Айсберг

Пятый курс ждал этого урока Защиты от Тёмных Искусств с особым, почти осязаемым напряжением. Де Росье ещё неделю назад, закрывая предыдущую тему, обронил всего одну фразу: «Готовьтесь, дальше будет кое-что особенное». Студенты, уже наученные четырьмя годами горького опыта, прекрасно понимали: когда профессор обещает «особенное», это означает только одно. Легко не будет. Не будет теоретической лекции под мирный скрип перьев. Не будет разбора безопасных параграфов из учебника. Будет что-то, что проверит их на прочность, что заставит их бояться, а потом, возможно, стать смелее. За завтраком в Большом зале слизеринцы и гриффиндорцы, сидевшие за разными столами, обменивались мрачными предположениями, но никто так и не смог угадать, что именно приготовил им профессор. Кабинет встретил их непривычным полумраком. Тяжёлые шторы из тёмно-зелёного бархата были плотно задёрнуты, не пропуская ни лучика дневного света. Холодные сферы, обычно сиявшие ровным голубоватым светом, сегодня были приглушены до едва заметного мерцания, и по углам комнаты залегли глубокие, колышущиеся тени. В центре кабинета, на небольшом деревянном возвышении, стоял тренировочный манекен. Такие использовали для отработки заклинаний на младших курсах: грубая холщовая кукла, набитая соломой, с нарисованным лицом. Но сегодня манекен выглядел иначе. На нём была настоящая мантия с капюшоном, а в его неподвижной руке, примотанная к пальцам кожаным ремешком, была зажата самая настоящая волшебная палочка. И от этого зрелища, от этой жуткой пародии на живого человека, по спинам студентов пробежал холодок. Август стоял у окна, повернувшись спиной к классу и заложив руки за спину. Его высокая тёмная фигура почти сливалась с портьерой, и в полумраке были видны только его бледные пальцы, сцепленные в замок, и край растрёпанных, тронутых сединой волос. Когда дверь кабинета мягко закрылась за последним опоздавшим, он заговорил. Его низкий, хорошо поставленный голос заполнил тишину, и студенты замерли, боясь пропустить хоть слово. — За четыре года я научил вас распознавать страх. Мы работали с боггартами, мы смотрели в лицо тому, что пугает вас больше всего на свете. Я научил вас смотреть в лицо своим желаниям, и вы знаете, как опасно то, что показывает зеркало Еиналеж. Я научил вас защищаться от дементоров, и Патронус Поттера, вызванный в маггловском пригороде, лучшее тому доказательство. Я научил вас распознавать манипуляции, ложь и бюрократическое давление. Сегодня я научу вас кое-чему ещё, — он медленно повернулся, и его бесцветные глаза обвели класс. — Сегодня я научу вас распознавать Непростительные заклинания. Не по учебнику, не по картинкам, не по рассказам. На практике. По классу прокатился нервный шёпот, похожий на шелест сухих листьев под порывом ветра. Драко Малфой, сидевший рядом с Гарри, напрягся всем телом, и его светлые брови сошлись на переносице. Дафна Гринграсс, которая теперь официально и бесповоротно сидела с ними за одной партой, побледнела так, что её веснушки проступили на коже отчётливее обычного. Теодор Нотт, сидевший сразу за ней, привычным движением раскрыл блокнот и приготовил перо, но его рука едва заметно дрожала. Даже Гермиона Грейнджер, всегда готовая к любой лекции, выглядела встревоженной. Она подняла руку, и её голос, когда она заговорила, прозвучал тихо, почти испуганно: — Это запрещено. Министерство магии ясно дало понять, что практическая демонстрация Непростительных заклинаний недопустима в образовательных учреждениях. Декрет номер двадцать шесть прямо запрещает... — Министерство, — перебил её Август, и в его голосе прорезалась та особая, ледяная ирония, которая всегда появлялась, когда он говорил о власти, — запрещает многое. Оно запрещает говорить правду о возвращении Волдеморта. Оно запрещает обучать студентов реальной защите, заменяя её теоретическим курсом, который не спасёт ни одну жизнь. Оно запрещает, — он сделал короткую паузу, и его взгляд на мгновение остановился на пустом месте за преподавательским столом, где раньше сидел Дамблдор, — этот урок. Но я здесь не для того, чтобы соблюдать запреты Министерства. Я здесь для того, чтобы вы выжили. И точка. Он подошёл к манекену и положил руку на его плечо. Жест вышел почти отеческим, и от этого стало ещё более жутко. — Это симулякр. Заколдованный манекен, который реагирует на заклинания так же, как живой человек. Если в него попадёт Империус, он подчинится и выполнит любой приказ. Если Круциатус, он закричит от боли. Если Авада Кедавра... Он не закончил фразу. В этом не было нужды. Тишина, повисшая в кабинете, сказала всё сама. — Вы будете применять Непростительные? — вырвалось у Симуса Финнигана. Его голос был высоким, почти срывающимся, и в нём звучал неподдельный ужас. — Я продемонстрирую их, — спокойно ответил Август. — Один раз. Только на манекене. Затем каждый из вас, по очереди, попробует наложить Империус. Не для того, чтобы научиться использовать это заклинание в бою и уж тем более не для того, чтобы привыкнуть к нему. Вы попробуете его, чтобы научиться распознавать. Потому что Империус, из всех трёх, самое коварное. Оно не причиняет физической боли. Оно не убивает тело. Оно просто лишает вас воли, и вы можете даже не заметить, как это произошло. Вы будете думать, что действуете по собственной воле, будете уверены, что ваши мысли принадлежат вам, а на самом деле каждая из них будет вложена в вашу голову другим человеком. Единственный способ защититься от Империуса — знать, как он ощущается изнутри. Он поднял свою палочку из чёрного кварца. Свет от приглушённых сфер заиграл на её гранях, и она казалась не палочкой, а осколком самой ночи. Чётким, отточенным движением он направил её на манекен и произнёс: «Империо». Манекен дёрнулся, словно через него пропустили электрический разряд. Его спина выпрямилась, плечи расправились, голова под капюшоном приподнялась. А затем, подчиняясь безмолвной команде, он начал маршировать по кругу. Его движения были механическими, лишёнными жизни, но при этом идеально точными: шаг, поворот, ещё шаг, снова поворот. Это было похоже на танец заводной куклы, и от этого зрелища у Гарри по спине побежали мурашки. — Под Империусом вы будете чувствовать себя спокойно, — продолжал Август, не сводя глаз с марширующего манекена. Его голос был ровным, лекторским, но в нём появилась какая-то новая, пугающая глубина. — Вам будет казаться, что всё в порядке. Что вы контролируете ситуацию. Что ваши действия — результат вашего собственного выбора. Именно это делает Империус таким опасным. Оно не пугает. Оно убаюкивает. Оно приходит как друг, а не как враг. Он взмахнул палочкой, и манекен замер на полушаге, замерев в неестественной, неудобной позе. Затем профессор перевёл дух, и его лицо, обычно бесстрастное, на мгновение стало ещё холоднее. — Круцио. Манекен содрогнулся всем телом. Его деревянные конечности задёргались, забились в конвульсиях, а из груди, из самой сердцевины заколдованного дерева, вырвался звук. Высокий, пронзительный, полный невыносимой боли крик, который не должен был существовать в мире. Студенты вздрогнули как один. Кто-то в заднем ряду вскрикнул. Дафна, не отдавая себе отчёта, схватила Гарри за руку и сжала с такой силой, что побелели костяшки её пальцев. Гарри даже не почувствовал боли — он просто смотрел на корчащийся манекен и не мог отвести взгляд. Август опустил палочку, и крик оборвался так же внезапно, как начался. В кабинете повисла звенящая, абсолютная тишина, нарушаемая только чьим-то прерывистым дыханием. — Круциатус — это заклинание пытки, — произнёс Август, и его голос был абсолютно ровным, почти механическим. — Оно не оставляет физических следов на теле. Никаких синяков, никаких ран, никаких переломов. Но оно разрушает разум. Десять секунд под Круциатусом, и вы забудете, как вас зовут. Минута, и вы перестанете быть собой. Навсегда. Больше я не буду его демонстрировать. Одного раза более чем достаточно. Он снова поднял палочку, и на этот раз в его движении появилось что-то иное. Что-то более тяжёлое, более мрачное, словно сам воздух вокруг сгустился и стал плотнее. Студенты затаили дыхание. — Авада Кедавра. Зелёная вспышка осветила кабинет. Она была яркой, ослепительной, и в её свете лица студентов на мгновение стали похожи на лица призраков. Манекен замер и рухнул на пол, как подкошенный. Ни крика, ни судорог, ни сопротивления. Просто мгновенный переход от жизни к смерти. В классе повисла мёртвая тишина. Гарри смотрел на упавший манекен и чувствовал, как его шрам пронзает острая, знакомая до тошноты боль. Он уже видел эту вспышку раньше. Там, на кладбище. В ту ночь, когда умер Седрик. Август опустил палочку и положил её на стол. Его лицо было бесстрастным, как всегда, но голос, когда он заговорил, прозвучал тише обычного, и в нём больше не было лекторских интонаций. Только сухая, выверенная констатация факта. — Авада Кедавра не знает пощады. У этого заклинания нет контрзаклинания. От него нельзя закрыться магическим щитом. Единственный способ спастись — не оказаться у него на пути. Увернуться, если хватит реакции. Спрятаться за физическим препятствием. Или, — он посмотрел прямо на Гарри, и в его бесцветных глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на мрачное одобрение, — применить Экспеллиармус раньше, чем противник закончит заклинание. Как сделал Поттер на кладбище. Как сделал бы любой, кто хочет выжить. Гарри сглотнул. Де Росье знал. Он всегда знал все детали той ночи. Оставшуюся часть урока студенты по очереди выходили к манекену и пробовали наложить Империус. У большинства не получалось: заклинание требовало не просто знания формулы и правильного движения палочкой, а стальной, несгибаемой воли и абсолютной, неколебимой уверенности в своём праве приказывать. У некоторых получалось. Манекен начинал двигаться, выполнять простые команды: встать, сесть, пройтись, поднять руку. Этих студентов Август заставлял повторять снова и снова, пока они не понимали, как именно ощущается наложение чужой воли на живое существо. — Если вы знаете, как это ощущается, — объяснял он, используя маггловское слово за неимением лучшего магического аналога, — если вы знаете, каково это — отдавать приказ и чувствовать, как чужая воля подчиняется, вы узнаете это чувство, когда кто-то попытается отдать приказ вам. Вы почувствуете вторжение. Вы узнаете его вкус. И тогда у вас будет шанс сопротивляться. В конце урока, когда студенты уже собирали вещи и переговаривались вполголоса, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного, Август задержал их одним движением руки. —Домашнее задание, — произнёс он, и по классу прокатился привычный, почти успокаивающий в своей обыденности стон, — эссе на тему: "Как распознать Империус и что делать при его обнаружении". Объём не менее восемнадцати дюймов. Оцениваться будет в первую очередь практическая применимость написанного. Мне не нужны теоретические рассуждения, мне нужны конкретные алгоритмы действий. И ещё одно, — он обвёл класс взглядом, задерживаясь на каждом лице, — никому не рассказывайте о том, что было на этом уроке. Ни друзьям с других факультетов, ни родителям в письмах, ни тем более Амбридж. Не хвастайтесь, не обсуждайте в коридорах, не пишите об этом в своих дневниках. Амбридж ищет повод закрыть мой предмет, и я не собираюсь давать ей этот повод. Вы меня поняли? Студенты закивали и начали выходить. Гарри задержался у двери и обернулся. Август стоял у манекена, глядя на него с выражением, которое Гарри не мог расшифровать, сколько ни пытался. Возможно, это была печаль. Возможно, что-то ещё, более сложное и глубокое. — Профессор? — позвал он. — Идите, Поттер. Урок окончен.

***

Зима в Хогвартсе в этом году выдалась на редкость красивой, словно природа решила компенсировать мрачную политическую атмосферу щедрой порцией снега и солнца. Снег падал крупными, пушистыми хлопьями, медленно кружась в воздухе, и укрывал остроконечные башни замка, внутренний двор и квиддичное поле белым искрящимся одеялом. Чёрное озеро замёрзло впервые за несколько лет, и его гладкая, тёмная поверхность превратилась в гигантский каток, сверкающий на солнце так ярко, что было больно глазам. Студенты, пользуясь редкими свободными часами, высыпали на улицу: катались на коньках, лепили снеговиков, устраивали грандиозные снежные баталии, в которых факультетские различия на время забывались. Но один человек оставался безучастным к этим зимним забавам. Август де Росье часто сидел на простой деревянной лавочке во внутреннем дворе, накинув на плечи своё неизменное длинное пальто из чёрной шерсти. Он сидел неподвижно, как статуя, положив руки на колени, и смотрел куда-то вдаль, за пределы замковых стен, туда, где белые холмы встречались с серым зимним небом. Снег падал на его волосы и плечи, ложился на воротник пальто, но он, казалось, совершенно не замечал этого. Студенты, проходя мимо по своим делам, невольно замедляли шаг и начинали говорить тише. Не из страха, а из какого-то инстинктивного уважения: человек на скамейке выглядел так, словно решал уравнение вселенской важности, и мешать ему не хотелось. Кто-то из младшекурсников пустил слух, что профессор Защиты медитирует. Кто-то из старших, посмеиваясь, говорил, что он просто ждёт весну, потому что осенью всегда уезжает на Север. Гвинет Эллардайс, увидев его однажды сидящим на заметённой снегом скамейке с совершенно невозмутимым видом, покачала головой и сказала: — Ты когда-нибудь простудишься до смерти. Или просто замёрзнешь намертво, и тебя найдут только в апреле, когда снег растает. Август, разумеется, промолчал, но на следующий день на том самом месте, где он обычно сидел, появилась тёплая меховая подушка, зачарованная на постоянное согревание. Гвинет только вздохнула и пробормотала что-то про невыносимых родственников, но в её глазах плясали тёплые искорки. Северус Снейп, проходя мимо внутреннего двора по своим делам, иногда останавливался. Он не садился рядом, не заговаривал, не нарушал этого странного, морозного ритуала. Он просто стоял в нескольких шагах позади скамейки, сунув руки в карманы своей неизменной чёрной мантии, и смотрел в ту же сторону, куда смотрел Август. Что он искал там, в этой бескрайней, сверкающей белизне? Ответа на какой вопрос ждал? Снейп не спрашивал. Он знал, что ответа не будет, а если и будет, то не сейчас. Он просто стоял и молчал, чувствуя, как холодный ветер покусывает щёки, а через минуту или две так же молча разворачивался и уходил обратно в замок, оставляя де Росье одного. Но это молчание, это короткое стояние плечом к плечу на расстоянии, было наполнено бо́льшим смыслом, чем иные долгие разговоры. Вечера субботы стали их тихим, никому не известным ритуалом. Это началось почти случайно, хотя случайностей в жизни таких людей, как они, не бывает. Снейп, набравшись смелости, которая далась ему с огромным трудом, пригласил Августа прогуляться до Запретного леса после ужина. — Там есть редкие ингредиенты, которые я собираю для одного сложного зелья, — сказал он, и его голос прозвучал на полтона выше обычного. — Мох, который светится в темноте, и кора с деревьев, на которых живут фестралы. Я мог бы пойти один, но... — он осёкся, не закончив фразу. Это была лишь половина правды, и оба они прекрасно это знали. Ингредиенты были предлогом, вполне достойным и логичным, но всё же предлогом. Настоящей причиной было желание побыть с этим человеком наедине, вне стен замка, где у каждой картины есть глаза, а у каждого доспеха, кажется, уши. Вне уроков, где они были профессором и коллегой. Вне чужих глаз, которые следили за каждым их шагом. Август согласился. Он всегда соглашался: не задавая лишних вопросов, не требуя объяснений, не уточняя деталей. Просто кивал, надевал своё тяжёлое пальто, заматывал шею шарфом и выходил в темноту, ожидая Снейпа у ворот замка. В тот первый вечер они углубились в Запретный лес гораздо дальше, чем планировали. Снейп, вооружившись маленьким фонариком, который он зачаровал так, чтобы свет был узким и не привлекал внимания, собирал редкий серебристый мох, росший на корнях вековых дубов. Мох действительно светился в темноте мягким, призрачным светом, и Август, наблюдавший за процессом, заметил, что пальцы Снейпа, обычно такие твёрдые и уверенные, сейчас двигались с особой, почти нежной аккуратностью. Они уже собирались возвращаться, когда из-за деревьев бесшумно выступили они. Кентавры. Пятеро, вооружённые луками с натянутыми тетивами и длинными копьями с каменными наконечниками. Их предводитель, высокий и гордый, с гривой тёмных волос и звёздным плащом, наброшенным на плечи, выступил вперёд и произнёс голосом, похожим на раскат далёкого грома. — Люди. Вы нарушили границу наших угодий. Это территория кентавров, и вам здесь не место. Снейп напрягся. Его палочка мгновенно скользнула в ладонь, и он уже готов был выкрикнуть первое пришедшее на ум защитное заклинание. Но Август опередил его. Он поднял руку, просто поднял её, без палочки, без заклинания, без единого слова. И вокруг них возник купол. Прозрачный, мерцающий в лунном свете, сотканный из чистого серебристого сияния. Стрелы, выпущенные двумя кентаврами, вонзились в этот купол и застыли, повиснув в воздухе, не долетев до цели каких-то несколько дюймов. Они дрожали, словно живые, пытаясь пробить невидимую преграду, но купол держал их крепко. — Мы уйдём, — произнёс Август, и его голос был спокойным, как всегда. Он звучал так, словно он обсуждал погоду или расписание уроков. — Но мы уйдём сами. Как гости, которые завершили свой визит. Кентавры переглянулись. Их предводитель долго, очень долго смотрел на де Росье, и в его тёмных, бездонных глазах читалось что-то, похожее на узнавание. Затем он медленно кивнул и махнул рукой. Кентавры отступили так же бесшумно, как и появились, растворившись в темноте леса, только стук копыт по замёрзшей земле ещё несколько секунд эхом отдавался между деревьями. — Вакуумный щит, — пояснил Август, опуская руку. Купол вокруг них растаял, и стрелы со звоном упали на землю. — Простейшее заклинание, основанное на манипуляции давлением воздуха. Полезно против физических атак, стрел, камней, копий. Против заклинаний, увы, бесполезно. Снейп смотрел на него, и в его чёрных, всегда настороженных глазах читалось нечто новое. Это не было восхищением: Снейп не позволял себе восхищаться кем-либо, это было слишком уязвимое чувство. Но что-то очень близкое к нему. Оценка. Признание. Осознание того факта, что этот человек только что остановил пятерых вооружённых кентавров без палочки, без усилия, без единого произнесённого заклинания. Насколько же он силён на самом деле? И где, во имя Мерлина, он научился таким вещам?

***

В другой раз, пасмурным субботним днём, они пошли в Хогсмид. Снейпу нужно было забрать книгу, заказанную несколько месяцев назад в маленькой, никому не известной лавке на окраине деревни. Это был редкий трактат по зельеварению семнадцатого века, и владелец лавки, пожилой волшебник с бельмом на глазу и скрюченными от старости пальцами, очень долго искал его на задних полках, бормоча что-то себе под нос. Пока он искал, Снейп и Август стояли у книжных стеллажей, перелистывая какие-то старые фолианты. Снейп комментировал содержание: сухо, сжато, строго по делу, без единого лишнего слова. Он указывал на ошибки авторов, на неточности в рецептах, на устаревшие названия ингредиентов, и в его голосе звучала та особая, профессиональная страсть, которую он обычно прятал за маской сарказма. Август слушал внимательно, иногда вставляя короткие, точные замечания, которые показывали, что он не просто вежливо кивает, а действительно понимает, о чём речь. И в какой-то момент Снейп поймал себя на том, что говорит больше обычного. Что ему хочется делиться. Что ему хочется, чтобы этому человеку было интересно, чтобы он задавал вопросы, чтобы он оставался рядом. Это чувство, быть услышанным, быть понятым без необходимости объяснять очевидное, было для него совершенно новым. И от него непривычно, почти болезненно щемило в груди. Были и другие прогулки, каждая из которых становилась ещё одним маленьким шагом навстречу друг другу. Они ходили к Чёрному озеру в полночь, когда луна висела низко над водой и вся поверхность озера светилась отражённым серебристым сиянием. Снейп рассказывал о свойствах лунного камня и о том, как фазы луны влияют на приготовление определённых зелий. Август слушал и смотрел на воду. Они заходили к хижине Хагрида, где выпили по кружке обжигающе горячего чаю в неловком молчании: лесничий всё ещё не знал, как к этому человеку относиться, и на всякий случай говорил только о погоде. Они дошли до Гремучей ивы, и Август, к немалому удивлению Снейпа, продемонстрировал, как можно обездвижить это агрессивное дерево одним точным касанием в определённую точку на стволе. — Точечный паралич, — пояснил он, убирая руку. — Работает на большинстве магических растений. На студентах, кстати, тоже, но я бы не советовал вам проверять. Снейп узнавал его. Медленно, по крупицам, как собирают сложную мозаику из тысячи крошечных осколков. Он узнал, что Август любит тишину не потому, что не любит людей, а потому, что тишина позволяет думать, а думать ему нужно было почти постоянно. Узнал, что он никогда не ест перед сном и никогда не пьёт вина, предпочитая воду. Узнал, что его любимое время года — зима, потому что, цитируя его собственные слова, «в холоде легче дышится и мысли становятся яснее». Узнал, что у него есть чувство юмора, странное, сухое, почти микроскопическое, и что он иногда смеётся, хотя его смех похож скорее на короткий выдох через нос и лёгкое движение уголков губ. Август узнавал его тоже. Он узнал, что Снейп не любит, когда к нему прикасаются, даже случайно, и поэтому никогда не касался его без крайней необходимости, всегда оставляя между ними небольшое, но безопасное расстояние. Узнал, что Снейп читает детективные романы магглов, те самые, в мягких обложках с кричащими названиями, но никому об этом не говорит, потому что это не вяжется с его образом. Узнал, что он варит зелья по ночам, когда не может уснуть, и что его любимый ингредиент — корень асфоделя, который он добавляет в большинство своих снадобий. Узнал, что за всеми его колкостями, сарказмом и ядовитыми комментариями скрывается глубокая, старая, незаживающая рана, и что любое неосторожное прикосновение к ней причиняет ему почти физическую боль. И однажды, холодным январским вечером, когда солнце уже село и небо над замком окрасилось в глубокий фиолетовый цвет, они сидели вдвоём на заснеженной скамейке во внутреннем дворе. Та самая меховая подушка, зачарованная Гвинет, лежала между ними, источая ровное, уютное тепло. Август сидел, как всегда, прямой и неподвижный, его плечи были расправлены, а взгляд устремлён вдаль, где последние отблески заката таяли над горами. Снейп сидел чуть ближе, чем обычно, на каких-то полдюйма, но эти полдюйма были красноречивее любых признаний. Их плечи почти соприкасались. Почти. Между тканью его мантии и тканью пальто Августа оставался крошечный зазор, наполненный морозным воздухом и каким-то новым, ещё не названным чувством. Снег тихо падал на их плечи, на волосы, на скамейку, и в этом безмолвном, медленном танце снежинок было что-то бесконечно умиротворяющее. Молчание между ними было не напряжённым, не неловким, а уютным, как старый, хорошо знакомый плед, в который можно завернуться холодным вечером. Таким молчанием, ради которого стоило пережить всё остальное. И Снейп, который никогда в жизни не позволял себе верить в простое человеческое счастье, вдруг подумал, что, наверное, это оно и есть.