Айсберг

Снейп сидел за своим столом, низко склонившись над пергаментом. Перо скрипело в тишине, выводя строку за строкой. Это были комментарии к эссе четверокурсников о свойствах лунного камня, которые он проверял уже третий час и которые всё никак не заканчивались. В камине догорали угли, отбрасывая на стены подземелья длинные, дрожащие тени. В углу, на отдельном столике, тихо булькало какое-то экспериментальное зелье в маленьком медном котле. Он поставил его ещё утром, собираясь проверить через час, но час растянулся на полдня, и теперь зелье варилось без присмотра, издавая слабый запах асфоделя и чего-то горьковатого. Выглядел он неважно. Даже самому себе Северус не хотел в этом признаваться, но факт оставался фактом: последние две недели дались ему тяжело. Круги под глазами стали заметнее и темнее. Мадам Помфри ещё на прошлой неделе, когда он заходил в больничное крыло за обезболивающим, ехидно поинтересовалась, не страдает ли он бессонницей. Снейп ответил ей что-то резкое про непрошеные советы и непрофессиональное любопытство, а потом ушёл, не дожидаясь реакции. Но она была права. Он действительно почти не спал. Кожа на его лице приобрела тот особенный, сероватый оттенок бледности, который появляется, когда человек слишком много работает, слишком мало ест, слишком часто сидит в темноте и слишком много думает о том, о чём думать не следует. Амбридж, разумеется, вносила свою немалую лепту в его состояние. Её розовое, приторное присутствие отравляло воздух Хогвартса, как ядовитый миазм, просачиваясь даже сквозь толстые каменные стены подземелий. Каждый день приносил новый декрет, новый запрет, новый циркуляр, написанный её каллиграфическим почерком на дорогом пергаменте. Каждый день приносил новый повод для того, чтобы стиснуть зубы до скрежета и промолчать, потому что любое слово могло быть использовано против него. Снейп молчал. Он умел молчать так, как не умел никто другой: годы шпионажа, двойной жизни и постоянной опасности научили его этому искусству лучше, чем что-либо ещё. Но молчание не приносило облегчения. Оно только копило напряжение внутри, как пар копится в перегретом котле. И ещё был Август. Вернее, его отсутствие. Снейп не знал, куда он исчез. Не знал, почему он ушёл, не сказав ни слова на прощание. Ни записки на столе, ни устного предупреждения, ни даже туманного намёка в разговоре. Просто однажды утром место за преподавательским столом опустело, а на вопрос Гвинет кто-то из коллег ответил, что профессор де Росье отбыл по личным делам и вернётся не раньше чем через две недели. Две недели. Снейп говорил себе, что это не имеет никакого значения. Что де Росье взрослый человек и никому не обязан отчитываться о своих передвижениях. Что у него могут быть дела, о которых он не хочет или не может рассказывать. Что их отношения, какими бы они ни были, не дают Снейпу права требовать объяснений. Но глубоко внутри, в том самом тёмном и тщательно охраняемом уголке души, куда он никогда не позволял себе заглядывать слишком часто, пульсировала холодная, липкая, как осенний туман, неуверенность. Что, если Август ушёл потому, что устал от него? Что, если он передумал? Что, если их разговоры у камина, их молчаливые прогулки к Запретному лесу, их редкие, но такие ценные моменты близости ничего для него не значили? Что, если он сейчас там, на своём таинственном Севере, с тем, к кому уходил всегда, и этот кто-то важнее и ближе, чем Северус когда-либо сможет стать? Щелчок. Тихий, почти неслышный звук дверного замка. Обычный человек не услышал бы его за треском углей и бульканьем зелья. Но Снейп не был обычным человеком. Он поднял голову, и его правая рука машинально, рефлекторно дёрнулась к палочке, лежавшей на краю стола. Он ожидал увидеть Амбридж с очередным розовым циркуляром. Или Филча с доносом. Или кого-то из студентов, нарушивших комендантский час. В дверях, небрежно облокотившись на косяк, стоял Август де Росье. На нём не было привычного чёрного пиджака, который он всегда носил на уроках, и длинного пальто, в котором он гулял по заснеженному двору. Только белая рубашка, расстёгнутая у ворота на две пуговицы, и тёмный жилет, плотно облегающий широкую грудь. Рукава рубашки были закатаны до локтей небрежно, но аккуратно, открывая предплечья. Жилистые, сильные, с проступающими под бледной кожей голубоватыми венами. В тусклом, дрожащем свете угасающего камина его кожа казалась почти мраморной, как у античной статуи. Волосы, как всегда, были растрёпаны, словно он только что прошёл сквозь метель, что, возможно, было чистой правдой. В правой руке он держал бутылку из тёмного стекла с сургучной печатью на горлышке. Судя по цвету стекла и форме бутылки, это было что-то очень старое и очень дорогое. — Добрый вечер, Северус, — произнёс он, и его низкий, хорошо поставленный голос заполнил комнату до самого дальнего угла. Снейп замер. Перо, которое он держал в пальцах, выпало и покатилось по пергаменту, оставляя за собой неровную чернильную дорожку. Он не заметил этого. Всё, что он видел, это человек в дверях. Человек, которого он ждал, не признаваясь себе в этом. Человек, о котором он думал каждый вечер, глядя в угасающий огонь. Все его страхи, все его тревоги, все бессонные ночи последних двух недель схлынули в один миг, сменившись чем-то совершенно иным. Облегчением, огромным и всепоглощающим, как волна. Радостью, которую он не позволил бы себе выразить вслух ни за что на свете. И злостью, острой и горячей, на самого себя, на свою дурацкую слабость, на то, как легко этот человек выбивал у него почву из-под ног одним своим появлением в дверях. — Де Росье, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал сухо, почти резко, хотя внутри у него всё дрожало. — Вы вернулись. — Я вернулся, — Август слегка качнул бутылкой в руке, и в его бесцветных, прозрачных глазах мелькнуло что-то очень похожее на усмешку. — Я пришёл не с пустыми руками. Решил, что после долгого отсутствия полагается приносить подарки. Снейп медленно, очень медленно поднялся из-за стола. Его колени слегка дрожали, и он надеялся, что это незаметно со стороны. — Где вы были?, — он постралася, чтобы его голос сделался сухим и равнодушным. — На Севере, — Август прошёл в комнату, ступая по каменному полу совершенно бесшумно, и поставил бутылку на край стола, освобождая для неё место среди пергаментов и склянок. — У меня там были дела, требовавшие моего присутствия. — Дела, — повторил Снейп, и в его голосе, против его собственной воли, прорезалась горечь. — Вы исчезли на две недели, не сказав мне ни слова. Ни записки, ни устного сообщения, ни даже туманного намёка. Я думал... Август посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, который видел всё. Каждую эмоцию, каждую мысль, каждый страх, который Снейп пытался спрятать. — Вы думали, что я не доверяю вам, —произнёс он. Это был не вопрос. — Вы думали, что я ушёл потому, что вы мне надоели. Или потому, что я передумал. Или потому, что вы для меня ничего не значите. Он помолчал, и его голос стал тише, но твёрже. — Это не так, Северус. Ни одно из этих предположений не соответствует действительности. — Тогда почему? — Потому что есть вещи, которые я не могу вам рассказать. Не сейчас. Возможно, никогда, — он не отвёл взгляда, не смягчился, не попытался увильнуть. — Но это не имеет отношения к доверию. Я доверяю вам больше, чем кому-либо в этом замке. Моё молчание не отменяет этого факта. Снейп смотрел на него, не в силах отвести глаз. На его обнажённые предплечья с проступающими венами, на растрёпанные ветром волосы, на едва заметные усталые складки вокруг рта. На человека, который стоял перед ним без брони, без масок, без обычной ледяной отстранённости, и говорил правду. Неудобную, неполную, но правду. И это было важнее любых объяснений. — Ладно, — произнёс он наконец и медленно опустился обратно в своё кресло, чувствуя, как напряжение покидает мышцы. — Открывайте бутылку. Пока я не передумал. Август открыл бутылку одним точным движением. Сургучная печать хрустнула, и по комнате поплыл густой, тёплый аромат выдержанного огневиски с нотками дуба, ванили и чего-то дымного. Он налил два стакана, и сел в своё любимое кресло с высокой спинкой, Снейп напротив, за своим столом. Второй стакан огневиски был ошибкой. Или не был, Северус ещё не решил окончательно. Он сидел в своём кресле, откинувшись на жёсткую спинку, и чувствовал, как тепло алкоголя медленно разливается по телу. Оно расслабляло мышцы, которые, казалось, были напряжены последние две недели без перерыва. Плечи, обычно приподнятые и сведённые, опустились. Челюсти, вечно стиснутые, разжались. Даже пальцы, которыми он сжимал стакан, перестали дрожать. Август сидел напротив, в кресле у камина, и в тусклом, дрожащем свете догорающих углей его лицо казалось менее резким, чем обычно. Менее похожим на гранитную маску, более человечным, более доступным, более живым. Огонь отбрасывал золотистые блики на его скулы и смягчал тени под глазами. Они говорили. О всяких пустяках, которые заполняют паузы между более важными разговорами. О новых декретах Амбридж, которые появлялись теперь с такой скоростью, что Филч не успевал вешать их на стену. О том, что старый завхоз теперь расхаживает по коридорам с таким торжествующим, плотоядным видом, будто ему пообещали официальное разрешение на телесные наказания. О том, что Минерва МакГонагалл, благослови Мерлин её стальную выдержку, начала отвечать на розовые циркуляры с такой концентрированной, убийственной вежливостью, что даже Снейп, сам мастер сарказма, восхищался про себя. Но за всеми этими пустяками, за ничего не значащими словами скрывалось другое. То, что они не говорили вслух. Потом Август допил второй стакан, поставил его на стол с тихим стуком и поднялся с кресла. Его движения изменились. Алкоголь, редкий и непривычный гость в его организме, делал своё дело. Исчезла обычная механическая, почти военная точность каждого жеста. Исчезла та неестественная плавность, которая всегда немного пугала Снейпа, потому что так двигаются не люди, а хищники или хорошо обученные убийцы. Вместо них появилась другая плавность, мягкая, почти ленивая. Август двигался как нормальный человек, который позволил себе немного расслабиться после долгого дня. Снейп впервые видел его таким. Не собранным в кулак, не контролирующим каждую мышцу своего тела, а просто существующим в пространстве. Август встал позади кресла Северуса. Тот немедленно напрягся. Инстинктивно, непроизвольно, как напрягался всегда, когда кто-то оказывался у него за спиной. Прикосновения были для него запретной зоной, территорией, куда не допускался никто. Нарушением границ, которое он карал безжалостно. Тем, чего он не терпел с раннего детства, с холодного, пахнущего сыростью и табаком дома в Паучьем Тупике, где прикосновения означали только боль, унижение и страх. Он сам рассказывал об этом Августу, в один из тех редких вечеров, когда слова текли легче обычного, когда тишина между ними становилась настолько уютной и безопасной, что можно было позволить себе говорить правду. Он рассказал ему о своём отце, о его тяжёлой руке, о его ремне, о его способности превращать обычные прикосновения в орудие пытки. Август помнил. Он всегда всё помнил. И всё же его руки легли на плечи Северуса. Тяжёлые, тёплые, уверенные, не дрожащие. Ладони медленно задвигались вперёд и назад, вдоль линии плеч, поглаживая напряжённые, закаменевшие мышцы сквозь плотную ткань мантии. Движения были невесомыми, почти вопросительными. Но в них не было ни тени колебания. Только спокойная, уверенная, всепоглощающая нежность, на которую Северус совершенно не знал, как реагировать, потому что никто и никогда не прикасался к нему с нежностью. Он замер. Его дыхание сбилось с привычного ритма, превратившись в неровные, поверхностные вдохи. Сердце пропустило удар. Затем ещё один. Никто не трогал его так. Вообще никто и никогда. Прикосновения других людей всегда были сугубо формальными, лишёнными какого-либо тёплого содержания: короткие, сухие рукопожатия на официальных встречах, случайные касания плечами в тесных коридорах, медицинские манипуляции мадам Помфри, которая измеряла ему пульс с той же профессиональной отстранённостью, с какой чинила сломанные кости. Но это было другое. Совершенно, принципиально другое. Это было намеренно. Это было заботливо. Это было так, словно Август имел полное, неоспоримое право касаться его и знал об этом праве. Знал и пользовался им с той спокойной уверенностью, которая всегда была его сутью. Август наклонился ближе. Его дыхание, спокойное и ровное, с лёгким оттенком дорогого виски, коснулось волос Северуса, и тот почувствовал, как по коже головы пробегает электрический разряд. Глаза Августа, обычно такие бесцветные, холодные и пронзительные, сейчас смотрели на пергамент, разложенный на столе, с той особой, непривычной мягкостью, которая бывает у людей, когда их клонит в сон. Алкоголь рубил его, и Снейп знал это, потому что Август вообще редко пил и каждый раз после второго стакана становился чуть более медленным, чуть более расслабленным, чуть более открытым и настоящим. — Бесподобный почерк, — промычал Август, заглядывая на стол через его плечо. Его голос прозвучал тихо, почти интимно, с теми низкими, вибрирующими нотками, которые появлялись у него, только когда он был расслаблен. Он смотрел на пергамент, где строчки, выведенные рукой Снейпа, покрывали страницу ровным, убористым, каллиграфическим письмом. Комментарии к студенческим работам. Язвительные, точные, безупречно сформулированные, не оставляющие ни единого шанса на возражение. Август читал их и едва заметно улыбался уголками губ. Снейп не ответил. Он не мог. Его горло перехватило, словно невидимая рука сжала его, а все мысли, такие ясные и острые минуту назад, разбежались в разные стороны, как стайка испуганных рыбёшек. Единственное, что он чувствовал всем своим существом, это тепло больших, сильных ладоней на своих плечах. И близость человека, который стоял за его спиной, дышал в его волосы и смотрел на его почерк так, словно это было величайшее произведение искусства. — Вы пьяны, — выдавил он наконец, и его собственный голос прозвучал хрипло, неестественно, неузнаваемо. — Немного, — согласился Август без тени смущения или попытки оправдаться. — Но я делаю это не потому, что пьян. Его пальцы сжались чуть крепче на долю секунды, почти незаметно. Затем он медленно, очень медленно начал убирать руки с плеч Снейпа, и тот немедленно почувствовал, как холод возвращается на место живительного тепла. Как пустота заполняет пространство, которое только что было наполнено чем-то важным. — Не останавливайся, — произнёс он прежде, чем успел подумать, прежде чем успел вмешаться внутренний цензор. Слова вырвались сами, тихие, почти отчаянные, идущие откуда-то из самой глубины, из того тёмного и тайного места, которое он так старательно прятал от всего мира и от самого себя. Август замер. Его руки остановились на полпути, зависнув в воздухе. Затем они вернулись на место. На этот раз они легли не на плечи, а чуть выше, на основание шеи, туда, где под тонкой, бледной кожей быстро и неровно бился пульс. Его пальцы были прохладными, но не холодными, просто прохладными, как руки человека, который всегда чуть-чуть холоднее окружающих, потому что его сердце бьётся реже. — Хорошо, — произнёс он, и в его голосе прозвучало удовлетворение. И они остались так на долгое, бесконечно долгое время. Снейп в своём жёстком кресле, с закрытыми глазами и замершим дыханием. Август за его спиной, прямой и неподвижный, с руками, лежащими на чужой шее. Тишину нарушало только тихое потрескивание угасающих углей в камине и далёкое, приглушённое завывание ветра за окнами. Никто не говорил. Никто не двигался. Но что-то между ними изменилось бесповоротно и навсегда. Что-то сдвинулось с мёртвой точки, на которой оно застряло много недель назад. Пересекло невидимую, тщательно охраняемую черту, за которой начиналась новая территория. И назад пути уже не было. Да никто из них и не хотел возвращаться. Прохладные пальцы Августа коснулись основания шеи Снейпа, того самого места, где тёмные, сальные после долгого дня волосы встречаются с вечно поднятым воротником мантии. Где кожа особенно тонкая, особенно чувствительная, где близко к поверхности проходят вены и артерии. Он начал разминать напряжённые, закаменевшие мышцы незамысловатыми, почти ленивыми круговыми движениями. Большие пальцы описывали медленные, идеально ровные круги по обе стороны от позвоночника, а остальные пальцы скользили вдоль линии плеч. То поднимаясь вверх, к границе роста волос, касаясь коротких, мягких волосков на загривке. То опускаясь ниже, едва не заходя за край воротника, туда, где начиналась спина, вечно прямая и напряжённая. Снейп замер. Его тело, обычно такое собранное, контролируемое и послушное его воле, предательски откликалось на каждое прикосновение. Мышцы, которые были напряжены последние две недели без перерыва, начали понемногу расслабляться под этими размеренными, терпеливыми движениями. Он чувствовал, как по спине пробегает дрожь, мелкая и частая, не от холода, а от чего-то совершенно иного, и изо всех сил старался не показать этого. Но его плечи едва заметно дрогнули под ладонями Августа, а дыхание окончательно сбилось с ровного, размеренного ритма. Август заметил. Он всегда всё замечал, даже то, что другие люди предпочли бы скрыть. Его пальцы продолжали свою работу, теперь с большей уверенностью, с большей силой. Они скользили от основания черепа вниз, вдоль позвоночника, к выступающим позвонкам, которые легко прощупывались под бледной кожей. Он разминал каждый узелок напряжения, который встречался на его пути, каждую точку, где стресс и усталость сплелись в тугой комок. Движения были медленными, бережными, но в них чувствовалась сила. Та самая, скрытая, дремлющая сила, которая всегда таилась в этом человеке, только теперь направленная не на защиту, не на атаку, не на подчинение чужой воли, а на что-то совершенно иное. На заботу, простую и бесхитростную. На нежность, которая не требовала ничего взамен, не ждала благодарности, не искала выгоды. Затем Август склонился ниже. Его дыхание, тёплое и ровное, с всё ещё заметным оттенком виски, коснулось уха Снейпа. Тот почувствовал, как по коже пробегает новая волна мурашек, быстрая и острая, как электрический разряд. Губы Августа оказались так близко, что почти касались кожи за ухом, того самого крошечного участка, который был скрыт от посторонних глаз волосами. Они не целовали, нет, они просто находились рядом, в миллиметре от прикосновения, и от этой близости, от этого осознания того, что прикосновение возможно, но не происходит, у Снейпа перехватило дыхание. — Вам нравится? — произнёс Август. Его голос изменился до неузнаваемости. Обычно сухой и бесстрастный, как лекция о свойствах боггартов, он приобрёл низкие, глубокие, вибрирующие нотки, которые шли откуда-то из самой глубины груди. Он был на грани того, чтобы стать сонным, алкоголь всё ещё давал о себе знать, но именно эта лёгкая, едва заметная расслабленность делала его голос более глубоким, более интимным, более опасным для самообладания Снейпа. Снейп закрыл глаза, не в силах больше держать их открытыми. Он не мог ответить сразу, слова застряли в горле, как это часто с ним бывало, когда дело касалось чувств, эмоций, всего того, что нельзя было разложить по полочкам и описать формулой. Но он знал, что Август ждёт ответа. Не торопит, не давит, не требует. Просто ждёт с тем самым бесконечным, нечеловеческим терпением, которое всегда было его отличительной чертой. — Да, — выдохнул он наконец. Одно короткое слово, которое прозвучало почти как признание в чём-то большем. Как капитуляция после долгой осады. Как согласие на то, чего он боялся и желал в равной, пугающей мере. Пальцы Августа на мгновение замерли, остановились на середине движения. Затем продолжили свой путь, теперь ещё медленнее, ещё бережнее, словно благодаря за этот ответ, словно принимая его как драгоценный дар. Его губы, всё ещё находящиеся рядом с ухом Северуса, едва заметно дрогнули в подобии лёгкой, тёплой улыбки. В камине догорали последние угли, отбрасывая на каменные стены подземелья тускнеющие, затухающие золотистые отсветы. За узкими, похожими на бойницы окнами, выходящими на уровень земли, падал снег. Бесшумный, невесомый, бесконечный. Он укрывал Хогвартс белым одеялом, заметал дорожки, ложился на ветви деревьев Запретного леса. Где-то там, наверху, в своих апартаментах, возможно, всё ещё бодрствовала Долорес Амбридж, составляя планы новых декретов и попивая чай из розовой чашки с розовыми цветочками. Но здесь, в этой комнате, в этот момент, всё это не имело ни малейшего значения. Только тепло чужих рук на плечах. Только дыхание, спокойное и ровное, рядом с ухом. Только тишина, которая была красноречивее и содержательнее любых слов, произнесённых когда-либо на любом языке. — Куда мы завтра пойдём? Голос Августа прозвучал так тихо, что его можно было принять за шорох ткани, за вздох ветра за окном, за случайный скрип половиц. Он наклонился ещё ниже вперёд, пытаясь заглянуть в лицо Снейпа, но обнаружил, что его глаза закрыты. Длинные, тёмные, неестественно густые для мужчины ресницы отбрасывали крошечные тени на бледные, впалые скулы. Губы были чуть приоткрыты, не в улыбке, нет, улыбка была слишком простым словом для этого выражения. Это было то особенное, редкое выражение абсолютного покоя, которое Снейп позволял себе крайне редко и только в полном одиночестве. Его дыхание было медленным и глубоким, плечи наконец опустились, потеряв свою привычную, уставную напряжённость. Пальцы, которые ещё минуту назад судорожно сжимали край дубового стола, теперь расслабленно лежали на подлокотниках кресла. — Или вы думаете, что я просто так приехал за два дня до конца каникул? В этом вопросе слышалась лёгкая, едва уловимая ирония. Та самая, особенна сухая и тонкая, которую Август позволял себе только в присутствии тех, кому безоговорочно доверял. Он всё ещё стоял позади Снейпа, но теперь его руки переместились с плеч на спинку кресла. Он почти окружал сидящего человека, но не заключал в клетку, не давил, не ограничивал. Скорее создавал кокон, защищённое пространство, очерченное его руками, где можно было не притворяться и не держать оборону. Северус медленно, нехотя открыл глаза. В тусклом, почти угасшем свете камина его чёрные зрачки, расширенные алкоголем и темнотой, казались почти бездонными. Он повернул голову совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы видеть лицо Августа краем глаза, не разрывая того хрупкого, интимного контакта, что возник между ними. — Вы приехали ради меня? — спросил он, и его голос прозвучал недоверчиво. Не язвительно, не саркастично, не с той привычной защитной колкостью, которую он отточил до совершенства. Просто недоверчиво. Как у человека, который привык, что никто и никогда не возвращается ради него, не ждёт его, не выбирает его. — Разумеется, — ответил Август, и в его тоне не было ни пафоса, ни театральности, ни попытки произвести впечатление. Просто сухая, спокойная констатация факта, такого же очевидного для него, как то, что снег падает зимой, а солнце встаёт на востоке. — Я хотел увидеть вас до начала семестра. Пока у нас ещё есть время. Пока Амбридж не запрягла нас всех в свои бесконечные циркуляры и не расписала каждую минуту. Снейп молчал, переваривая услышанное. Он смотрел на Августа снизу вверх: на его расслабленное, почти сонное лицо, на растрёпанные волосы, в которых всё ещё блестели капельки растаявшего снега, на жилет, который слегка сбился набок после того, как он наклонялся. И чувствовал, как внутри него что-то тает. Старая, заскорузлая, твёрдая как камень корка недоверия, которую он заботливо растил десятилетиями, слой за слоем, истончалась под этим спокойным, уверенным, ничего не требующим взамен взглядом. — Хогсмид, — произнёс он наконец, и его голос снова стал почти обычным, разве что чуть более хриплым. — Там есть одна книжная лавка на окраине, в которую я давно хотел зайти, да всё не было повода. И паб. Приличный, не "Три метлы" с её вечным шумом и липкими столами. Тихий, в стороне от главной улицы. Там подают тёмное пиво, не разбавленное, и не задают лишних вопросов посетителям. — Хорошо, — кивнул Август, выпрямляясь в полный рост. Его руки наконец покинули спинку кресла, и Снейп тут же почувствовал это отсутствие как физическую потерю, как будто солнце внезапно зашло за густую тучу и сразу стало холоднее. — Тогда договорились. Завтра, в полдень, у главных ворот замка. — Вы будете вовремя? — Я никогда не опаздываю, Северус. Вы это знаете. Снейп фыркнул, тихо, почти беззвучно, но самым краешком рта. Уголки его губ едва заметно приподнялись, и это микроскопическое движение было лучшей благодарностью, чем любые слова, чем любые длинные и витиеватые признания. Август направился к двери, ступая по каменному полу так же бесшумно, как и вошёл. Его высокая тёмная фигура на мгновение застыла на пороге, освещённая слабым светом из коридора. Он обернулся через плечо, и его бесцветные глаза, в которых сейчас, в этот поздний час, было что-то почти тёплое, встретились с чёрными глазами Снейпа. — Спокойной ночи, Северус. — Спокойной ночи, Август. Дверь закрылась с тихим, деликатным щелчком. Снейп остался сидеть в своём кресле, неподвижный и молчаливый, глядя на последние, догорающие угли в камине. Его плечи всё ещё хранили тепло чужих ладоней, а кожа на шее всё ещё помнила прохладные, бережные прикосновения пальцев. Завтра, в полдень, они пойдут в Хогсмид. Завтра будет новый день, целый день, который он проведёт с человеком, ради которого стоило ждать, терпеть и надеяться. День, когда ему не придётся притворяться, не придётся носить свою обычную броню, не придётся отвечать колкостью на любое проявление тепла. И эта мысль, простая и ясная, была одновременно пугающей до дрожи в коленях и удивительно, невыразимо приятной.