Айсберг

Третье испытание было назначено на двадцать четвёртое июня, и эта дата, словно гвоздь, была вбита в сознание Гарри Поттера с того самого момента, как Дамблдор объявил её в Большом зале. Весь май и большую часть июня он готовился — не столько физически, хотя и это тоже, сколько морально. Физическая подготовка под руководством Августа де Росье и без того была изнурительной: бесконечные дуэли в Зале защиты, где заклинания отражались от зеркальных щитов, упражнения на концентрацию, доведённые до автоматизма движения палочкой. Но физика — это лишь половина дела. Гораздо сложнее было приручить свой разум, ту часть сознания, что в тишине ночи, когда за окнами Слизеринской гостиной темнела вода Чёрного озера, нашёптывала ему о родителях, о Волдеморте, о кладбищах, проступавших в его снах, и о зеленом свете, который он видел каждую ночь. Де Росье учил их странным вещам, которые не вписывались в программу Министерства. «Страх, — говорил он своим бесцветным, лишённым интонаций голосом, — это не слабость. Слабость — это незнание того, чего именно вы боитесь. Назовите свой страх по имени. Запишите его. Изучите его форму. И только тогда вы сможете с ним сражаться». Гарри так и сделал. Его страх имел форму человеческой фигуры с красными глазами и высоким, холодным голосом. И он знал, что этот страх ждёт его не в лабиринте. Ждёт где-то за пределами Хогвартса. Но он не знал, что встреча произойдет так скоро. Дамблдор объявил о том, что их ждет лабиринт, за неделю до испытания, и новость разлетелась по школе, как огонь по сухой траве, подожжённый заклинанием Инсендио. За завтраком совы роняли письма с предположениями и ставками, в коридорах шептались, а близнецы Уизли, казалось, только и делали, что собирали деньги у тех, кто верил в победу Гарри, но на этот раз даже их лица были серьезнее обычного. Лабиринт, выращенный профессором Стебль и зачарованный Флитвиком прямо на квиддичном поле, был не просто живой изгородью высотой в двадцать футов. Нет, он был порождением магии земли, пропитанным древними защитными чарами, которые Дамблдор извлек из книг, что не открывались уже столетия. Это было живое, дышащее существо, наполненное магическими ловушками, тварями из Темного леса и загадками, которые должны были проверить чемпионов на прочность духа, а не только на силу заклинаний. Последний рубеж перед Кубком Трех Волшебников. Рубеж, который должен был стать финалом Турнира, но вместо этого стал началом конца. Утро двадцать четвертого июня выдалось таким душным и жарким, что, казалось, само лето решило испытать студентов на прочность еще до начала испытания. Небо над Хогвартсом было белесым от зноя, без единого облачка, и солнце палило нещадно, нагревая каменные стены замка так, что от них исходило сухое, осязаемое тепло. Даже озеро, чьи воды всегда хранили ледяную прохладу горных родников, казалось в тот день лениво-теплым на ощупь, и гигантский кальмар, обычно прячущийся в глубине, лениво шевелил щупальцами у самой поверхности. Студенты с самого утра толпились на трибунах, сооружённых вокруг поля. Они занимали лучшие места еще до завтрака, разворачивали флаги факультетов и государств, кричали, спорили и заключали последние пари. Воздух звенел от напряжения, смешанного с азартом. Гарри стоял у входа в лабиринт, чувствуя, как тяжелая парадная мантия, расшитая гербом Хогвартса, прилипает к спине. Капюшон отбрасывал тень на лицо, но жар все равно пробирался под одежду, смешиваясь с холодом, идущим изнутри. Он смотрел на живую изгородь, вздымавшуюся перед ним непроходимой стеной. Темная, плотная, непроницаемая для взгляда, она казалась единым, колоссальным существом. Она дышала — ветви едва заметно шевелились, листья подрагивали, хотя ветра не было. Она ждала. Ждала, когда первые жертвы ступят в ее темные, извилистые коридоры, чтобы сомкнуть за ними свои колючие стены. — Поттер. Гарри обернулся. К нему шли Драко Малфой и Теодор Нотт — оба серьезные, без своих обычных шуточек и подколок. Малфой даже не поправлял свои идеально уложенные светлые волосы, что само по себе было признаком высшей степени тревоги. За ними, чуть поодаль, стояла Дафна Гринграсс, и ее присутствие здесь, среди них, стало за последние недели привычным, но все еще немного удивительным. После второго испытания, когда Гарри вытащил ее из воды, Дафна стала чаще появляться рядом с их компанией. Она все еще держалась особняком, с тем врожденным аристократизмом, который не позволял ей полностью раствориться в компании, но что-то в ее манере изменилось. Она больше не наблюдала за ними со стороны. Она была рядом. — Есть план? — спросил Теодор, поправляя очки на переносице. — Выжить, — ответил Гарри, не отрывая взгляда от колышущейся изгороди. — И найти кубок. Желательно раньше остальных. — Гениально, — фыркнул Драко, и в его голосе, несмотря на очевидное беспокойство, прорезались привычные высокомерные нотки. — Просто гениально. Три года у де Росье — и вот лучший план, который ты смог придумать. Я ожидал чего-то вроде «обезвредить противника, используя контр-чары и знание слабостей», а ты — «выжить». — Де Росье учил нас не составлять планы перед неизвестностью, — неожиданно вставила Дафна, и все трое, включая Гарри, удивленно повернулись к ней. Девушка слегка покраснела, и легкий румянец выступил на ее обычно бледных скулах, но она продолжила, и ее голос, мелодичный и ровный, зазвучал увереннее: — Он говорил на прошлой неделе. Я записала дословно. «План, составленный до того, как вы узнали условия, — это не план, а фантазия. Это самообман, который усыпляет бдительность. Сначала соберите информацию. Оглядитесь. Почувствуйте пространство. Поймите правила. Потом действуйте». Теодор посмотрел на нее с новым, неприкрытым интересом, который граничил с профессиональным уважением. Он сам был из тех, кто записывает всё и анализирует потом в тишине гостиной. — Мисс Гринграсс, вы цитируете де Росье? — спросил он, и в его тоне слышалось искреннее любопытство. — Дословно? — Я конспектирую его лекции, — Дафна пожала плечами с тем спокойным достоинством, которое было свойственно только чистокровным ведьмам её круга. — Как и вы. Просто я, в отличие от некоторых, — она метнула короткий, но острый взгляд в сторону Драко, — не использую конспекты как подставку под котел с зельем. Драко открыл было рот для возражения, но не успел. Над полем пронесся резкий, пронзительный звук фанфар, и все разговоры на трибунах мгновенно стихли. Голос Дамблдора, усиленный магией Сонорус, разнесся над замершим квиддичным полем, проникая в каждый уголок, достигая каждого зрителя: — Дамы и господа! Студенты, преподаватели и уважаемые гости! Сегодня мы собрались здесь, чтобы стать свидетелями третьего, заключительного испытания Турнира Трех Волшебников! Позади — встреча с драконами и глубины озера. Впереди — лабиринт, который проверит наших чемпионов на мужество, ум и способность находить путь в самой темной чаще! Гарри почувствовал, как сердце сжимается где-то в горле, пульсируя так сильно, что заглушало слова директора. Он посмотрел на преподавательскую трибуну, и его взгляд сразу же нашел знакомую высокую фигуру. Август де Росье сидел на своем обычном месте, в стороне от остальных, прямой как палка, в своем неизменном темно-сером сюртуке, застегнутом на все пуговицы, несмотря на жару. Его бесцветные, прозрачные глаза были устремлены на лабиринт, но что-то в его позе было иначе. Он не выглядел расслабленным или отстраненным, как обычно. Он выглядел... напряженным. Словно ждал чего-то. Чего-то, что знал заранее. Его пальцы, лежащие на подлокотнике, были неподвижны, но Гарри, хорошо изучивший своего профессора за три года, видел — напряжение скрыто в самой этой неподвижности. Настоящий хищник перед прыжком выглядит именно так. Рядом с ним сидел Северус Снейп, и его лицо, обычно хранящее выражение презрительной скуки, было мрачнее тучи. Черные глаза, похожие на два туннеля в бездну, сканировали толпу, трибуны, входы в лабиринт. На мгновение их взгляды — взгляд Гарри и взгляд Снейпа — встретились. И в этот краткий миг Гарри показалось, что профессор зельеварения пытается что-то сказать ему. Что-то важное. Что-то, что не могло быть произнесено вслух. Это был не взгляд ненависти, не привычное презрение. Это было предупреждение. Мрачное, отчаянное, безмолвное предупреждение, смысл которого Гарри не мог расшифровать. Слишком далеко, слишком много шума вокруг, слишком быстро всё происходит. — Чемпионы, займите свои места у входов! — прогремел голос Дамблдора. Гарри, Седрик Диггори, Виктор Крам и Флер Делакур подошли к четырем входам в лабиринт. Каждый вход был отмечен знаменем школы и охранялся двумя волшебниками из Министерства. Седрик, проходя мимо Гарри, поймал его взгляд и улыбнулся. Это была та самая открытая, дружелюбная, светлая улыбка, которая всегда так раздражала Гарри в прошлом и которую он только сейчас начал по-настоящему ценить. Седрик не был соперником. Он был союзником в этой безумной гонке. — Удачи, Поттер, — сказал он просто. — И тебе, Диггори, — ответил Гарри, и впервые за всё время их знакомства не почувствовал укола зависти или раздражения. Только уважение. Выстрел из пушки, похожий на удар грома, разорвал воздух — и четверо чемпионов бросились внутрь. Изгородь за спиной Гарри сомкнулась с влажным, чавкающим звуком, отрезая путь к отступлению, поглощая свет солнца и шум трибун. Лабиринт был кошмаром, который превзошел все его ожидания. Это не было простым блужданием в темноте. Живая изгородь была разумной — или, по крайней мере, запрограммированной на злобу. Она смыкалась за спиной сразу же, едва чемпион проходил, отрезая обратный путь. Коридоры петляли, разветвлялись, заводили в тупики, которые исчезали через минуту, чтобы превратиться в новые проходы. Один и тот же поворот Гарри проходил трижды — он готов был поклясться в этом, заметив один и тот же сучок на ветке, — хотя двигался всё время прямо, ориентируясь по заклинанию «Четырех сторон света». Вокруг стояла неестественная, давящая на уши тишина, нарушаемая только шелестом листвы, похожим на змеиный шепот, и чьими-то далекими, приглушенными криками. Один раз где-то справа, за стеной колючей изгороди, мелькнула массивная фигура — кажется, Крам, — но она исчезла прежде, чем Гарри успел окликнуть его. В другой раз тишину прорезал пронзительный, полный животного ужаса крик Флер Делакур, и Гарри, сжав палочку, рванулся было на помощь, продираясь сквозь ветки, но изгородь сдвинулась, перестроилась, преграждая путь, словно живое, капризное существо, решившее поиграть с добычей. Он продолжал идти. Сражался с огненным крабом, чей панцирь, усыпанный драгоценными камнями, был раскален добела, а клешни высекали искры из каменной почвы. Увернулся от ловушки с дьявольскими силками, которые выскочили из-под земли, опутывая ноги, и вспомнил урок де Росье: «Не боритесь с силками — это петля затягивается от сопротивления. Расслабьтесь. Станьте водой. И режьте у основания». Он стал водой, и силки остались позади. Ответил на загадку сфинкса, сидевшей на перекрестке — огромной, с телом льва и лицом женщины, чьи миндалевидные глаза смотрели на него с древним, нечеловеческим любопытством. «Что ходит на четырех ногах утром, на двух днем и на трех вечером?» — прошелестел ее голос, похожий на ветер в песках пустыни. И Гарри, вспомнив строчку из учебника по магическим существам, которую де Росье заставил их выучить наизусть, ответил: «Человек. Утром — младенец, ползающий на четвереньках. Днем — взрослый, идущий на двух ногах. Вечером — старик с клюкой». Сфинкс улыбнулась, обнажив клыки, и отодвинулась, пропуская его. Краем сознания, сквозь пелену адреналина, Гарри отметил, что де Росье был бы доволен: именно эту загадку они разбирали на четвертом курсе в контексте «магических существ, обладающих интеллектом и склонностью к логическим ловушкам». И вот, наконец, после, казалось, целой вечности блужданий, битв и загадок, он прорвался сквозь последний поворот, раздвинул колючие ветви плечом и увидел его. Кубок Трех Волшебников стоял на грубом каменном пьедестале в центре небольшой поляны, залитой призрачным серебристым светом, который просачивался сквозь кроны. Он сверкал — нет, он сиял, переливаясь золотом и серебром, и от него исходило ощущение триумфа, завершения, конца пути. Но одновременно с Гарри, из противоположного прохода, тяжело дыша и прихрамывая на правую ногу, вышел Седрик Диггори. Его лицо было расцарапано, мантия порвана, но глаза горели тем же огнем, что и у Гарри. Они замерли, глядя друг на друга через поляну. Кубок был один. Победитель, согласно правилам, — тоже один. Дилемма, древняя как мир, повисла в воздухе между ними. — Бежим вместе? — предложил Седрик, и его голос был хриплым от усталости, но в нем звучала та самая неподдельная искренность, которая всегда обезоруживала Гарри. — Вместе до кубка. Ничья. Хогвартс победит в любом случае. Гарри колебался. Всего мгновение. В голове пронеслись мысли: «Он соперник», «Победа близка», «Я должен победить, чтобы доказать». Но затем он вспомнил, как Седрик подсказал ему про яйцо. Как он предлагал помощь на втором испытании. Как он улыбнулся у входа в лабиринт. И он кивнул. Они схватились за кубок одновременно — две руки, одна в перчатке, вторая голая, сжимающие холодный металл, — и в тот же миг мир вокруг них исчез. Это не было аппарацией. Гарри знал, как ощущается аппарация: резкое сжатие со всех сторон, чувство, что тебя протаскивают через резиновую трубку, и тошнота при приземлении. Это было нечто иное, гораздо более древнее и мощное. Портал. Резкий, невыносимо сильный рывок за пупок, от которого перехватило дыхание; бешеный, головокружительный вихрь красок, звуков и запахов — крики, вспышки света, запах сырой земли и тлена; и чувство падения в ледяную, бесконечную пустоту, которое длилось и длилось, хотя на самом деле прошла лишь доля секунды. А потом их ноги с силой ударились о твердую, неровную землю, и Гарри, пошатнувшись и едва удержавшись на ногах, открыл глаза. Кубок выпал из его руки и со звоном покатился по земле. Они стояли на кладбище. Пейзаж, открывшийся их взорам, был настолько лишен жизни и света, что походил на гравюру из книги о загробном мире. Это было старое, давно заброшенное кладбище с покосившимися, растрескавшимися надгробиями, чьи имена стерли время и непогода. Мертвые деревья тянули к низкому, чужому небу свои голые, искривленные ветви, похожие на костлявые пальцы скелетов. Луна висела низко над горизонтом — огромная, неестественно желтая, — заливая всё вокруг мертвенным, серебристо-зеленоватым светом, который делал тени глубже, а цвета — болезненными. Воздух был холодным, гораздо холоднее, чем в Хогвартсе, и пропитанным запахом сырой земли, прелых листьев и того особенного, сладковатого тлена, который бывает только в местах вечного покоя. — Где мы, во имя Мерлина? — прошептал Седрик, оглядываясь по сторонам и инстинктивно поднимая палочку. — Это не часть испытания... Это вообще не похоже на... — Это не часть испытания, — оборвал его Гарри, чувствуя, как шрам на лбу пронзает острая, знакомая до тошноты боль. Она пульсировала, словно второе сердце, поселившееся в шраме. — Кубок был порталом. Кто-то превратил его в портал. Это ловушка. Ловушка, Седрик. Мы должны... Он не успел договорить. Из густой, почти осязаемой тени между двумя покосившимися могилами выступила фигура — низкорослая, закутанная в грязный, рваный плащ с накинутым на голову капюшоном. Фигура двигалась странно, неровно, прихрамывая, но в ней чувствовалась какая-то жуткая, обреченная решимость. В руках, которые были не руками, а чем-то серебристым, металлическим, она прижимала к груди сверток — уродливый, черный, сморщенный, напоминающий младенца, но такого, каким младенец не должен быть никогда. Из свертка доносилось слабое, хриплое дыхание. Голос — высокий, шипящий, нечеловеческий, полный раболепного страха и торжества одновременно, — произнес слова, которые навсегда врезались в память Гарри: — Убей лишнего. Зеленая вспышка, знакомая по ночным кошмарам, осветила кладбище, выхватив из темноты каждую трещину на надгробиях, каждую ветку мертвых деревьев, каждую черту лица Седрика. Гарри видел, как Седрик падает — медленно, неестественно медленно, словно время превратилось в густой сироп. Его палочка выпала из разжавшихся пальцев и покатилась по земле. Его лицо, еще секунду назад полное жизни, удивления и готовности к бою, застыло в выражении, которое Гарри будет видеть в кошмарах до конца своих дней. Это было недоумение. Чистое, искреннее, почти детское недоумение. Как будто он не понял, что умер. Как будто смерть была настолько быстрой, настолько внезапной, что сознание не успело зафиксировать переход. — НЕТ! — крик вырвался из груди Гарри, дикий, нечеловеческий, разорвавший тишину кладбища. Он бросился вперед, но было поздно. Слишком поздно. Всегда слишком поздно. Седрик Диггори, чемпион Хогвартса, добрый и честный парень, который предлагал помощь, который подсказал про яйцо, который предложил взять кубок вместе и разделить победу, лежал на холодной земле чужого кладбища с широко открытыми глазами, смотрящими в равнодушное небо. Гарри упал на колени рядом с ним, схватил его за плечи, попытался нащупать пульс, но руки не слушались, а перед глазами всё плыло. — Вставай! — кричал он. — Седрик, вставай! Пожалуйста! Но Седрик не вставал. Гарри не успел осознать случившееся. Его грубо оттащили от тела, прижали спиной к холодному мрамору надгробия. Он почувствовал, как веревки — настоящие, физические, а не магические — впиваются в запястья, привязывая его к камню. Во рту оказался кляп — грязная, воняющая потом и пылью тряпка. Он не мог ни пошевелиться, ни крикнуть. Только смотреть. Смотреть, как низкорослая фигура — теперь он знал наверняка, видел серебряную руку, видел лицо, искаженное страхом и раболепием, — суетится вокруг огромного черного котла, стоящего в центре кладбища. Питер Петтигрю. Хвост. Предатель, который должен был гнить в Азкабане. На свободе. Служащий своему хозяину. Гарри видел, как из котла поднимается пар — сначала легкий, полупрозрачный, затем всё более густой и темный. Вода в нем закипала, бурлила, меняла цвет: сначала стала красной, как свежая кровь, потом черной, как сама смерть, и наконец — ослепительно-белой, испускающей мертвенное свечение. Видел, как Петтигрю, дрожащими руками, с благоговением, достает из свертка то, что было там, — сморщенное, черное, похожее на голого, больного младенца, но с плоским, змеиным лицом и горящими красными глазами. Видел, как он опускает это существо в кипящий котел. Слышал слова — произнесенные высоким, дрожащим от страха и надежды голосом, — слова древнего, темного заклинания: «Кость отца, взятую без спроса, да возродит она сына... Плоть слуги, добровольно отданную, да возродит она господина... Кровь врага, насильно взятую, да воскресит она победителя...» И почувствовал, как холодное лезвие кинжала полосует его предплечье. Острую, жгучую боль. Кровь, горячую и темную, капающую в стеклянный флакон, а затем — в котел. Гарри закричал бы, если бы мог, но кляп заглушал все звуки. А потом из котла поднялся человек. Высокий, тощий, выше любого обычного человека, с неестественно белой, как кость, кожей, сквозь которую, казалось, просвечивали кости черепа, и красными щелевидными глазами, горящими в темноте, как угли адского пламени. Лорд Волдеморт вернулся. То, что последовало дальше, было похоже на ад, явившийся на землю. Волдеморт, обретя тело, первым делом коснулся своей палочки — и из нее вырвался сноп искр. Затем он подозвал Петтигрю, заставил его вытянуть руку и прикоснулся палочкой к Темной Метке, выжженной на предплечье слуги. Небо над кладбищем мгновенно озарилось, и в нем, словно рана на теле реальности, проступила гигантская, зеленая, пульсирующая Метка — череп со змеей вместо языка. Пожиратели Смерти почувствовали зов. Они аппарировали на кладбище один за другим — в масках, в черных плащах, возникая из темноты, как призраки, и падали ниц перед своим возрожденным повелителем. Гарри, всё еще привязанный к надгробию — надгробию Тома Реддла-старшего, как он теперь видел боковым зрением, — смотрел на них и, превозмогая боль в руке и ужас в душе, заставлял себя запоминать. Каждое лицо. Каждую маску. Каждое имя, которое будет произнесено. Волдеморт говорил с ними — долго, тягуче, с мучительным наслаждением человека, который ждал этого момента тринадцать лет. Он ходил между рядами коленопреклоненных Пожирателей, и его голос, высокий и холодный, рассказывал историю его падения, его изгнания, его возвращения. Он говорил о верных слугах, которые ждали, и о неверных, которые предали. Он называл имена — некоторые Гарри знал, о других слышал впервые. И с каждым названным именем, с каждой произнесенной угрозой он понимал: если он выживет, эта информация будет бесценна для Дамблдора. А потом Волдеморт приказал освободить его. — Ты научился сражаться, Гарри Поттер? — произнес он, и его голос, лишенный гнева, был мягким, почти ласковым, что делало его в тысячу раз страшнее. Волдеморт медленно приближался, и его красные глаза изучали Гарри с чем-то похожим на клиническое любопытство ученого, препарирующего подопытный образец. — Я слышал, у тебя был хороший учитель. Какой-то профессор Защиты... Де Росье, кажется? Говорят, он учил вас не бояться. Учил смотреть в лицо страху. Интересный метод. Посмотрим, чему он тебя научил на самом деле. Покажи мне. Дуэль. Гарри знал, что она неизбежна. В ту секунду, когда веревки упали с его запястий, а палочка вернулась в его руку, он понял, что это его единственный шанс. Он стоял напротив Темного Лорда — четырнадцатилетний мальчик, который еще вчера боялся провалить экзамен по зельеварению, против величайшего темного мага столетия. И единственное, что он чувствовал, был холод. Холод, разливающийся от груди к конечностям. Не страх. Страх парализует. Холод дает ясность. Страх придет позже, если он выживет. Сейчас была только решимость. — Экспеллиармус! — крикнул он, вкладывая в заклинание всю свою волю, весь свой страх, всю свою надежду. — Авада Кедавра! — ответил Волдеморт, и зеленый луч смерти устремился к Гарри. Два заклинания столкнулись в воздухе. Алое и зеленое. Жизнь и смерть. И в точке их столкновения возникло то, чего не ожидал никто — даже сам Волдеморт. Золотой свет. Приори Инкантатем. Эффект, о котором Гарри слышал, но в который никогда до конца не верил. Братские палочки — его и Волдеморта — отказывались сражаться друг против друга. Между палочками протянулась нить чистого, вибрирующего золотого света. Воздух наполнился звуком — фениксовой песней, пронзительной и прекрасной, которая, казалось, исходила из самой ткани магии. И из палочки Волдеморта начали выходить тени. Сначала лишь сгустки света, туманные силуэты. Затем они обретали форму. Рука Берты Джоркинс, женщины, которую Волдеморт убил, чтобы добыть информацию о Турнире. Старый маггл Фрэнк Брайс, садовник из дома Реддлов, ставший свидетелем и павший жертвой. А потом... — Седрик, — прошептал Гарри одними губами, и его голос сорвался. Из палочки Волдеморта выступила тень Седрика Диггори. Она была полупрозрачной, колеблющейся, сотканной из света и памяти, но все еще узнаваемой. Те же черты лица, та же осанка. Те же глаза, в которых больше не было удивления — только покой. Седрик посмотрел на Гарри, и его призрачные губы изогнулись в той самой улыбке, которую Гарри видел у входа в лабиринт — казалось, целую вечность назад. — Забери мое тело, — сказал он, и его голос звучал как эхо, доносящееся из глубокого колодца. — Отнеси меня к отцу, Гарри. Он не должен ждать. Он не должен увидеть меня здесь. Забери меня домой. — Я обещаю, — ответил Гарри, и слезы, которые он сдерживал всё это время, потекли по его щекам, смешиваясь с кровью и грязью. Другие тени вышли следом. Его мать — Лили Поттер, чьи глаза были точь-в-точь как у него, — встала рядом с отцом. Джеймс Поттер, с растрепанными волосами и очками, так похожий на него самого. Они заговорили — их голоса сливались в единый, успокаивающий хор, слова поддержки, любви, гордости. «Держись, сын. Мы с тобой. Мы всегда с тобой. Еще немного. Ты сможешь». И Гарри, слушая их, почувствовал прилив сил, который был больше, чем магия. Это была та самая сила, о которой говорил Дамблдор, которую Волдеморт отрицал и никогда не мог понять. Любовь, оставшаяся жить даже после смерти. Защита, которая не заканчивается с последним вздохом. — Сейчас! — прошептал голос отца. — Разрывай связь, сын! Бери тело — и беги! Гарри рванул палочку вверх, разрывая золотую нить, соединявшую его с Волдемортом. Тени метнулись к Темному Лорду, заслоняя его, отвлекая, ослепляя. Воспользовавшись этими драгоценными секундами, Гарри бросился к телу Седрика, обхватил его за плечи — какое же оно было тяжелое, неподвижное, чужое — и потянулся к Кубку, который валялся в грязи неподалеку. Акцио не работало — кубок был слишком сильным артефактом. Пришлось тащить Седрика волоком, превозмогая боль в руке и слабость во всем теле. Пальцы сомкнулись на ручке кубка. Позади он слышал крик Волдеморта — яростный, полный ненависти: «Стой!» — и грохот заклинаний. Но было поздно. Мир снова закружился, унося его прочь от кладбища, от Волдеморта, от Пожирателей Смерти, от могилы Тома Реддла-старшего. Обратно. В Хогвартс. Где ничего не знали и ничего не ждали. Где всё еще играла музыка на трибунах и где зрители, не подозревая о произошедшем, ждали победителя. Он рухнул на траву квиддичного поля. Кубок ударился о землю, издав глухой, металлический звон. Тело Седрика, которое он так и не выпустил из онемевших пальцев, тяжело легло рядом. На мгновение наступила абсолютная тишина — тот самый краткий миг между неведением и осознанием, который предшествует катастрофе. А потом мир взорвался криками. Вокруг кричали, бежали, что-то спрашивали, хватали за плечи, пытались оторвать от Седрика. Музыка, игравшая на трибунах, оборвалась на полуноте. Кто-то пронзительно визжал. Кто-то рыдал. Гарри не слышал их — всё это слилось в один сплошной, оглушительный шум, похожий на шум прибоя. Его лицо было прижато к холодной, неподвижной груди Седрика, и он повторял — снова и снова, раскачиваясь, как в трансе, как заклинание, единственные слова, имевшие значение: — Он вернулся. Волдеморт вернулся. Он убил его. Седрик... Седрик мертв. Он вернулся. Волдеморт вернулся... Чьи-то сильные руки, знакомые до боли, обхватили его за плечи и рывком оторвали от тела. Он сопротивлялся, цеплялся за холодную мантию Седрика, но руки держали крепко. Чей-то черный плащ — тяжелый, пахнущий шерстью и какими-то алхимическими реактивами — накрыл его плечи, заслоняя от взглядов толпы и холодного вечернего воздуха. И голос — глубокий, спокойный, лишенный интонаций, но не лишенный чувств, — произнес над самым ухом, разрезая шум, как нож разрезает ткань: — Отпусти его, Поттер. Ты сделал всё, что мог. Всё, что было в человеческих силах. Отпусти. Август де Росье опустился на колени прямо на мокрую от росы траву, не заботясь о своем безупречном сюртуке. Его лицо — этот острый, словно вырезанный из мрамора профиль, эти бесцветные, прозрачные глаза, которые всегда смотрели на мир с холодной отстраненностью, — впервые за всё время, что Гарри его знал, выражало не ледяное спокойствие. Оно выражало нечто иное. Сожаление. Глубокое, древнее, выстраданное сожаление. Понимание — как будто он сам когда-то стоял на таком же поле, держа на руках чье-то тело. И скорбь. Тихую, но от этого не менее пронзительную. — Я не смог его спасти, — прошептал Гарри, не в силах отвести взгляд от лица Седрика, которое становилось всё более далеким и нереальным, словно его затягивало пеленой. — Я обещал... Я должен был... — Ты не мог, — тихо сказал Август, и в его голосе, впервые, прозвучала не лекторская интонация, а человеческая горечь. — Никто не мог, Поттер. Смертельное проклятие не блокируется. От него не уворачиваются. Ты не мог его спасти, и вины твоей в этом нет. — Он помолчал, и его взгляд скользнул к алому пятну, расползающемуся по рукаву Гарри, к грязи на его лице, к дрожащим рукам. Потом он добавил — тихо, почти неслышно, одними губами: — Но ты вернулся. Ты выжил. И ты принес правду. Это больше, чем мог сделать кто-либо другой. Вокруг уже толпились преподаватели. Альбус Дамблдор, бледный как сама смерть, отодвинул всех и склонился над телом Седрика. Его длинная серебряная борода коснулась земли, а рука, обычно такая твердая, легла на лоб мальчика с трепетом, почти нежностью. Он что-то прошептал — возможно, молитву, возможно, слова прощания, — и его лицо, обычно безмятежное, было страшным в своем горе. Минерва МакГонагалл стояла рядом, прижимая руки к груди, и ее губы дрожали, а по щекам текли слезы — она, всегда такая строгая и сдержанная, не могла произнести ни слова. Хагрид, огромный и неуклюжий, рыдал где-то на заднем плане, и его рыдания были похожи на рев раненого зверя. Северус Снейп стоял поодаль, застыв как изваяние. Его лицо было бледнее обычного, а черные глаза смотрели на Гарри — на его окровавленную руку, на бледное, осунувшееся лицо, на дрожащие плечи, — и что-то в их глубине, какая-то стена, которую он строил годами, дала трещину. Он смотрел на сына Джеймса Поттера, вернувшегося оттуда, откуда не возвращаются, и впервые за много лет не видел в нем Джеймса. А Гарри сидел на траве, закутанный в чужой плащ, дрожащий от холода, боли и пережитого ужаса, и понимал: мир изменился. Безвозвратно. Навсегда. Волдеморт вернулся. Седрик мертв. Детство кончилось. И ничего, абсолютно ничего уже не будет как прежде.

***

Месяц — это много или мало? Для Гарри Поттера, который вернулся с кладбища Литтл-Хэнглтона с мертвым телом Седрика Диггори в руках, с кровью на мантии и правдой на устах, месяц пролетел как одно бесконечное, душное, кошмарное мгновение. Каждый день был похож на предыдущий: пробуждение в холодном поту после кошмаров, наполненных зеленым светом и высоким смехом; попытки есть, когда еда не имеет вкуса; попытки говорить с людьми, которые отводят глаза. Но для остального мира — для Министерства, для прессы, для студентов, которые не стояли с ним на том кладбище, — этот же месяц стал временем, когда правда, такая очевидная, такая обжигающая в первые часы, начала медленно, неумолимо тускнеть. Стираться, как надпись на старом пергаменте. Превращаться в неудобный слух, в историю, которую проще всего было закопать поглубже, присыпать бюрократическими формулировками и сделать вид, что ничего не случилось. Первые дни после третьего испытания были самыми тяжелыми — и самыми честными. Когда Гарри, дрожащий, окровавленный и сорвавший голос, выкрикнул слова «Волдеморт вернулся», никто не усомнился в нем. В его глазах было то, что невозможно подделать: свидетельство очевидца, прошедшего через ад. Дамблдор, чье лицо в тот момент было страшнее, чем Гарри видел его когда-либо — старше, суровее, с глазами, полными древней вины и пробудившейся ярости, — немедленно начал действовать. Он отдавал приказы быстро, четко, как генерал на поле боя. Преподаватели были собраны в его кабинете той же ночью — Гарри видел их удаляющиеся силуэты, пока мадам Помфри обрабатывала его рану. МакГонагалл, всегда такая сдержанная, плакала, не скрывая слез, когда тело Седрика уносили с поля на носилках, накрытое флагом Хогвартса. Снейп, чье предплечье горело огнем от прикосновения Темного Лорда к Метке, исчез в ту же ночь, отправившись выполнять приказ Дамблдора — возвращаться к роли двойного агента, к роли, которая могла стоить ему жизни. Даже де Росье, человек-айсберг, чье лицо всегда было маской, на мгновение позволил этой маске треснуть, опустившись на колени прямо на грязную траву и накрыв плечи Гарри своим плащом. Но потом началось другое. То, чего Гарри не ожидал. То, к чему он оказался совершенно не готов. Министерство магии, эта колоссальная бюрократическая машина, всегда боявшаяся паники больше, чем правды, начало свою обычную работу. Корнелиус Фадж, министр, человек, предпочитающий комфортное неведение суровой реальности, приехал в Хогвартс на следующее утро, взглянул на Гарри с плохо скрываемым страхом и недоверием и удалился совещаться с Дамблдором. Гарри не слышал их разговора, но результат его стал очевиден уже через несколько дней. «Ежедневный пророк» — та самая газета, которая еще в прошлом году называла Гарри героем и печатала его фотографии на первой полосе, — теперь публиковала статьи, полные туманных намеков, едва завуалированных оскорблений и осторожных, трусливых формулировок. «Трагическая гибель Седрика Диггори: несчастный случай во время Турнира?» — гласил один заголовок. «Гарри Поттер: мальчик, который выжил, или мальчик, который лжет?» — вопрошал другой. А за ними следовали и откровенно враждебные: «Дамблдор теряет хватку: что на самом деле происходит в Хогвартсе?», «Турнир Трех Волшебников: цена славы или трагедия некомпетентности?». Риту Скитер, эта омерзительная женщина с фотографической памятью на чужие секреты, развернулась в полную силу, и ее ядовитое перо выписывало строки, от которых Гарри хотелось разорвать газету в клочья. Сначала Гарри пытался бороться с этой стеной недоверия. Он рассказывал всем, кто готов был слушать, и даже тем, кто не готов. О кладбище. О Петтигрю, живом и служащем Волдеморту. О котле. О ритуале. О возрождении. Он повторял это снова и снова — в гостиной, за завтраком, в коридорах, — пока его голос не начинал срываться, а собеседники не начинали отводить глаза. Драко и Теодор верили ему безоговорочно, без тени сомнения. Они видели его лицо, когда он вернулся, и этого было достаточно. Дафна Гринграсс, которая после второго испытания стала появляться в их компании всё чаще — теперь уже не просто как наблюдатель, а как полноправный член этого странного межфакультетского союза, — тоже верила. Она сидела рядом, когда Гарри в очередной раз пересказывал события, и ее темные глаза, всегда такие спокойные, становились всё мрачнее и мрачнее. Но другие... — Поттер, ты уверен, что тебе не привиделось? — спросил Симус Финниган однажды за завтраком, и в его голосе, что самое ужасное, звучало не презрение, не желание уколоть, а искреннее, почти сочувственное беспокойство. — Ну, знаешь, шок, потеря крови, стресс... Моя мама говорит — она работает в больнице Святого Мунго, — что после такого люди иногда... преувеличивают. Или видят то, чего не было. Ты просто мог... спутать. — Я видел, как он убил Седрика! — Гарри вскочил так резко, что опрокинул кубок с тыквенным соком. Оранжевая жидкость растеклась по столу, заливая тарелки и газету с очередной лживой статьей. — Я видел это собственными глазами! Это была Авада Кедавра! Зеленая вспышка! Я стоял в трех футах от него! Ты хочешь сказать, что я спутал Смертельное проклятие с... с чем? С фейерверком?! — Тише, Поттер, тише, — вмешался Эрни Макмиллан, поднимая руки в успокаивающем жесте, словно перед ним был буйнопомешанный. — Мы не говорим, что ты лжешь. Никто не говорит, что ты лжешь. Просто... ну, знаешь... Ты-Знаешь-Кто мертв уже тринадцать лет. Все это знают. Это исторический факт. Ты сам — живое доказательство его исчезновения. Может быть, ты... ошибся? — Кроме тех, кто видел его живым, — тихо произнес Теодор, сидевший рядом с Гарри. Его голос был спокоен, но в нем звенел металл. — И кроме тех, у кого хватает мозгов понять, что Поттер не стал бы выдумывать такое. Или ты считаешь, Макмиллан, что смерть Седрика — это тоже выдумка? Розыгрыш? Эрни побледнел и замолчал. Но таких, как Теодор, было катастрофически мало. С каждым днем Гарри чувствовал, как стена недоверия растет вокруг него, кирпичик за кирпичиком, возводимая Министерством, «Ежедневным пророком» и простым человеческим желанием верить в то, что мир безопасен. Студенты, которые в первую неделю смотрели на него с благоговейным ужасом и шепотом передавали друг другу его слова, теперь отводили глаза при встрече. Они не хотели слышать. Правда была слишком страшной, слишком неудобной. Гораздо проще было поверить в «несчастный случай на Турнире», чем в возвращение величайшего темного мага в истории. Преподаватели — даже те, кто знал правду, — хранили молчание, связанные приказами Дамблдора, политикой Министерства и страхом перед паникой. И только Август де Росье, встречая Гарри в коридоре или сидя напротив него в своем кабинете, задерживал на нем свой бесцветный взгляд чуть дольше обычного. Он ничего не говорил — он вообще редко говорил о том, что выходило за рамки учебной программы, — но в этом взгляде не было ни тени сомнения. Было понимание. Глубокое, почти пугающее понимание, как будто он знал о возвращении Волдеморта еще до того, как это произошло. И, возможно, что-то еще. Что-то похожее на вину, которую Гарри не мог расшифровать, сколько ни пытался. А потом настал день прощального пира. Большой зал был украшен черным. Хогвартс, всегда такой яркий и живой, облачился в траур. Тяжелые черные драпировки свисали со стен, полностью скрывая привычные цвета факультетов. С Гриффиндора сняли алые знамена, со Слизерина — зеленые, с Когтеврана — синие, с Хаффлпаффа — желтые. Вместо них — только черный бархат, поглощающий свет. Черные свечи парили под зачарованным потолком, который в этот вечер не отражал звездного неба, а был низким, серым, затянутым тучами — словно сама природа скорбела вместе с Хогвартсом. Студенты сидели за длинными столами притихшие, подавленные, и даже близнецы Уизли, всегда находившие повод для шутки, молчали, уставившись в свои тарелки. За преподавательским столом не было пустующего места профессора Защиты от Темных Искусств, который должен был исчезнуть согласно проклятию, преследовавшему эту должность. Август де Росье сидел на своем обычном месте, прямой и неподвижный, и его присутствие было единственным, что оставалось неизменным в этом изменившемся мире. Он пережил год. Пережил проклятие. Но сейчас это казалось такой мелочью по сравнению с тем, что произошло. А на месте, где обычно сидел победитель Турнира, там, где должен был стоять Кубок Трех Волшебников, стоял большой, в тяжелой траурной раме, портрет Седрика Диггори. Дамблдор поднялся со своего золотого трона. Его лицо, обычно безмятежное, хранящее ту особенную искорку лукавства, которая всегда успокаивала студентов, было изрезано морщинами глубже, чем когда-либо. Он выглядел старым. Очень, очень старым. И смертельно уставшим. Голос, когда он заговорил, звучал устало и надтреснуто, лишенный обычной театральной торжественности, — но в нем была сталь. — Сегодня мы собрались здесь, — начал он, и его слова разнеслись по притихшему залу, — чтобы почтить память Седрика Диггори. Юноши, который был воплощением всего, что мы, преподаватели Хогвартса, надеемся взрастить в наших студентах: честности, доброты, трудолюбия и мужества. Он погиб не в результате несчастного случая, как утверждают некоторые. — Дамблдор сделал паузу, и его взгляд скользнул по залу, задерживаясь на каждом лице. — Он был убит. Хладнокровно убит человеком, которого многие из вас боятся называть по имени. Но я не боюсь. Я называл его по имени, когда он был в силе, и я не перестану делать это сейчас, когда он вернулся. Лорд Волдеморт. По залу прокатился единый, синхронный вздох сотен студентов. Кто-то ахнул. Кто-то всхлипнул. Кто-то — Гарри заметил — бросил на него быстрый, испуганный взгляд, словно проверяя, не закричит ли он, не начнет ли снова доказывать то, что теперь подтверждал сам директор. Гарри сидел неподвижно, сжимая край стола побелевшими пальцами. — Министерство магии, — продолжил Дамблдор, и в его голосе впервые прорезалась неприкрытая горечь, — не желает, чтобы я говорил вам это. Министерство, которое должно защищать вас, считает, что правда может вызвать панику. Представители Министерства прибыли ко мне сегодня утром и настоятельно просили меня не упоминать о возвращении Волдеморта, представить смерть Седрика как трагическую случайность. Но я считаю, что ложь вызывает нечто гораздо худшее, чем паника. Ложь вызывает бессилие. Вы имеете право знать, с чем мы столкнулись. Вы имеете право быть готовыми. И вы имеете право помнить Седрика не как жертву «несчастного случая» — этой трусливой, лживой формулировки, — а как героя, который пал от руки врага. Он поднял кубок, и сотни дрожащих голосов, сливаясь в один, повторили за ним: «За Седрика Диггори». Гарри поднял свой кубок, чувствуя, как комок в горле мешает говорить, и прошептал слова, которые ничего не могли изменить, но которые нужно было сказать. После пира, когда студенты начали расходиться по гостиным, чтобы собрать вещи перед завтрашним отъездом, Гарри стоял на ступенях главного входа в замок, глядя на кареты, которые должны были увезти студентов Шармбатона и корабль Дурмстранга. Вечерний воздух был прохладным и свежим, и Гарри вдыхал его полной грудью, пытаясь запомнить этот запах — запах Хогвартса, дома, который ему предстояло покинуть на целое лето. Он видел, как Флер Делакур на мгновение задержалась у двери кареты и обернулась, чтобы бросить на него долгий, прощальный взгляд. В этом взгляде была благодарность — за Габриэль, за спасение её сестры в озере, — и что-то еще, похожее на молчаливое обещание. Обещание помнить. Обещание, что, если понадобится, она будет на его стороне. Видел, как Виктор Крам, мрачный и молчаливый, пожал руку Драко — который едва не лопнул от гордости, хотя и пытался сохранить невозмутимый вид, — и что-то тихо сказал. Кажется, о том, что будет рад встретиться с ним на Чемпионате мира, если тот когда-нибудь состоится. Видел, как мадам Максим, огромная и величественная, и Каркаров — последний с лицом человека, который только что избежал смертельной опасности и знает, что она скоро вернется, — заняли свои места и отбыли. Рядом неслышно, как всегда, возник Теодор. — Ты как? — спросил он, не глядя на Гарри, а глядя на удаляющиеся кареты. — Никак, — честно ответил Гарри. Его голос звучал глухо, безжизненно. — А ты? — Думаю. Всегда думаю, Поттер. Это мое проклятие. — Теодор помолчал, засовывая руки в карманы мантии. — Ты знаешь, что мы тебе верим. Я, Драко, Дафна. Даже Панси Паркинсон, хотя она скорее удавится, чем признается в этом публично. И профессор де Росье — он тоже верит. Я видел, как он смотрел на тебя сегодня за ужином. Не как на студента. Как на... свидетеля. Гарри кивнул. Он тоже это видел. Подошел Драко, волоча за собой чемодан, который был явно тяжелее его самого и, судя по грохоту, набит книгами, а не одеждой. — Отец пишет, что хочет видеть меня дома как можно скорее, — сказал он, и его голос звучал непривычно серьезно, лишенный обычных капризных ноток. — После того, что случилось... после того, что ты рассказал... он говорит, что нам нужно серьезно поговорить. О будущем. О том, что будет дальше. — Он помолчал, перекатывая ручку чемодана в ладони. — Поттер, ты будешь осторожен? С этими магглами, у которых ты живешь? — Буду, — Гарри попытался улыбнуться. — У меня теперь есть браслет, помнишь? Тот, что прислала миссис Малфой на Рождество. Драко фыркнул, но в его серых глазах мелькнуло явное облегчение. — Ладно. Пиши. И если что — сразу сову, не раздумывая. Я приеду. Или пришлю отца. Он, знаешь ли, умеет быть весьма убедительным, когда речь заходит о... некоторых вещах. Поезд на Лондон, выпуская клубы пара, уносил Гарри прочь от Хогвартса. За окном проплывали зеленые холмы Шотландии, залитые мягким золотистым светом заходящего солнца. Он сидел в купе вместе с Драко, Теодором и Дафной — которая теперь, кажется, официально и бесповоротно стала частью их странной компании, — и молча смотрел на проплывающий мимо пейзаж. Друзья переговаривались о чем-то вполголоса, но Гарри не слушал. Он думал о Дурслях. О Тисовой улице. О лете, полном неизвестности и тревоги. Где-то там, за горизонтом, вернулся к жизни самый опасный темный маг в истории. А он, Гарри Поттер, должен был провести ближайшие два месяца в доме, где его не любили, не ждали и не верили ни единому его слову. В кармане мантии, сложенный в несколько раз, лежал пергамент — записка от Сириуса, которую он получил сегодня утром. Почерк крестного был быстрым, нервным, полным энергии, которую Сириусу некуда было выплескивать в его заточении: «Я буду ждать тебя на вокзале, крестник. И не вздумай возвращаться к этим магглам. Даже не думай. Мы что-нибудь придумаем. Я уже поговорил с Дамблдором — он недоволен, но я плевать на это хотел. Лунатик тоже будет. Держись. Мы с тобой. Всегда». Гарри перечитал записку трижды и спрятал обратно. Впервые за месяц он почувствовал что-то, отдаленно напоминающее надежду. А в Хогвартсе, в опустевшем, притихшем замке, Август де Росье стоял у высокого стрельчатого окна своего кабинета и смотрел на закат. Огненный диск солнца медленно опускался за Черное озеро, окрашивая воду в цвета крови и золота. Его лицо, освещенное последними лучами, было бесстрастным, как всегда. Но пальцы, сжимавшие старинные часы без стрелок — ту самую вещь, которую он никогда никому не показывал, — едва заметно дрожали. Уравнение, которое он строил годами, которое он начал чертить еще до рождения Гарри Поттера, изменилось. Переменные сместились. Константы оказались непостоянными. Волдеморт вернулся раньше, чем он рассчитывал. И теперь каждый ход, каждое решение, каждое имя, брошенное в Кубок Огня год назад, имело последствия, которые он не мог до конца просчитать, как бы ни старался. Он поднес часы к уху. Они тикали. Глухо, размеренно, неостановимо. Никто, кроме их владельца, не слышал этого звука. Завтра он снова исчезнет. Уйдет на Север, в то место, которого нет на картах, к тому человеку, который ждал его там — ждал уже очень, очень давно. Чтобы подвести итоги. Чтобы спланировать следующий ход в этой бесконечной шахматной партии, где на кону стояло будущее всего магического мира. А пока — тишина. Темнота. Одиночество. И старые часы, что всё еще тикают, отсчитывая время до финала, который никто, кроме него, не мог предвидеть.