силой — спокойной, уверенной, неколебимой силой, которая притягивала, как магнит притягивает железо. Он был единственным человеком в этой школе — возможно, единственным во всём мире, — кто смотрел на Снейпа без страха, без презрения, без жалости. Кто видел его настоящего — всё, что он сделал, всё, чем он пожертвовал, всю тьму, что он носил в себе, — и не отворачивался. Кто принимал его целиком, не пытаясь изменить или спасти. И Снейп ненавидел себя за то, что это имело для него значение. За то, что он, взрослый мужчина, бывший Пожиратель Смерти, двойной агент, человек, которого боялась половина школы, — лежал ночами без сна и думал о другом мужчине. Утро второго испытания выдалось ясным и холодным — тем особенным, хрустальным февральским утром, когда воздух звенит от мороза, а небо над головой сияет пронзительной, безупречной голубизной. Вся школа — студенты, преподаватели, гости, корреспонденты «Ежедневного Пророка» с вездесущими блокнотами и фотокамерами — собралась на берегу Чёрного озера. Трибуны, возведённые специально для этого случая стараниями Флитвика и его чар, были заполнены до отказа: золотые и алые шарфы Гриффиндора, изумрудные и серебряные — Слизерина, синие мантии Шармбатона, тёмно-красные меховые плащи Дурмстранга — всё смешалось в пёструю, гудящую, возбуждённую толпу. Озеро, обычно спокойное и безмятежное, сегодня казалось зловещим: его тёмная, почти чёрная вода была устрашающе неподвижна, и солнечные лучи, отражаясь от поверхности, не проникали в глубину, словно там, под водой, затаилось что-то, не желавшее, чтобы его видели. Гарри стоял на деревянном помосте, дрожа от холода — и от страха, который был куда сильнее холода. Жабросли лежали в кармане мантии, влажные и скользкие на ощупь, но он всё ещё сомневался. Что, если они не сработают? Что, если он просто утонет, глупо и бесславно, на глазах у всей школы? И главное — что, если то, что «дорого» ему, — это кто? Драко, чья дружба стала одной из самых неожиданных и ценных вещей в его жизни? Теодор с его спокойной, непоколебимой поддержкой? Кто-то из них сейчас там, на дне озера, связанный и беспомощный, и если он не найдёт их за час... — Поттер! — раздался рядом знакомый, резкий голос. Гарри обернулся. К нему, пробираясь сквозь плотную толпу студентов и едва не сбив с ног какого-то первокурсника из Когтеврана, спешили Драко и Теодор. Малфой выглядел так, словно его только что выдернули из постели — что, вероятно, было недалеко от истины: его волосы были в художественном, но совершенно непреднамеренном беспорядке, а галстук повязан криво. — Ты не знаешь, кого они взяли? — выпалил Гарри, хватая Драко за рукав. — Нотт говорит, что видел, как МакГонагалл уводила куда-то Грейнджер, — быстро ответил Драко, не пытаясь высвободиться. — И ещё кого-то из младших, кажется, с Когтеврана. Но мы не уверены. Вся школа гудит, но никто ничего толком не знает. Дамблдор держит всё в секрете. — Это не имеет значения, — перебил Теодор, и его ровный, спокойный голос подействовал на Гарри отрезвляюще, как пощёчина. — Кого бы они ни взяли, ты должен нырять. И возвращаться. И желательно — живым, Поттер, потому что если ты утонешь, я лично найду способ воскресить тебя и убить снова за такую глупость. Гарри кивнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. — У тебя есть план? — спросил Драко, понизив голос. — Есть. Жабросли. Мне дал их... один друг. Теодор посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом — тем самым, которым он обычно смотрел на сложные магические уравнения, прежде чем найти единственно верное решение, — потом коротко кивнул. — Тогда иди. И возвращайся. И Гарри пошёл. Выстрел из пушки — оглушительный, расколовший утреннюю тишину — разорвал воздух, и четверо чемпионов бросились в ледяную воду Чёрного озера. Гарри на бегу сунул скользкий пучок жабросли в рот, и в тот же миг, когда тёмная, обжигающе холодная вода сомкнулась над его головой, его тело начало стремительно, пугающе меняться. Жабры прорезались на шее — он почувствовал это как резкую, но быстро проходящую боль, — перепонки натянулись между пальцами, и дыхание, которое должно было стать невозможным, вдруг стало лёгким и естественным, словно он всю жизнь дышал под водой. Мир под поверхностью озера был совсем не таким, как наверху. Тусклый, зеленоватый, призрачный свет едва проникал сквозь многометровую толщу воды, и Гарри двигался в полумраке, ориентируясь по смутным очертаниям подводных скал, колышущихся водорослей и каких-то древних, замшелых развалин, уходящих в глубину. Где-то слева мелькнула тёмная, стремительная тень — кажется, Крам, который использовал частичную трансфигурацию и теперь напоминал нечто среднее между человеком и акулой: мощное тело, грубая серая кожа, безжалостные чёрные глаза. Справа проплыла Флер Делакур, окружённая серебристым, мерцающим пузырём воздуха — заклинание Головного Пузыря, которое она, очевидно, освоила в совершенстве. Её светлые волосы развевались в воде, как лунный свет. Седрика Диггори видно не было — он, должно быть, ушёл глубже или выбрал другой маршрут. Гарри плыл, следуя за песней, которая теперь звучала в его голове громче и отчётливее — тихая, навязчивая, жутковатая мелодия, ведущая его в глубину, в самое сердце озера. Мимо проплывали стайки серебристых рыбок, вспыхивающих в полумраке, как живое серебро. Водоросли колыхались в такт какому-то медленному, глубинному течению, протягивая к нему свои длинные, цепкие стебли. Из темноты выступали очертания затонувших лодок, каменных глыб и чего-то, похожего на древние руины. Один раз он заметил гриндилоу — водяного демона с длинными, узловатыми пальцами, острыми, как иглы, зубами и злобными жёлтыми глазами, — но тот, увидев Гарри, почему-то отпрянул и торопливо скрылся в густых зарослях подводных растений. Возможно, жабры сделали его похожим на кого-то, кого гриндилоу боялся. А возможно — и эта мысль мелькнула где-то на периферии сознания, — это было что-то другое. Что-то, связанное не с жаброслями, а с самим Гарри. Наконец, когда песня зазвучала почти оглушительно, он увидел их. Четыре фигуры, привязанные грубыми верёвками из водорослей к массивным каменным столбам на самом дне озера, покачивались в толще воды, словно спящие призраки. Их глаза были закрыты, лица — безмятежны, волосы развевались вокруг голов, создавая жутковатые ореолы. Гермиона Грейнджер — её каштановые волосы, распущенные и спутанные, плыли вокруг лица. Чжоу Чанг — та самая черноволосая девушка, с которой Седрик танцевал на Святочном балу и которая, судя по слухам, всё ещё занимала его мысли. Маленькая сереброволосая девочка — должно быть, Габриэль, сестра Флер, удивительно похожая на неё, только младше и миниатюрнее. И... Гарри замер в толще воды, чувствуя, как сердце пропускает удар. Четвёртой была Дафна Гринграсс. Слизеринка с их курса — тихая, незаметная, всегда державшаяся в тени своей более яркой сестры Астории и своей подруги Пэнси Паркинсон. Та, с которой Гарри за три года обменялся едва ли парой десятков фраз, и то в основном по делу — передать домашнее задание, спросить расписание, извиниться за случайный толчок в коридоре. Он ожидал увидеть Рона — своего первого друга, даже если они сейчас в ссоре. Или Драко, с которым они прошли через столько, что хватило бы на несколько жизней. Или Теодора, чья спокойная поддержка стала для него чем-то само собой разумеющимся, как воздух. Но Дафна?.. «То, что дорого», — прошептал подводный голос в его сознании, и в этом шёпоте слышалась почти издёвка. И Гарри вдруг понял — с той ослепительной ясностью, которая приходит только в моменты крайнего напряжения. Турнир не спрашивал, кого он любит. Турнир не спрашивал, с кем он дружит. Турнир брал то, что было дорого, — и он брал это, исходя из собственной, непостижимой логики. А для Гарри Поттера, мальчика-который-выжил, выросшего в чулане под лестницей и привыкшего к тому, что всё хорошее в жизни может быть отнято в любой момент, дорого было всё. Каждый студент, носивший мантию Хогвартса. Каждый человек, который был частью его мира, его дома. Даже тот, кого он почти не знал. Он рванулся вперёд, рассекая воду с такой скоростью, на какую только были способны его новые, перепончатые конечности. Заклинание разрезало верёвки одну за другой — он действовал на автомате, не думая, просто делая то, что должен был сделать. Гермиона открыла глаза — в них мелькнуло узнавание, страх и облегчение одновременно, — но Гарри показал ей жестом: жди. Чжоу — короткий взмах палочки, и её путы опадают. Габриэль — она такая маленькая, такая хрупкая, что Гарри на мгновение задержал на ней взгляд, проверяя, дышит ли она. Дышит. Дафна — последняя, её глаза всё ещё закрыты, лицо спокойно, как у спящего ребёнка. Он уже начал подниматься с ними к поверхности — две девочки в его руках, ещё две плывут рядом, приходя в себя, — когда услышал позади себя шум, низкий, вибрирующий гул. Крам, с его акульей головой и мощным телом, выхватил Гермиону из его рук — грубо, без церемоний, как акула выхватывает добычу, — и устремился к поверхности, работая своим мощным хвостом. Гарри не успел даже возмутиться: секундой позже рядом возник Седрик, подхватил Чжоу — бережно, почти нежно, — и тоже ушёл вверх, оставляя за собой дорожку серебристых пузырьков. Флер так и не появилась — потом, уже на берегу, выяснилось, что на неё напала стая гриндилоу и она, при всём своём мастерстве, не смогла пробиться к заложникам. Гарри остался с двумя. Время истекало — он чувствовал это нутром, как нарастающее давление в висках. Он перерезал последнюю верёвку, ту, что всё ещё удерживала Дафну у столба, и, подхватив её и маленькую Габриэль — одну под левую руку, другую под правую, — устремился к поверхности. Вода становилась светлее, прозрачнее, ближе. И наконец — наконец! — он вырвался на воздух, задыхаясь и кашляя, и его лёгкие, только что дышавшие водой, мучительно перестраивались обратно. Толпа взревела. На трибунах творилось невообразимое. Студенты кричали, свистели, размахивали флагами и шарфами, обнимались и прыгали на месте. Гарри, ещё не до конца осознавая, что он жив — что он действительно, по-настоящему жив, — увидел, как к нему, расталкивая толпу, бросаются Драко и Теодор. Драко что-то кричал — кажется, «Ты ненормальный, Поттер, абсолютно ненормальный!» — но его голос тонул в общем шуме. Добби, прячущийся за спинами студентов, подпрыгивал на месте от радости так высоко, что его уши хлопали по плечам, как крылья. Дамблдор что-то говорил судьям, склонившись над их столом, а те яростно спорили, размахивая руками и тыкая пальцами в Гарри. Оценки были объявлены позже, после долгого, мучительного совещания. Гарри получил высший балл — не столько за скорость, сколько за то, что Бэгмен назвал «выдающимися моральными качествами». Седрик был вторым. Крам — третьим. Флер не получила ничего — вернее, получила ноль, — но когда Гарри вытащил на берег её сестру, живую и невредимую, она бросилась к нему, забыв о всякой вейловской надменности, и расцеловала в обе щеки, что, по язвительному замечанию Драко, было «совершенно излишним, но в целом понятным». А потом Гарри увидел Дафну Гринграсс. Она стояла в стороне от остальных, завёрнутая в толстое, колючее одеяло — мокрая, дрожащая, но уже полностью пришедшая в себя, — и смотрела на него с выражением, которого он никогда раньше не видел на её лице. Там было что-то новое. Что-то, чему он не мог подобрать названия. — Почему ты остался? — спросила она, когда он подошёл. Голос её звучал тихо, но ровно. — Ты мог уплыть. Оставить меня. Все остальные так и сделали — забрали своих и уплыли. А ты остался. Зачем? — Я не мог, — просто ответил Гарри. Он и сам до конца не понимал почему — просто знал, что это правда. — Ты была там. Ты была... ну, в смысле, ты была моей заложницей. Одной из тех, кого я должен был спасти. Я не мог тебя бросить. Дафна долго смотрела на него. Очень долго — так долго, что Гарри начал чувствовать себя неловко. Потом её губы дрогнули в улыбке — первой настоящей, открытой улыбке, которую он видел у неё за три года. Она преобразила её лицо, сделав его из просто красивого — поразительным. — Спасибо, Поттер. Она развернулась и отошла, оставив его стоять с открытым ртом и глупым выражением лица. Драко, наблюдавший эту сцену с расстояния в несколько шагов, хмыкнул со всей возможной ехидностью: — Похоже, у тебя появилась поклонница, Поттер. Ещё одна. Скоро придётся заводить секретаря для обработки корреспонденции. — Заткнись, Малфой. — Ни за что. Это слишком весело. Теодор, стоявший рядом и молча кутавшийся в мантию — он, в отличие от Драко, не считал нужным комментировать каждую мелочь, — промолчал. Но в его тёмных, обычно непроницаемых глазах светилось что-то, очень похожее на гордость. А высоко на трибунах, в преподавательской ложе, откуда открывался идеальный обзор на всё озеро, Август де Росье наблюдал за всей этой сценой с абсолютно непроницаемым лицом. Его бесцветные, как зимнее небо, глаза следили за Гарри — за тем, как мальчик вытащил на берег двух заложниц, хотя мог спасти только одну; как получил высший балл, сам того не ожидая; как разговаривал с Дафной Гринграсс, явно не понимая, почему она на него так смотрит. Уравнение шло по плану. Поттер справился — не просто выжил, но и продемонстрировал те самые «моральные качества», которые, как знал Август, понадобятся ему в финале. Осталось одно испытание. Лабиринт. И то, что будет ждать в конце. Рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки, сидел Снейп. И он тоже смотрел — но не на Поттера. Его тёмные, глубоко посаженные глаза были прикованы к человеку в антрацитовой мантии. К тому, как тот сжимал пальцами подлокотник кресла — не нервно, а сосредоточенно, словно просчитывая что-то в уме. К тому, как его бесцветные глаза следили за чемпионами, выходящими из воды. К тому, как уголки его тонких, обычно плотно сжатых губ едва заметно приподнялись — на долю секунды, почти неуловимо, — когда Гарри Поттер, живой и невредимый, мокрый и дрожащий, поднялся на деревянный помост. И Снейп снова почувствовал, как здравый смысл покидает его. Медленно, неумолимо, как вода точит камень. Капля за каплей. День за днём. Взгляд за взглядом. И он ничего — абсолютно ничего — не мог с этим поделать.