Айсберг

Альбус Дамблдор появился в кабинете Северуса Снейпа на следующее утро — в тот самый час, когда солнце ещё только начинало робко просачиваться сквозь узкие, похожие на бойницы окна подземелий, а профессор зельеварения только-только приступил к своему первому за день чаю. Это был не просто чай — это был ритуал. Чёрный, как дёготь, без сахара, без молока, заваренный ровно до той степени крепости, которая позволяла продержаться первые пару часов после очередной бессонной ночи. В последнее время бессонных ночей стало больше — куда больше, чем обычно, — и причины этого Снейп предпочитал не анализировать. По крайней мере, до завтрака. Директор, отстранённый от должности, но не утративший ни капли своего влияния, ни грамма своей вездесущей, всепроникающей осведомлённости, вошёл через боковую дверь — ту самую, скрытую за старым гобеленом с изображением алхимической свадьбы, которой не пользовался никто, кроме него самого. Эта дверь, известная лишь посвящённым, вела в сеть тайных коридоров, опутывавших Хогвартс подобно кровеносной системе, и Дамблдор, даже лишённый формального поста, по-прежнему оставался их полноправным хозяином. Он был одет в дорожную мантию глубокого, насыщенного синего цвета, расшитую по краям серебряными рунами защиты, и его длинная белая борода, обычно свободно ниспадавшая на грудь, была аккуратно заправлена за широкий кожаный пояс — верный признак того, что старый волшебник куда-то собирался, но счёл нужным сделать крюк. И этот крюк привёл его сюда, в подземелья, к человеку, которого он называл своим шпионом, своим агентом, а иногда — в минуты особой, пугающей откровенности — своим другом. — Северус, — произнёс он, и его голос звучал так же тепло, как всегда, когда он обращался к своему зельевару. В нём слышались те самые обертоны старческой мудрости и отеческой заботы, которые одних успокаивали, а других — и Снейп относился ко вторым — заставляли настораживаться. Но сегодня к этим привычным нотам примешивалось что-то ещё. Усталость. Не та, поверхностная, что проходит после хорошего сна, а та особая, глубинная, застарелая усталость, которая появляется у людей, несущих на своих плечах слишком много чужих жизней. — Рад, что застал вас. Вы рано встаёте. Или поздно ложитесь? — И то, и другое, — коротко ответил Снейп, не вдаваясь в подробности. Он медленно, почти демонстративно опустил чашку на блюдце. Фарфор звякнул — чуть громче, чем следовало. После вчерашнего вечера он чувствовал себя так, словно его пропустили через мясорубку, а затем собрали заново — вроде бы все кости целы, все органы на месте, все молекулы выстроены в правильном порядке, но что-то внутри сдвинулось, сместилось на какую-то долю миллиметра, и это «что-то» не давало ему покоя с того самого момента, как он вернулся в свои подземелья. Он не спал. Он пытался — лежал в постели, глядя в каменный потолок, считал флоббер-червей, пытался применить к себе те самые техники ментальной дисциплины, которым его когда-то учили, — но сон не шёл. Потому что стоило ему закрыть глаза, как он снова чувствовал это. Сухое, тёплое, едва ощутимое касание губ. Пять секунд, которые изменили всё. Видеть Дамблдора сейчас, когда губы ещё помнили вкус чужого прикосновения — и не просто чужого, а его, Августа де Росье, человека, который был его коллегой, который являлся мужчиной, — было... неловко. Нет, не так. Было откровенно, унизительно неуютно. Как будто старый волшебник, со своей дурацкой привычкой смотреть на людей так, словно читает открытую книгу, мог прочитать на его лице то, что Снейп сам отказывался признавать. То, что он до сих пор не мог облечь в слова, даже наедине с собой. — Директор, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно — сухо, сдержанно, без единой лишней эмоции. Голос Мастера зелий, голос шпиона, голос человека, которого ничем не проймёшь. — Чем обязан столь раннему визиту? Вы, кажется, собирались в Лондон? Дамблдор присел на стул напротив — один из тех жёстких, неудобных стульев с прямой спинкой, которые Снейп держал специально для посетителей, чтобы те не засиживались. Сложил руки на коленях — длинные, узловатые пальцы с въевшимися в кожу следами старых ожогов. Его голубые глаза, лишённые привычной защиты очков-половинок (он снял их и теперь рассеянно протирал краем мантии, и в этом жесте было что-то такое старческое, такое беззащитное, что Снейп на мгновение отвёл взгляд), смотрели на профессора зельеварения с выражением, которое тот слишком хорошо знал. Слишком хорошо. Так Дамблдор смотрел, когда собирался попросить о чём-то, что Снейпу категорически не понравится. — Я хочу, чтобы вы представили Августа де Росье Ордену Феникса, — сказал он. — И проследили, чтобы всё прошло гладко. Снейп замер. Чашка, которую он как раз подносил к губам — ещё один глоток, чтобы смочить внезапно пересохшее горло, — застыла на полпути. Чай, и без того уже остывший, подрагивал в его пальцах. — Вы хотите принять его в Орден? — переспросил он, и в его голосе прорезалась та особая, хорошо знакомая Дамблдору интонация: смесь недоверия, профессионального скепсиса и чего-то ещё, что директор не мог — или делал вид, что не может, — идентифицировать. — Де Росье? В Орден Феникса? Вы серьёзно? — Вполне. — Дамблдор наконец водрузил очки обратно на нос, и его глаза, увеличенные линзами, стали казаться ещё более проницательными. — Я думал об этом уже некоторое время. С тех пор, как он остановил Римуса, если быть точным. Или, возможно, с тех пор, как он спас мисс Грейнджер от тролля. — Он сделал паузу, доставая из складок мантии маленький пакетик с лимонными дольками — эту его привычку таскать с собой сладости Снейп находил отвратительной. — После возвращения Волдеморта, Северус, нам нужны все союзники, которых мы можем найти. Все. И де Росье... — он помолчал, подбирая слова, и его пальцы, разворачивающие лимонную дольку, двигались медленно, осторожно, как будто он боялся сказать что-то лишнее, — он не просто союзник. Он — сила, которую я, признаюсь, не до конца понимаю, но в которой абсолютно уверен. А это, согласитесь, редкое сочетание. — Вы не понимаете его, но доверяете ему? — В голосе Снейпа прорезался откровенный скепсис, граничащий с сарказмом. — Это не похоже на вас, директор. Вы всегда понимали всех. Даже меня. Особенно меня. — Как и вам, Северус. — Дамблдор слабо, почти извиняюще улыбнулся, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то очень старое, очень грустное. — У меня есть привычка доверять людям, чьи мотивы не всегда прозрачны, но чьи действия говорят сами за себя. Вы — лучший тому пример. Я доверил вам жизнь Гарри Поттера, хотя ваши мотивы в тот момент были... скажем так, сложны. Де Росье за четыре года в Хогвартсе не сделал ничего, что причинило бы вред студентам. Ничего. Напротив. Он спас мисс Грейнджер. Он научил Гарри вызывать Патронуса в четырнадцать лет — достижение, которым гордился бы любой взрослый волшебник. Он дал мальчику больше, чем мог любой другой преподаватель Защиты за последние десятилетия. И я подозреваю, что де Росье знает о Волдеморте больше, чем говорит. Возможно, даже больше, чем знаю я. Снейп медленно кивнул. Он и сам это подозревал — давно, с того самого момента, как впервые увидел, как двигается этот человек. Слишком плавно. Слишком экономно. Слишком... профессионально. Так двигаются люди, которые провели жизнь не в библиотеках и не в классных комнатах. — Однако, — продолжил Дамблдор, и его тон стал более осторожным, более дипломатичным — тем самым тоном, которым он обычно предварял неприятные новости, — есть несколько... препятствий. Два, если быть точным. И оба они находятся в штаб-квартире Ордена. — Блэк, — произнёс Снейп, и это имя упало с его губ как ругательство. — Сириус, да. — Дамблдор вздохнул. — Вы знаете, что он не в восторге от де Росье. Гарри писал ему о своих уроках — довольно подробно, надо сказать, — и у Сириуса сложилось впечатление, что де Росье — человек жёсткий, даже жестокий, не подходящий для работы с детьми. Он считает, что методы Августа... травматичны. Что он давит на студентов. Что он не делает скидок на возраст. — Блэк — идиот, — коротко и без малейших колебаний ответил Снейп. Его голос был холоден, как лёд, но в нём звенела та особая, личная ненависть, которая не угасала годами. — Если он считает, что мягкость, всепрощение и снисходительность — лучшие методы воспитания, пусть посмотрит на своего крестника. Мальчик не выжил бы без уроков де Росье. Он не смог бы вызвать Патронуса. Он не смог бы пройти Турнир. Он не смог бы вернуться с кладбища. Сириус Блэк провёл двенадцать лет в Азкабане, а потом ещё два — в бегах, и его представления о воспитании сводятся к тому, чтобы баловать Гарри и разрешать ему всё, что запрещали Дурсли. Это не забота. Это опасная сентиментальность. — Возможно, — мягко согласился Дамблдор. Он не стал спорить — он вообще редко спорил со Снейпом, когда речь заходила о Блэке. — Но Сириус — член Ордена, и его голос имеет значение. Кроме того, он — крёстный отец Гарри. Если он выступит против кандидатуры де Росье, это создаст... напряжённость. — Вы хотите, чтобы я переубедил его? — В голосе Снейпа прозвучало откровенное отвращение. — Нет. Я хочу, чтобы вы подготовили Августа к тому, что его встретят не с распростёртыми объятиями. Чтобы он знал, на что идёт. И чтобы он, возможно, — Дамблдор снова вздохнул, — проявил чуть больше... дипломатии, чем обычно. Снейп фыркнул. Дипломатия. Де Росье. Эти два слова сочетались примерно так же, как «Амбридж» и «справедливость». — Есть ещё кое-кто, — продолжил Дамблдор, и его голос стал ещё тише, ещё осторожнее. — Римус. Снейп напрягся. Его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. Люпин. Всегда Люпин. Этот человек преследовал его, как тень, — с самого детства, с той самой ночи в Визжащей хижине, когда Снейп узнал правду, которую ему не должны были открывать. — Вы знаете, что он пренебрёг зельем, которое вы для него сварили, — произнёс Дамблдор, и в его голосе не было ни осуждения, ни оправдания — только констатация факта. — В ночь нападения на Гарри, когда дементоры явились в Литтл-Уингинг. Он забыл принять зелье. Из-за этого он подверг опасности и себя, и Гарри, и Дадли Дурсля, если уж на то пошло. Я боюсь, что де Росье, когда узнает об этом — а он, скорее всего, уже знает, он всегда всё узнаёт, — будет открыто враждебен к Римусу. Август не из тех людей, которые легко прощают ошибки, стоившие жизни. Или едва не стоившие. Снейп молчал. Он сам не простил Люпина. Возможно, никогда не простит. Та ночь в Визжащей хижине — та ночь, когда он, дурак, пошёл за Мародёрами и едва не погиб от клыков и когтей оборотня, — навсегда врезалась в его память, как шрам, который не заживает. И то, что Люпин, зная о своей природе, зная об опасности, зная о существовании зелья — его, Снейпа, зелья, сваренного с тщательностью и мастерством, — забыл его принять, было непростительно. Непрофессионально. Преступно. Но он понимал, о чём говорит Дамблдор. Де Росье, с его холодной, безжалостной логикой и привычкой анализировать людей как переменные в уравнении, мог посчитать Люпина слабым звеном. А слабые звенья в уравнениях де Росье обычно... исключались. Не убивались — нет, де Росье не был убийцей, по крайней мере, не в том смысле, какой вкладывал в это слово Снейп, — но отодвигались в сторону. Игнорировались. Лишались влияния. И если де Росье решит, что Люпин — угроза для Гарри или для Ордена в целом, он может сделать его пребывание в штаб-квартире невыносимым. — Я поговорю с ним, — произнёс Снейп наконец. — С де Росье. Подготовлю его. Расскажу ему о Блэке. О Люпине. Об их... особенностях. — Спасибо, Северус. — Дамблдор поднялся — медленно, чуть скрипнув суставами, и в этом движении тоже была та самая старческая усталость, которую он больше не пытался скрывать. — Я знаю, что это... непростая задача. Деликатная, если хотите. Но вы — единственный, кому я могу её доверить. Единственный, кто знает де Росье достаточно хорошо, чтобы говорить с ним на его языке. — Я не знаю его, — резко ответил Снейп. — Я не знаю его языка. Я вообще не уверен, что кто-либо в этом замке — включая вас, директор, — знает его по-настоящему. — Возможно, — согласился Дамблдор, и его глаза блеснули тем самым лукавым, всезнающим огоньком, который Снейп так ненавидел. — Но вы знаете его лучше, чем кто-либо другой. И это, согласитесь, уже кое-что. Он направился к боковой двери — той самой, через которую вошёл, — но на пороге задержался. Обернулся через плечо и бросил на Снейпа странный взгляд — долгий, испытующий, проникающий глубже, чем любой легилиментский приём. Словно видел что-то, чего не договаривал вслух. — Кстати, — добавил он, и его голос прозвучал почти небрежно, почти легкомысленно, — я рад, что вы нашли общий язык с Августом. Он хороший человек. Сложный. Очень сложный. Но хороший. И вышел, оставив Снейпа одного с чашкой окончательно остывшего чая, с гулко бьющимся сердцем и с отчётливым, пробирающим до костей чувством, что старый волшебник знает гораздо больше, чем показывает. Возможно, всё. Возможно, он знал о вчерашнем вечере. О пустыре. О голубой искре. О пяти секундах, которые изменили всё. И если это так — а это, скорее всего, было именно так, — то Дамблдор только что дал своё молчаливое благословение. Не сказав ни слова. Как всегда.

***

Тем временем в другом, западном крыле замка, далеко от подземелий и их мрачного обитателя, Август де Росье стоял у высокого стрельчатого окна в одном из боковых коридоров, куда редко забредали студенты, и наблюдал за сценой, которая повторялась уже не первый раз. Сцена эта разворачивалась внизу, во внутреннем дворе, вымощенном старым, истёртым тысячами ног камнем, — в том самом дворе, где обычно тренировались студенты, где проходили дуэльные клубы и где сейчас, в этот утренний час, было почти пусто. Гвинет Эллардайс, его племянница — или, если быть точным, его дальняя родственница, но «племянница» было проще, короче и вызывало меньше вопросов, — стояла у фонтана, давно пересохшего и заросшего мхом, и разговаривала с мужчиной. Высоким. Широкоплечим. В дорогой мантии цвета тёмного серебра, которая струилась за его спиной, как расплавленный металл. Его волосы, тёмные, но уже тронутые благородной сединой на висках, были аккуратно зачёсаны назад и блестели в утреннем свете. На пальце правой руки — массивный золотой перстень с гербом, старым, чистокровным, из тех, что не признавали полукровок и гордились отсутствием маггловской крови в роду на протяжении как минимум двадцати поколений. Отец одного из студентов. Вдовец. Богат. Влиятелен. И, что самое предсказуемое в этой до боли знакомой картине, старше Гвинет более чем на двадцать лет. Август смотрел на них и чувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разливается знакомый, ледяной холод. Это была сложная, многокомпонентная эмоция — как одно из тех зелий, что варил Снейп, где каждый ингредиент должен быть добавлен в строго определённой пропорции. Смесь досады, тревоги и глубокого, почти философского смирения. Досады — потому что его племянница, кажется, имела врождённую, почти наследственную тягу к мужчинам, которые были её старше, значительно богаче и непременно с каким-нибудь тёмным пятном в прошлом. Как будто семейная черта, передающаяся через поколения: выбирать самых неподходящих партнёров. Тревоги — потому что он, при всём своём могуществе, при всём своём опыте, при всех своих тщательно сплетённых интригах и просчитанных ходах, не мог защитить её от всего. Особенно от разбитого сердца. Особенно от той особенной, выворачивающей наизнанку боли, которую причиняет предательство любимого человека. И смирения — потому что он слишком хорошо, слишком болезненно знал: запреты в таких делах бесполезны. Наставления бесполезны. Предупреждения бесполезны. Если он скажет «нет», она скажет «да» просто из духа противоречия. Если он укажет на недостатки, она найдёт в них достоинства. Она должна ошибиться сама. Пройти этот путь. Обжечься — и, возможно, исцелиться. Или не ошибиться. В конце концов, Каркаров, её предыдущий «избранник», был трусом, ничтожеством и предателем, сбежавшим при первой же опасности, — и Гвинет, надо отдать ей должное, пережила это. Пережила и стала сильнее. А этот, тот, что сейчас стоял перед ней во дворе и что-то говорил, слегка жестикулируя, — этот, по крайней мере, не выглядел так, словно готов убежать. Он стоял, слушал, что говорила Гвинет — а она, судя по её позе и выражению лица, говорила что-то серьёзное, что-то, что заставляло её хмуриться и смотреть не в глаза собеседнику, а куда-то в сторону, — и на его грубоватом, волевом лице проступало выражение искреннего, почти простодушного интереса. Август вздохнул — тихо, почти неслышно, одними уголками губ. Он отошёл от окна, отлепился от холодного камня, к которому прижимался плечом. Его пальцы нащупали в кармане старинные часы без стрелок — привычный жест, успокаивающий, почти медитативный. Тик-так. Тик-так. Он даст ей возможность ошибиться. Как давал всегда. Как давал её матери, много лет назад, когда та — такая же упрямая, такая же порывистая, с такими же светло-серыми глазами — выбрала человека, которого вся семья считала неподходящим. И он оказался неподходящим. Но она выжила. И Гвинет выживет. А если она упадёт — он будет рядом. Как был всегда. С того самого дня, как впервые взял её, трёхдневную, кричащую, краснолицую, на руки и пообещал себе, что этот ребёнок будет в безопасности, чего бы это ему ни стоило. И это обещание — одно из немногих, которые он давал в своей долгой жизни, — он не собирался нарушать. В конце концов, подумал он, направляясь в свой кабинет, чтобы подготовиться к очередному уроку, любовь — это тоже своего рода уравнение. Сложное, нелинейное, с множеством неизвестных и переменных. И единственный способ решить его — дать ему время. Время всё расставит по местам. Оно всегда расставляет.

***

Снейп нашёл его в кабинете Защиты от Тёмных Искусств — как всегда, в самый неподходящий момент. Хотя, если быть до конца честным с самим собой — а Снейп, при всех своих недостатках, старался быть с собой честным, по крайней мере в те редкие минуты, когда позволял себе эту роскошь, — любой момент для этого разговора был неподходящим. Не существовало во вселенной такого времени, такого часа, такого расположения звёзд, которое сделало бы этот разговор лёгким. Он вошёл без стука — привычка, въевшаяся в кровь за годы шпионской работы, привычка, от которой он не мог избавиться, когда нервничал, а нервничал он сейчас отчаянно, как первокурсник перед Распределением. Кабинет встретил его привычной атмосферой — холодный голубоватый свет сфер под потолком, запах старых книг и воска, тишина, нарушаемая только тиканьем невидимых часов где-то в недрах стола. Август сидел за своим массивным столом из чёрного дуба — тем самым, на котором никогда не было ни пылинки, ни лишнего пергамента, — и читал какой-то древний фолиант, переплетённый в выцветшую, потрескавшуюся от времени кожу. Страницы были жёлтыми, как старые зубы, и хрупкими, как крылья мёртвой бабочки; текст, судя по угловатым готическим буквам, написан был на старонемецком — или, возможно, на одном из тех мёртвых языков, которые де Росье коллекционировал, как другие коллекционируют марки. — Северус, — произнёс Август, поднимая глаза от фолианта. Его голос — низкий, ровный, хорошо поставленный — прозвучал в тишине кабинета как удар колокола. И это имя — его имя, произнесённое этим голосом, — заставило Снейпа на мгновение замереть на пороге. После вчерашнего вечера, после пустыря, после голубой искры и пяти секунд, которые изменили всё, звук собственного имени из уст этого человека ощущался иначе. Теплее. Опаснее. Интимнее. — Де Росье, — ответил он, закрывая за собой тяжёлую дубовую дверь. Замок щёлкнул, отрезая их от внешнего мира. — Нам нужно поговорить. Серьёзно. Август жестом — экономным, точным, без единого лишнего движения — указал на стул напротив своего стола. Тот самый стул с прямой спинкой, на котором Снейп сидел уже десятки раз — на педсоветах, на обсуждениях учебных планов, на тех редких, странных беседах, которые они вели в прошлые годы и которые всегда оставляли у него чувство, что он только что сдал экзамен, сам того не заметив. Снейп сел, чувствуя, как предательски дрожат пальцы, и сложил руки на коленях — замок на замок, — чтобы скрыть эту дрожь. — Дамблдор, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, сухо, деловито, как при докладе, — хочет, чтобы вы вступили в Орден Феникса. Он просил меня представить вас. Подготовить. Проследить, чтобы всё прошло гладко. — Я знаю, — ответил Август. Снейп моргнул. Его левая рука, лежавшая на колене, непроизвольно сжалась в кулак. — Откуда... — начал он, но осёкся, потому что ответ был очевиден. Как всегда. Этот человек всегда знал всё наперёд. Всегда на шаг впереди. Всегда на две страницы дальше в книге, которую все остальные только начали читать. — Дамблдор говорил со мной, — спокойно пояснил Август, и в его голосе не было ни торжества, ни насмешки — только констатация факта. Он закрыл фолиант, и тот издал тихий, сухой вздох, словно неохотно расставался с читателем. — До того, как идти к вам. Сегодня утром, около семи. Он спрашивал моего согласия, прежде чем просить вас о посредничестве. Таков порядок вещей. Снейп почувствовал, как внутри — где-то в районе солнечного сплетения, там, где, по его убеждению, должна была находиться гордость, — закипает раздражение. Опять. Снова. Всегда. Этот человек всегда знал всё наперёд. Всегда. Это было не просто невыносимо — это было унизительно. Как будто он, Северус Снейп, был не шпионом, не двойным агентом, не мастером интриг, а мальчиком на побегушках, которого посылают с поручением, заранее зная ответ. — И вы согласились? — спросил он, и в его голосе прорезался металл. — Я сказал, что подумаю, — ответил Август. — И добавил, что приму окончательное решение после того, как поговорю с вами. Снейп снова моргнул. Это было... неожиданно. После того, как поговорит с ним? Значит, его мнение имело значение? Значит, он был не просто посредником, не просто инструментом в руках Дамблдора, а частью уравнения? В кабинете повисла тишина — та самая, густая, осязаемая тишина, которая бывает только в очень старых помещениях, где стены помнят слишком многое. Снейп сидел на жёстком стуле, сложив руки на коленях, и чувствовал, как Август смотрит на него. Этот взгляд — прямой, тяжёлый, проникающий, — он знал слишком хорошо. Де Росье смотрел не на лицо, не на мантию, не на сложенные в замок руки. Он смотрел сквозь. Вглубь. В те тёмные, тщательно охраняемые глубины, которые сам Снейп предпочёл бы оставить неисследованными. В этом взгляде не было угрозы, не было враждебности, не было даже вызова — но в нём была та особая, невыносимая прямота, которая заставляла Снейпа чувствовать себя голым. Беззащитным. Прочитанным до последней страницы. — Есть препятствия, — произнёс он наконец, отводя взгляд к окну, за которым серое сентябрьское небо висело над замком, как выцветший гобелен. — Блэк. Сириус Блэк. Он вам не доверяет. Считает, что ваши методы обучения слишком жёстки, слишком... травматичны для детей. Август не изменился в лице. Ни один мускул не дрогнул на этом бледном, словно вырезанном из мрамора, лице. — Сириус Блэк провёл в Азкабане двенадцать лет, — ответил он ровным, лишённым каких-либо эмоций голосом. — Из них четыре года — в непосредственной близости от дементоров. Это не могло не сказаться на его психике. Он не в курсе того, что происходило в магическом мире за время его отсутствия, и его представления о воспитании сформированы в основном ностальгией по школьным годам и ненавистью к магглам, у которых рос его крестник. Его мнение о моих методах, при всём уважении к его статусу члена Ордена, не имеет для меня ровным счётом никакого значения. Снейп едва не улыбнулся. «При всём уважении» — прозвучало это так, словно де Росье говорил о надоедливом насекомом, которое жужжит где-то под потолком. И всё же в этих словах не было ненависти — той самой, слепой, иррациональной ненависти, которую Снейп сам испытывал к Блэку. Только холодный, клинический анализ. Разбор по косточкам. Как всегда. — А Люпин? — Снейп наконец поднял глаза и встретил взгляд де Росье. — Вы знаете, что он пренебрёг зельем. В ночь нападения дементоров на Гарри. Он забыл принять его и превратился в оборотня. Из-за него студенты едва не погибли. И не просто студенты — Гарри Поттер. На лице Августа не дрогнул ни единый мускул. Ни один. Он смотрел на Снейпа — прямо, спокойно, не мигая, — и в этом взгляде не было ни удивления, ни гнева, ни осуждения. — Я знаю, — произнёс он. — И я знаю, что зелье, которое не принял Люпин, варили вы, Северус. Лично. Каждый месяц. В течение всего прошлого учебного года. И я знаю, — он сделал микроскопическую паузу, — что он не принял его не только по забывчивости. Он боялся, что вы могли его отравить. Снейп вздрогнул — всем телом, непроизвольно, как от удара. Это была правда — уродливая, стыдная, запрятанная глубоко в подвалы памяти правда, — но он не ожидал, что де Росье знает её. Он не говорил об этом никому. Даже Дамблдору — не этими словами, не так прямо. А этот человек сидел напротив, спокойный как скала, и произносил вслух то, что Снейп не решался признать даже перед самим собой. Что да, Люпин боялся. Что да, Люпин не доверял ему. И что в этом недоверии была своя, горькая, извращённая логика — потому что какой оборотень в здравом уме станет пить зелье, сваренное человеком, которого он травил в школе? — Вы были враждебны к нему, когда узнали, — предположил он, и его голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Я был разочарован, — поправил Август. Его тон не изменился — всё тот же ровный, бесстрастный, лекторский голос, которым он объяснял студентам свойства боггартов. — Но не враждебен. Враждебность — это эмоция, а эмоции в подобных вопросах непродуктивны. Римус Люпин — продукт обстоятельств. Он был укушен в детстве, в возрасте, когда личность ещё не сформирована. Он всю жизнь боялся, что его предадут, отвергнут, бросят — и этот страх, этот глубоко укоренившийся, парализующий страх, заставил его совершить ошибку. Ошибку, которая могла стоить жизни. Я не сужу его за это. Судить человека за то, что он боится, — всё равно что судить воду за то, что она мокрая. Я просто учитываю этот фактор в своём уравнении. — В ваших вечных уравнениях, — пробормотал Снейп, и в его голосе — против его воли, против всех его попыток сохранить нейтралитет — прозвучала горечь. Горечь человека, который сам был переменной в чужих уравнениях слишком много раз. Слишком долго. Август слегка склонил голову к плечу — свой фирменный жест, который Снейп знал слишком хорошо. Он делал так, когда замечал что-то, что привлекало его внимание. Что-то, что не укладывалось в его расчёты. Казалось, он смотрел на Снейпа с новым, обострённым интересом — словно натуралист, заметивший неожиданную мутацию у давно изученного вида. Его бесцветные, прозрачные глаза изучали лицо профессора зельеварения с той пронзительной, невыносимой интенсивностью, которая всегда заставляла Снейпа чувствовать себя препарированным. Разъятым на составные части. Выставленным на всеобщее обозрение. — Вас что-то тревожит, Северус, — произнёс он. Это был не вопрос. Это была констатация факта — такая же точная и безжалостная, как всё, что он говорил. — И это не Блэк. И не Люпин. Их участие в Ордене — лишь повод, предлог для этого разговора. На самом деле вас тревожит что-то другое. Снейп стиснул челюсти. Его зубы сжались с такой силой, что на скулах заходили желваки. Пальцы, сложенные на коленях, побелели от напряжения — он вцепился в собственную мантию, как утопающий цепляется за верёвку. Он ненавидел это. Ненавидел то, как легко этот человек читал его — каждую мысль, каждую эмоцию, каждый тщательно спрятанный страх. Ненавидел то, как де Росье мог сидеть напротив, спокойный как грёбаная скала, и видеть всё, что Снейп пытался скрыть. Ненавидел то, что не мог — не умел, не научился — ответить тем же. — Меня тревожите вы, — вырвалось у него. Слова, которые он не планировал произносить. Слова, которые он держал взаперти с прошлой ночи — с того самого момента, как голубая искра вырвалась из его палочки, а потом чужие губы коснулись его собственных. — То, что было вчера. На пустыре. Он замолчал. Слова застряли в горле, как кость. Он не мог подобрать слов, потому что ни одно слово в английском — или в любом другом известном ему языке — не описывало то, что он чувствовал. Август не отвёл взгляда. Не изменился в лице. Ни один мускул не дрогнул на этом бледном, бесстрастном лице. Он просто смотрел — долго, спокойно, с той же невыносимой прямотой, которая была его сутью. А затем произнёс — ровным, лишённым всякой интонации голосом, словно спрашивал о погоде: — Вы хотите, чтобы я был там? В Ордене? Рядом с вами? Снейп открыл рот. Слова — простые, очевидные, единственно возможные — застряли где-то между сердцем и горлом. Он хотел сказать «да». Хотел выкрикнуть это, выдохнуть, вытолкнуть из себя. Но что-то держало его — старая, заскорузлая броня, которую он носил десятилетиями и которая не позволяла ему признаться в том, что он чего-то хочет. Что он в ком-то нуждается. Что кто-то — хотя бы один человек в этом проклятом мире — имеет для него значение. Август ждал. Не давил. Не торопил. Не отводил взгляда. Просто ждал — с тем абсолютным, нечеловеческим терпением, которое было его отличительной чертой и которое Снейп находил одновременно раздражающим и... успокаивающим. Это терпение говорило: «У тебя есть время. Я никуда не уйду. Говори, когда будешь готов». — Да, — выдохнул Снейп наконец. Слово упало в тишину кабинета, как камень в воду. — Я хочу, чтобы вы были там. Тишина. Долгая, глубокая, насыщенная. Август кивнул — коротко, сдержанно, одним движением головы. В этом кивке не было ни торжества, ни удивления, ни снисхождения. Только удовлетворение человека, который получил ответ на давно заданный вопрос. Затем он поднялся из-за стола — плавно, без единого лишнего движения, — поправил свой неизменный чёрный сюртук и направился к двери. Его шаги были тихими, но отчётливыми; половицы скрипели под его весом — привычный, почти родной звук. У порога он остановился. Обернулся. Их глаза встретились — бесцветные, прозрачные, как вода горного озера, и чёрные, глубокие, как бездна, — и в этом взгляде было что-то, что не требовало перевода. — Тогда я приду, — произнёс Август, и в его голосе, в самой его глубине, под слоями льда и бесстрастия, Снейпу послышалось что-то почти тёплое. Почти. — Завтра, в восемь. Будьте готовы представить меня вашим... соратникам. И, Северус, — он сделал короткую паузу, — спасибо. — За что? — вырвалось у Снейпа прежде, чем он успел подумать. — За честность, — ответил Август. — Это редкое качество. Особенно среди шпионов. И вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, почти ласковым щелчком. Северус остался сидеть в кресле — один, в тишине кабинета, где ещё витал запах старого пергамента, воска и того особого, едва уловимого аромата, который он всегда ассоциировал с де Росье. Его сердце колотилось где-то у горла — неровно, прерывисто, как у человека, только что пережившего смертельную опасность. Но на губах его — тонких, обычно сжатых в нитку, — таяла тень улыбки. Тень, которую он не позволил бы увидеть никому в этом мире. Ни одной живой душе. Кроме, возможно, человека, который только что покинул комнату. Который видел его насквозь. Который знал — всегда знал — всё, что Снейп пытался скрыть. И который, вопреки всему, всё ещё был здесь. Всё ещё хотел быть здесь. С ним.