Komorebi

      Комната Сакаи Аки была самой обычной комнатой десятилетнего ребёнка.       Небольшая, уютная, с низким деревянным столиком у окна, заваленным учебниками и цветными карандашами. На полке над кроватью выстроились в ряд мягкие лягушки — зелёные, пятнистые, одна голубая с нашитыми пуговками-глазами. Аки собирала их с шести лет и относилась к каждой с такой серьёзностью, словно это были союзники, а не игрушки. На стене висел детский рисунок — кривое болото и довольная лягушка на кувшинке, подписанная старательным детским почерком: «Это Мару. Он счастливый».       Сейчас в комнате был приглушённый свет, шторы задёрнуты, настольная лампа едва горела. Аки сидела перед маленьким зеркалом на столике, зажав в дрожащих пальцах линзу.       Такую, которая сделала бы её глаза… никакими. Обычными. Как у всех.       Она моргнула — линза упала. Аки подобрала её, снова попыталась. Пальцы не слушались. Глаза и без того щипало от слёз, которые она уже час как пыталась сдержать, и которые всё равно взяли своё.       Эй, гляньте — фиолетовая!       Она что, ведьма?       Странная какая…       Зачем ты пытаешься быть крутой. Уродка!       Пытается выделяться, носит линзы фиолетовые, потому что её никто не любит!       Линза снова упала.       — Аки?       Дверь тихо приоткрылась. Мать — Сакаи Хана, заглянула в комнату и на секунду замерла, считывая картину.       «Пожалуйста, пусть они станут обычными. Просто карими или черными. Хоть какими-нибудь, лишь бы на меня перестали так смотреть», — билось в голове Аки. Каждый раз, когда она видела в зеркале этот глубокий, неестественный фиолетовый блеск, ей хотелось зажмуриться и никогда больше не открывать глаз.       — Аки, что ты делаешь?       Девочка дёрнула плечом — попытка изобразить, что всё в порядке. Не вышло. Хана подошла, опустилась рядом на колени, взяла дочь за руку и вот тогда, девочка наконец сломалась.       Слёзы пошли сами. Тихо, без всхлипов — просто потекли, как будто внутри что-то переполнилось и некуда стало держать.       Хана крепко обняла её, прижала к себе, покачала чуть-чуть, как качают совсем маленьких детей, хотя Аки уже давно считала себя большой.       — Ты особенная, — сказала мать тихо, но без тени сомнения. — Слышишь меня? По-настоящему особенная.       Аки только сильнее уткнулась ей в плечо.       В дверном проёме стоял Сакаи Кэн.       Он не вошёл. Просто смотрел — на жену, на дочь, на рассыпанные по столику линзы и медленно выдохнул.       Его собственные глаза были обычными — тёмно-карими, как у Ханы. Фиолетовый цвет пропустил его поколение, и поколение до него, и ещё одно. Но где-то в старых семейных фотографиях, смотрел на него прадед — маг особого ранга, гордость клана, с теми же глазами, что сейчас прятала его дочь за дешёвыми линзами.       Кэн не понимал этого. Клан Сакаи, не сказать, что не был знаменитым или наоборот. Но он существовал с историей, с кровью, с тем, за что стоит держаться. И видеть, как Аки так старательно пытается вычеркнуть из себя именно ту часть, которой стоило гордиться… Мужчина надеялся, что она перерастёт.       Что однажды посмотрит в зеркало — и не отведёт взгляд.

***

      Это был бесконечный цикл. С каждым годом фиолетовый блеск в её глазах становился всё ярче, словно проклятая энергия внутри Аки росла вопреки её воле, а линзы, которые она покупала на карманные деньги, становились всё плотнее. Теперь её взгляд казался темно-карим, почти черным — обычным, как у родителей. И это была единственная версия себя, которую она могла выносить.       Фиолетовые глаза оставались в зеркале только по ночам — когда линзы уже сняты, свет выключен, и никто не смотрит.

***

      Семья собиралась на Новый год.       Аки сидела в углу с улыбкой, которую давно отточила до автоматизма. Рядом переговаривались взрослые, дети носились где-то в глубине дома.       Двоюродная бабушка Мицуко — маленькая, с цепким взглядом, которому было лет восемьдесят, но не меньше, посмотрела на Аки поверх пиалы с чаем.       — Кэн, — сказала она без предисловий, — почему твоя дочь снова прячет глаза?       За столом чуть притихло.       — Это её выбор, — сказал отец ровно.       — Её выбор, — повторила Мицуко с интонацией, которая ясно давала понять, что она думает об этом выборе. — Хироми в её возрасте уже усмирял духов особого класса. Его глаза были точно такого же цвета.       Аки смотрела в свою пиалу.       Сакаи Хироми. Прадед. Маг особого ранга, чьё имя в клане произносили с той же интонацией, с какой в храмах произносят имена богов. Его портрет висел в доме деда — строгий мужчина с фиолетовыми глазами смотрел куда-то мимо художника, словно видел что-то, недоступное остальным.       Аки его ненавидела. Тихо, стыдливо — но ненавидела.       Потому что именно из-за него она была не такой.       Домой возвращались молча.       Отец вёл машину. Мать смотрела в окно. Аки сидела сзади, прижавшись щекой к холодному стеклу, и считала фонари.       Она думала, что всё обойдётся.       Ошиблась.       Дома Кэн снял пальто, повесил его аккуратно — этот жест, такой контролируемый, почему-то напугал Аки больше, чем если бы он хлопнул дверью.       — Объясни мне, — сказал он, не оборачиваясь.       — Кэн… — начала мать.       — Хана. — Одно слово, тихое. Она замолчала.       Он наконец повернулся. Смотрел на Аки долго, так, словно искал в ней что-то и не находил.       — Тебе шестнадцать лет. Уже не десять. Я думал, ты повзрослеешь и поймёшь. Но ты всё ещё занимаешься этой… — он сделал короткий жест в сторону её лица, — глупостью.       — Это мои глаза, — сказала Аки тихо.       — Это глаза Хироми. Это кровь клана. Это не твоё личное имущество, которым ты распоряжаешься по настроению.        — Кэн, она ещё ребёнок, — сказала Хана мягко, шагнув к нему. — Дети в школе—       — Дети в школе смеются над слабыми, — перебил он резко, и в голосе появился первый настоящий край. — Это не повод становиться слабее. Это повод становиться сильнее. Сакаи не прячутся.       — Я не Сакаи! — вырвалось у Аки. — Я не хочу быть Сакаи! Я не хочу быть перерождением какого-то мёртвого старика, которого никогда не видела!       В комнате стало очень тихо.       Потом Кэн сделал шаг к ней, и Аки инстинктивно отступила.       — Ты глупая девочка, — сказал он с холодным, выверенным разочарованием. — Глупая и неблагодарная. Ты получила дар, которого не заслуживаешь, и тратишь силы на то, чтобы от него избавиться.       — Кэн, хватит! — Хана встала между ними, голос уже не мягкий. — Она твоя дочь, а не—       — Не мешай мне, Хана!       Крик ударил по стенам. Мать вздрогнула. Аки вцепилась пальцами в рукав своей кофты. И что-то внутри неё, что до этого сжималось и терпело — лопнуло.       — Лучше бы у меня были другие родители, — сказала она. — Обычные люди. Которым всё равно, какого цвета у меня глаза.       Кэн смотрел на неё. Что-то прошло по его лицу — слишком быстро, чтобы Аки успела понять что.       — В комнату, — сказал он. — До утра не выходить.       Она лежала на кровати, не раздеваясь.       За стеной продолжался разговор — сначала голоса, потом снова голос отца, потом долгое молчание. Аки смотрела в потолок и пыталась не слушать. Не получалось.       Линзы она так и не сняла. Просто лежала, моргала в темноту тёмно-карими глазами, которые были ненастоящими.       Лучше бы у меня были другие родители.       Слова возвращались. Аки прокручивала их и каждый раз чувствовала, как что-то в груди неприятно сжимается. Не потому что она забрала бы их назад — она до сих пор думала примерно то же самое про отца. Холодный, далёкий, такой, которому клан важнее, чем собственный ребёнок. Такой, который скорее прогонит дочь, чем изменит своим принципам.       Он её не любит. Просто не любит. Это страшно — понять такое про родного человека, Аки давно к этому пришла.       Но мама…       Аки перевернулась на бок и нашарила на подушке мягкое — любимую лягушку, маленькую, потёртую на левой лапке, с чуть съехавшим глазом-пуговкой. Обняла её, прижала к груди.       Мама не заслужила этого.       За стеной снова что-то сказал отец. Мать ответила — тихо, устало.       Девочка закрыла глаза.       Лягушка была тёплой от её рук, просто от того, что она держала её уже несколько минут. Но всё равно это немного помогало.       Аки дышала медленно, стараясь, чтобы дыхание было ровным, пока голоса за стеной постепенно затихали. Сон не шёл. Но она лежала тихо, прижимала лягушку к груди и ждала, когда станет чуть легче.       Как обычно, в конце концов, становилось.

***

      Решение отец объявил за ужином.       Не спросил. Не предложил. Просто сказал и поставил палочки на подставку, давая понять, что тема закрыта.       — Токийский столичный технический магический техникум. Следующий год. Я уже связался с приёмной комиссией.       Хана подняла взгляд от тарелки.       Аки не подняла. Смотрела на рис и считала про себя — один, два, три, — пока не стало можно дышать нормально.       — Ты не спросил меня, — сказала она наконец.       — Нет, — согласился Кэн.       Больше за ужином никто ничего не сказал.

***

      Сестра приехала в субботу.       Сакаи Юи была старше на семь лет — высокая, громкая, с хвостом, который вечно съезжал набок, и с привычкой врываться в комнату без стука, как будто понятие личного пространства к ней не применялось.       — Аки-тян! — она толкнула дверь плечом, потому что руки были заняты: в одной — сумка, в другой — бумажный пакет. — Ты где? Ты вообще живая?       Аки сидела на кровати с учебником на коленях.       — Живая.       — Вид как у лягушки зимой. — Юи плюхнулась рядом, отчего матрас подпрыгнул, и бесцеремонно сунула пакет ей в руки. — Держи. Подарок.       Аки заглянула внутрь.       Наклейки. Целый лист — лягушки всех мастей, блестящие, с глазами-кружочками, одна в маленькой магической шляпе.       Несмотря на всё, уголок рта дёрнулся вверх.       — Ты опять?       — Я всегда, — с достоинством ответила Юи. — Это моё призвание. — Она вытянула ноги, огляделась по сторонам — по полке с лягушками, по рисунку на стене, по учебнику, который Аки так и держала. — Дядя Кэн попросил меня с тобой поговорить.       — Я знаю.       — И ты уже злишься.       — Я не злюсь.       — Ты опять.       Девушка посмотрела на неё с выражением, которое у неё означало не ври мне, я тебя с пелёнок знаю.       Аки закрыла учебник.       — Я просто не хочу туда идти. Это не моё решение. Это никогда не бывает моё решение.       Юи помолчала — что для неё было редкостью. Потом легла спиной на кровать, уставилась в потолок.       — Знаешь, — сказала она, — когда меня туда отправляли, я три дня не разговаривала с мамой. Принципиально. Потом разговорилась, потому что хотела есть, но первые три дня — молчание.       — И что?       — И ничего. Потом привыкла. — Юи повернула голову. — Там не страшно, Аки-тян. Там странно, шумно, иногда хочется всех убить, но не страшно. И там есть люди. Настоящие — не такие, как в обычной школе.       Аки смотрела на лист с наклейками. Лягушка в шляпе смотрела обратно.       — Ты расскажешь мне? — спросила она тихо. — Как там всё устроено?       Юи улыбнулась — широко, как умела только она.       — Да я вообще-то за этим и приехала. — Она резко села, схватила сумку и начала вытаскивать оттуда бумаги, распечатки, какую-то карту с пометками. — Значит, слушай внимательно…       Аки подобрала ноги, устроилась удобнее. И слушала. Не потому что смирилась. Не потому что ей вдруг захотелось в техникум. А потому что это была Юи — и когда Юи говорила, мир казался немного менее враждебным, чем обычно.       За окном темнело. На листе с наклейками лягушка в шляпе продолжала смотреть на Аки с видом существа, которое знает что-то важное, но не торопится рассказывать.       Аки отклеила её и приклеила на угол учебника.       Пусть едет с ней.

***

      Полгода — это много и мало одновременно.       Достаточно, чтобы научиться жить в тишине. Отец и Аки почти не разговаривали, не из принципа, просто слова между ними как-то сами закончились. Утром — кивок. Вечером — кивок. За ужином — звук палочек о фарфор и телевизор вполголоса.       Мама старалась заполнить эту тишину собой. Клала Аки лишнюю порцию, спрашивала про учёбу, иногда просто садилась рядом и молчала. Она не говорила про техникум и про отца. Просто волновалась, неустанно, так, как умеют волноваться только матери.       А волноваться было отчего. Аки с некоторых пор начала чувствовать их по-настоящему. Не так, как раньше, смутное ощущение неправильного. Теперь это были конкретные образы на периферии зрения, холод без источника, запах, который нельзя описать, но невозможно перепутать. Проклятия ходили рядом с людьми, невидимые, и только Аки, выходя на улицу, каждый раз знала — вот оно.       Она никому не говорила. Маме тем более.

***

      Мысль про кладбище пришла в среду, ни с того ни с сего. Аки сидела над учебником и вдруг подумала о нём, Сакаи Хироми. Маг особого ранга с фиолетовыми глазами, чей портрет она всю жизнь старательно избегала взглядом. Могила где-то на Янака — она слышала краем уха, давно, от кого-то из взрослых.       Мысль пришла и не ушла. На следующий день пришла снова. И ещё через день. В пятницу после обеда Аки сказала маме, куда она решила пойти, спросив точное место, купила у метро хризантемы и поехала на Янака.       Она и сама не понимала зачем. Просто надо было.

***

      Кладбище было старым. Аки шла между рядами камней, сверяясь с телефоном. Осенние деревья стояли голые, небо было низким и белёсым, под ногами шуршала жёлтая листва. Где-то далеко каркнула ворона и снова тишина.       Могила Хироми оказалась скромной. Тёмный камень, иероглифы, небольшая каменная чаша для подношений. Аки постояла перед ней, возложила хризантемы, сложила руки.       Помолчала. Потом, чувствуя себя немного глупо, спросила тихо — почти себе:       — Это правда? Что я… что-то от тебя?       Камень молчал. Ветер тронул ветки над головой.       Аки выдохнула.       — Понятно.       Она простояла ещё пару минут. Смотрела на иероглифы его имени и пыталась почувствовать хоть что-нибудь, кроме неловкости. Связь. Узнавание. Что угодно.       Ничего. Просто старый камень и её собственное дыхание в холодном воздухе. А потом она почувствовала другое.       Оно поднималось снизу, из-под земли, из воздуха, отовсюду сразу. Тяжёлое, с привкусом гнили. Аки медленно обернулась.       Между рядами камней, метрах в двадцати, что-то двигалось. Приземистое, с неправильными пропорциями, слишком длинные конечности, голова, посаженная слишком низко, движения рывками, как у сломанной куклы.       Аки прищурилась. Оценила интуитивно. Размер, плотность энергии, характер движения.       Четвёртый уровень, — решила она. — Справлюсь. Это было ошибкой. Она шагнула навстречу, начиная формировать первую пластину.       Проклятие среагировало мгновенно — рванулось вперёд с такой скоростью, что Аки едва успела выставить щит. Пластина встала между ними, проклятие ударило по ней всем телом. Брюнетка устояла, но её повело назад, ноги проскользили по листве.       Сильнее, чем кажется.       Она выпустила пластину серпом — наискось, с расчётом зайти сбоку. Проклятие уклонилось, изогнулось под неестественным углом, пропустило удар мимо — и контратаковало.       Длинная конечность свистнула по воздуху.       Аки нырнула под удар. Почти успела.       Что-то твёрдое и холодное задело плечо, развернуло её, бросило на землю. Она откатилась по листве, вскочила — ладонь уже горела. Посмотрела на рукав: тёмное пятно расходилось по ткани куртки.       Порез. Неглубокий. Терпимо.       Аки сжала зубы и снова подняла руки.       Следующие несколько обменов она держалась — выставляла пластины, уходила перекатом, формировала ловушки из нескольких щитов сразу, заставляя проклятие двигаться туда, куда нужно ей. Один раз острый край разрушенной пластины полоснул тварь по боку, та заскрежетала, дёрнулась.       Получается. Я справляюсь.       Она не заметила, как проклятие перестало нападать в лоб.       Удар пришёл сзади — откуда-то из-за надгробий, словно тварь умела дотягиваться на расстоянии. Аки снесло с ног. Она врезалась спиной в тёмный камень, сползла на землю, в голове зазвенело, перед глазами на секунду потемнело.       Попыталась подняться. Ноги не слушались. Проклятие надвигалось медленно — почти лениво, как будто знало, что торопиться некуда.       От него шёл такой холод, что перехватывало дыхание.       — Кушать, ням-ням.       Тварь открыла то, чем у неё был рот.       Вот и всё, — мелькнуло где-то на краю сознания.       А потом что-то влетело в проклятие сбоку и тварь отшатнулась на несколько метров.       — Живая?!       Юи приземлилась между Аки и проклятием. Мгновенно, боевая стойка, взгляд на сестру, быстрая проверка: жива, в сознании, кровь на плече, и снова на тварь.       На её предплечье уже алела царапина. Значит, тоже зацепило при прыжке. Лицо Юи изменилось.       — Аки, — сказала она тихо, — уходи. Сейчас.       — Это второй уровень, — поняла девочка. Голос получился хрипловатым.       — Уходи, я сказала!       Аки не ушла. Она поднялась, держась за надгробие, и встала чуть сбоку — не на линии атаки, но в зоне видимости. Начала формировать пластины, восстанавливая дыхание.       Юи дралась иначе, чем сестрёнка — резче, экономнее, каждое движение выверено до миллиметра. Она уходила от ударов в последний момент, контратаковала точечно, нащупывала слабые места. Проклятие было мощным, но Юи явно не в первый раз работала с этим уровнем.       — Не лезь! — крикнула она, уворачиваясь от широкого удара. — Ты только отвлекаешь, встань за камни!       Аки сжала кулаки. Встала за камни. Смотрела.       Старшая теснила тварь — медленно, но теснила. Ещё немного. Аки видела момент, когда проклятие чуть замешкалось, и не выдержала, выпустила пластину с фланга, острую, на высокой скорости.       Проклятие обернулось к ней. И в ту же секунду ударило — не по Аки. Юи прыгнула наперерез. Звук был тупым и страшным, как будто что-то сломалось. Сестра упала на колени, согнулась, прижав руку к боку. По губам шла кровь. Она подняла голову, глаза мутные, но злые, очень злые.       — Беги, — выдохнула она. Каждое слово давалось с усилием. — Аки. Я сказала. Беги.       Аки стояла и смотрела на кровь на куртке сестры. На то, как Юи пытается подняться и не может. На проклятие, которое разворачивается обратно к ней. Что-то сломалось внутри.       Не от страха. Конечно, страх был, никуда не делся, но под ним было что-то другое, горячее и острое, как осколок стекла в горле. Годами скопившееся: насмешки в школе, холодный взгляд отца, линзы каждое утро, имя Хироми, которое она ненавидела — всё это поднялось разом, и Аки перестала думать.       Она шагнула вперёд.       — Аки, нет, — начала Юи.       Пластина пошла первой — широкая, во весь рост, прямо в тварь. Проклятие снесло её в сторону, но девочка уже формировала вторую, третью, четвёртую, быстрее, чем когда-либо, с другим давлением, с другим углом. Пластины шли веером, перекрывая пространство, загоняя тварь между надгробиями.       Проклятие ударило в ответ — Аки получила удар в грудь, отлетела на шаг, устояла.

Устояла.

      Юи смотрела на сестру — и вдруг замерла. Линзы на глазах Аки светились.       Не ярко, едва заметно сначала, но с каждой секундой сильнее. Сквозь тёмно-карий искусственный цвет проступало что-то другое, фиолетовое, как будто живое. Линзы не справлялись. Что-то прорывалось сквозь них изнутри, против всякой логики, и это что-то горело фиолетовым в темноте кладбища.       Последняя пластина пошла снизу вверх, раскрылась внутри проклятия, как раскрывается ладонь. И рассыпалась.       Тысячи острых осколков проклятой энергии — изнутри.       Тварь не успела издать звука.       Тишина упала резко, как обрывается звук. Только листва шуршала под ногами, и где-то далеко снова каркнула ворона.       Аки стояла посреди кладбища, тяжело дыша. Руки дрожали. Фиолетовое свечение угасало, пока линзы снова не стали просто линзами.       Она посмотрела на свои ладони.       — Аки-тян.       Голос Юи — тихий, странный. Аки обернулась.       Сестра сидела на земле, прижимая руку к боку, и смотрела на неё с выражением, которого Аки у неё никогда не видела.       Домой они шли медленно — Юи опиралась на плечо Аки, Аки старалась двигаться ровно и не показывать, что плечо всё ещё горит.       — Ты что вообще там делала? — спросила Аки наконец.       — У нас была встреча, — сказала Юи. — Сегодня. Ты забыла, я позвонила твоей маме, она сказала, куда ты пошла. Я просто пошла следом.       Аки помолчала.       — Если бы не я, — сказала она, — ничего этого не было бы.       — Аки.       — Я была обузой. Я неправильно оценила уровень, полезла, отвлекла тебя, и ты получила удар из-за меня. Если бы ты не прыгнула—       — Аки-тян, — перебила Юи. — Замолчи на секунду.       Девочка замолчала.       Юи остановилась, развернула сестру к себе и посмотрела на неё. Серьёзно. Без привычной лёгкости.       — Ты убила проклятие второго уровня, — сказала она. — Одна. В первый раз.       — Я почти дала ему себя сожрать до этого.       — Да. И всё равно убила. — Юи чуть сжала её плечи. — Ты спасла нас обеих, слышишь? Не я тебя. Ты — нас.       Аки смотрела в сторону.       — И ещё кое-что, — добавила Юи тише. Голос стал другим. — Я видела твои глаза там. Когда ты… когда всё началось.       Девочка не ответила.       — Они светились, Аки-тян. Сквозь линзы. Ты сильнее, чем ты думаешь. Намного сильнее. И я думаю… — она запнулась, подбирая слова, — я думаю, ты уже знаешь, что это значит.       Ветер прошёл по улице, поднял листву у ног.       Аки ничего не ответила.

***

      Мама плакала с самого утра.       Глаза были красными уже за завтраком, и она всё время находила причину подойти к дочери: поправить воротник, проверить, хорошо ли застёгнута сумка, убедиться, что Аки взяла тёплую кофту. Аки терпела молча и не отстранялась — только один раз накрыла мамину руку своей и сжала.       Отец вышел из кабинета, когда такси уже стояло у ворот. Остановился в дверях. Посмотрел на Аки. Потом кивнул. Дочка кивнула в ответ.       Больше ничего сказано не было.       Прощание растянулось на полчаса.       Мама обнимала брюнетку у порога, потом в коридоре, потом снова у порога — каждый раз находя повод не отпускать.       — Ты будешь звонить, — говорила она, прижимая девочку к себе. — Каждый день. Нет — через день. Нет, лучше каждый—       — Мама.       — Я положила тебе в сумку онигири. И термос. Там зелёный чай, ты любишь зелёный—       — Мама, я знаю.       — И если что-то случится, сразу—       — Хана-сан, — мягко вмешалась Юи, — она в двух часах езды, не в другой стране.       Мама не отреагировала. Просто крепче обняла дочку.       Аки уткнулась носом ей в плечо и закрыла глаза на секунду. Вдохнула знакомый запах — мамины духи, лаванда и что-то тёплое. Запомнила.       Потом Юи решительно взяла её за плечи и начала мягко, но настойчиво отцеплять от матери.       — Всё, всё, отпускаем. Она моя, теперь я за неё отвечаю. Хана-сан, не плачьте, у вас тушь потечёт—       — Юи!       — Аки, вперёд, пока я держу.       Аки пошла к выходу. Оглянулась один раз у двери — мама стояла посреди коридора и махала рукой, и глаза у неё были совсем красными, и Аки почувствовала что-то острое в груди.       Потом Юи взяла её под локоть и мягко потащила к такси.

***

      Техникум открывался постепенно — сначала ворота тории, старые, деревянные, потемневшие от времени и дождей. Аки прошла под ними и невольно замедлила шаг. За воротами начинался другой мир.       Дорожка поднималась вверх по склону — мощёная, с выщербленными за десятилетия камнями, по обе стороны стиснутая высокими деревьями. Осень уже тронула их — красное, жёлтое, местами ещё зелёное и листья лежали на камнях плотным ковром, никем не убранным, словно так и задумано. Между деревьями стояли каменные фонари, мшистые, полузаросшие. Кое-где у тропинки — небольшие святыни, у которых кто-то явно бывал недавно: свежие монеты, выцветшая лента.       Здания открылись не сразу.       Сначала — боковая пристройка за деревьями, крытая тёмной черепицей. Потом, когда дорожка вывела на открытое место, главный корпус. Традиционный японский стиль, тяжёлые изогнутые кровли, широкие деревянные веранды. Под видом обычный буддийский храм: статуи божеств у входа, потемневшие от времени и непогоды, несколько ворот тории разной высоты, разбросанных по территории без видимой системы. Но Аки чувствовала, сквозь всю эту обычность, что-то, как фон, который нельзя отключить. Барьер. Невидимый, но ощутимый — как давление в ушах на высоте.       Мастер Тенген, — вспомнила она слова Юи. — Живёт где-то здесь. Внизу. Кампус был просторным — несколько корпусов, соединённых крытыми переходами, тренировочная площадка за главным зданием, и везде деревья, деревья, деревья — будто техникум намеренно строили так, чтобы его не было видно даже с воздуха.       — Ну? — Юи встала рядом, скрестила руки. — Что скажешь?       Аки помолчала.       — Большой, — сказала она наконец.       — Блестящий отзыв. — Юи подтолкнула её локтем. — Пойдём, покажу, где что.       Они шли по территории, и Юи говорила привычно, с интонацией экскурсовода, который провёл этот маршрут уже много раз:       — Главный корпус — занятия, библиотека, кабинет директора, туда без нужды не заходи. Левый флигель — общежитие, твоя комната там. Тренировочная площадка за главным зданием — там будешь проводить половину жизни, привыкай. Столовая — вот там, видишь крышу? Еда средняя, но повар делает хороший мисо-суп по утрам.       Аки слушала и смотрела по сторонам.       Место было… тихим. Не пустым — кое-где мелькали фигуры, доносились голоса издалека, но со своей особенной тишиной, которая бывает только там, где привыкли к чему-то серьёзному. Ни суеты, ни школьного шума.       — И последнее, — добавила Юи, останавливаясь у развилки дорожек, — Гробницы Звезды где-то под нами. Мастер Тенген поддерживает барьер отсюда. Ты это уже чувствуешь?       — Да, — сказала девочка.       — Хорошо. — Юи кивнула. — Значит, всё в порядке с твоим восприятием. — Пауза. — Как ты?       Аки подумала.       В груди было странно — не страшно, не радостно, а так, как бывает на пороге чего-то, у чего пока нет названия.       — Нормально, — сказала она.       Юи смотрела на неё секунду — с тем же выражением, что на кладбище, когда фиолетовый свет угасал в линзах.       Потом улыбнулась — широко, как умела только она.       — Ну и ладно. — Она подхватила сумку Аки с земли и перебросила через плечо. — Пойдём покажу твою комнату.       Аки пошла следом.       Ворота тории остались за спиной.

***

      Комната оказалась больше, чем Аки ожидала.       Просторная — явно рассчитанная на двоих, но занятая одной. Две кровати, два стола у противоположных стен, широкое окно, выходящее на деревья. Вторая половина комнаты пустовала нетронутая, с голым матрасом и пустой полкой, и от этой пустоты комната казалась ещё больше. Она поставила сумку у ближней кровати и огляделась.       Юи пробыла ещё час — помогла разобрать вещи, показала, где душевые, где можно взять постельное, строго запретила забывать про мисо-суп по утрам, а потом уехала, пообещав звонить.       Аки проводила её до ворот тории и вернулась в комнату, посидела на кровати минут десять.       Достала из сумки маленькую лягушку — потёртую, с чуть съехавшим глазом и поставила на полку у окна.       Стало немного лучше.

***

      Вечером она решила выйти осмотреться. Сидеть в четырёх стенах было невыносимо, а территорию надо знать. Так она себе объяснила. Надела куртку, убедилась, что линзы на месте, и вышла. Кампус в сумерках был другим, фонари вдоль дорожек давали жёлтый неяркий свет. Листья шуршали под ногами. Барьер ощущался так же ровно, как днём — фоновый гул, к которому уже начинаешь привыкать.       Аки шла по дорожке вдоль главного корпуса, заложив руки в карманы.       Голоса она услышала раньше, чем увидела их. Двое. У деревянной веранды главного корпуса — один сидел на перилах, болтая ногой, второй стоял рядом, прислонившись к столбу. Оба в форме техникума.       Аки задумалась, мысли болтались в голове, Юи говорила, кажется — второй курс. Успела заметить тёмные волосы одного, белые — другого.       И сразу свернула. Шаг в сторону, за угол корпуса, пока не заметили. Они разговаривали, смеялись о чём-то — явно своём. Встревать в это с первого дня, незнакомкой, которую никто не звал…       Почти получилось.       — Эй.       Аки остановилась.       — Эй, ты же новенькая?       Голос был ленивым и одновременно таким, что его сложно было проигнорировать — не громким, просто поставленным так, что он как будто заполнял пространство сам по себе. Она обернулась.       Белые волосы. Высокий. Руки в карманах — он уже спрыгнул с перил и стоял, чуть наклонив голову, с улыбкой, которая говорила, что он прекрасно понял, что она пыталась сделать.       — Ты куда?       Аки почувствовала, как уши стали чуть теплее. Поправила лямку куртки и сказала, глядя чуть в сторону от него:       — Извините. Я не хотела мешать — вы разговаривали, я просто…       Она замолчала на полуслове.       Годжо смотрел на девушку — и улыбка у него стала чуть шире.       — Мешать? — повторил он таким тоном, словно это слово было ему в новинку. — Мы просто стоим. Здесь вообще-то можно ходить.       — Я знаю, что можно, — сказала Аки чуть тише, чем хотела.       — Тогда зачем сворачивать?       Она не ответила. Ответ был очевидным, и от этого стало ещё более неловко.       Темноволосый у столба наблюдал за происходящим с выражением спокойного, но живого интереса. Это было почти хуже, чем если бы смеялся.       — Сатору Годжо, — сказал беловолосый и кивнул в сторону товарища. — Это Сугуру Гето. Теперь ты нас знаешь, мешать незнакомцам больше не придётся.       Аки посмотрела на него секунду.       — Сакаи Аки, — сказала она.       — Сакаи… — Гето чуть выпрямился у столба. Нахмурился, пытаясь вспомнить что-то явно далекое. — Я где-то слышал эту фамилию. Или читал… — Пауза. — Там что-то про деда, кажется. Маг особого ранга?       — Прапрадеда, — сказала Аки. Получилось острее, чем девушка хотела. Нотка раздражения проскользнула сама, тот рефлекс, который за годы выработался на Хироми, Хироми, Хироми — и она тут же услышала себя со стороны.       Осеклась.       Годжо и Гето смотрели на неё вопросительно. Оба молчали, давая ей пространство.       Аки выдохнула почти беззвучно.       — Извините, — сказала она ровнее. — Сакаи Хироми был моим прапрадедом.       — Понятно, — сказал Гето без лишних интонаций. — Значит, читал про прапрадеда. Серьёзной фигурой был.       Аки не ответила.       Годжо всё так же стоял с руками в карманах и смотрел на неё — и несмотря на тёмные очки, даже в сумерках, она почему-то чувствовала этот взгляд. Внимательный. Совсем не такой ленивый, каким казался голос.       — Ты ведь сегодня приехала? — спросил он.       — Да.       — И уже гуляешь. — Сатору кивнул, как будто это было правильным ответом. — Хорошо. Сидеть в комнате в первый день — плохая примета.       — Ты сам придумал?       — Только что. — Ни секунды паузы. — Но звучит убедительно, правда?       Гето негромко хмыкнул.       Аки посмотрела на Годжо, потом на Гето, потом снова на Годжо. Она всё ещё хотела уйти. Часть её по-прежнему просчитывала маршрут — вежливо и без грубости — обратно в комнату, к лягушке на полке и привычной тишине.       Повисла пауза.       Годжо всё так же стоял с руками в карманах. Гето вернулся к своему столбу, но взгляда не отвёл. Аки стояла между ними и думала, что надо было сворачивать раньше — ещё до того, как он её окликнул.       — Холодно, — сказал Годжо вдруг и огляделся по сторонам с таким видом, словно только что это обнаружил. — Пойдём внутрь. Там в холле есть автомат с чаем.       — Я… — Аки помолчала секунду. — Нет, спасибо.       Сатору повернулся к ней.       — Нет?       — Я устала, — сказала она. — Дорога, вещи… И вы, наверное, разговаривали о чём-то своём, я не хочу мешать.       — Мы ни о чём особенном не разговаривали, — сказал беловолосый.       — Всё равно, — пробубнила Аки мягко. — Спасибо за компанию.       Он смотрел на неё секунду, удивленный отказу и искренне пытался понять, как это работает.       — Один стакан чая, — сказал парень. — Пять минут.       — Годжо-сан.       — Сатору, — поправил он автоматически.       Аки моргнула.       — Годжо-сан, — повторила она ровно, — спокойной ночи. Девушка кивнула ему, потом Гето — коротко, вежливо, развернулась и пошла по дорожке обратно к общежитию.       Спиной Аки чувствовала взгляд — почти физически, как тепло.

***

      Коридор общежития встретил её тишиной и скрипом деревянного пола под ногами. Аки зашла в комнату, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной.       Сакаи провела ладонью по лицу.       Спокойной ночи, — сказала она себе. Как будто поставила точку.       Но что-то зацепилось — мелкое, необъяснимое. Интонация, с которой он сказал нет? — искренне удивлённо, без насмешки.       Аки легла на кровать, уставилась в потолок.       Ты мешала бы, — сказала она себе. — Они знают друг друга, а ты первый день. Это было правильное решение.       Правильное решение почему-то сидело в груди маленьким неловким комком.       Девушка закрыла глаза.       За окном шумели деревья, как дыхание или колыбельная, что заставляет тебя провалиться в сон за пару секунд.

***

      Стук в дверь был коротким. Аки открыла глаза. За окном было серое утро — деревья в тумане, небо низкое, без солнца. Она не сразу вспомнила, где находится, лишь через несколько секунд. Посмотрела на полку — лягушка на месте.       Стук повторился.       — Минуту, — сказала она, садясь.       Линзы. Умыться. Волосы в пучок. Она двигалась механически, ещё не до конца проснувшись, и открыла дверь ровно через минуту.       За дверью стоял мужчина. Высокий, с короткой стрижкой — прямые выбритые линии по кругу. Возраст угадывался с трудом.       Аки автоматически выпрямилась.       Учитель, — поняла она раньше, чем он открыл рот. Что-то в том, как он стоял — спокойно, без лишних движений, с полным ощущением собственного места в пространстве.       — Сакаи Аки, — сказал он и это явно не был вопрос.       — Да.       — Яга Масамичи. Твой наставник, — сказал Яга ровно, без интонации, которая приглашала бы к дальнейшему обсуждению. — Хочу добавить от себя, не забывай, что ранг не всегда определяется каким-либо стажем, а также потенциалом и силой проклятой энергии. Твои показатели говорят сами за себя.       Аки вопросительно посмотрела на наставника.       — Линзы скрывают только цвет, — тихо добавил он. — Не то, что за ним.              Она почувствовала, как уши стали теплее.       Яга уже разворачивался.       — Идём.

***

      Она шла за ним по коридорам техникума и слушала. Яга говорил без лишних пауз.              — Сейчас ты единственный поступивший первокурсник, — сказал он, не оборачиваясь. — Проводить занятия для одного студента отдельно нецелесообразно. Поэтому временно будешь заниматься со второкурсниками.       — Со второкурсниками, — повторила она.       — Да. Их трое — Годжо Сатору, Гето Сугуру и Иэйри Сёко.       — Понятно, — сказала брюнетка тихо.       — Теоретическая база у тебя есть, — продолжил Яга. — Практика покажет остальное. Программа та же, что у второкурсников. Отставать не рекомендую.       — Я постараюсь.       — Не старайся. Делай.       Аки замолчала.       Яга покосился на неё и ничего не добавил. Они шли дальше по деревянному коридору, мимо закрытых дверей и высоких окон, за которыми туман всё ещё не рассеялся.       Сакаи смотрела в его спину и думала, что этот человек говорит ровно столько, сколько нужно — ни словом больше. И что это, как ни странно, успокаивало. По крайней мере, она знала, чего ждать от его слов. Чего нельзя было сказать про всё остальное впереди.

***

      Класс оказался небольшим. Деревянные столы, высокие окна, доска с несколькими иероглифами и мелом. За окном туман всё ещё висел между деревьями, размывая контуры. Яга открыл дверь и шагнул в сторону, пропуская Аки вперёд.       Она вошла.       Годжо сидел на столе — не за столом, а именно на нём, боком, закинув одну ногу на скамью. Очки на месте, форма чуть расстёгнута у ворота. При виде Аки он не удивился — просто чуть приподнял бровь и улыбнулся тем же образом, что вчера вечером. Узнал.       Гето сидел правильно — за столом, прямо, с тетрадью перед собой. Посмотрел на Аки спокойно и коротко кивнул.       Третья — девушка у окна. Волосы короткие, тёмные, чуть растрёпанные — не от небрежности, а от полного безразличия к тому, как они выглядят. Тёмный пиджак с высоким воротом, взгляд живой, но абсолютно невозмутимый. Она смотрела на Аки без интереса и без недружелюбия, просто смотрела, как смотрят на новый предмет интерьера: появился и появился.       Иэйри Сёко, — поняла Аки.       — Это Сакаи Аки, — сказал Яга от двери. — Первый курс. Временно будет заниматься с вами. Вопросы есть?       — Почему временно? — спросил Годжо.       — Потому что, — сказал Яга. — Садись, Сакаи.       Аки огляделась. Свободных мест было достаточно, класс явно рассчитан на больше людей, чем в нём сидело. Она выбрала стол у среднего ряда и села, положила тетрадь перед собой. Яга сразу начал говорить.       Сёко подпёрла щеку рукой и негромко сказала — ни к кому конкретно, просто в воздух:       — Интересно, сколько продержится.       — Сёко, — сказал Яга.       — Я ничего, — отозвалась она безмятежно.

***

      Сенсей говорил около сорока минут. Аки слушала и писала, только главное, короткими фразами. Материал был незнакомым в деталях, но не в основе — Юи многое объясняла, и теперь это помогало. Она успевала.       Годжо не писал ничего. Сидел слишком расслабленно для класса и смотрел на окружающих так, будто он тут вежливо присутствует.       Сёко сидела вполоборота к окну и смотрела на деревья, словно именно там происходило что-то более интересное. Когда Яга задал вопрос, она ответила не поворачиваясь. Яга не прокомментировал.       В какой-то момент Аки почувствовала взгляд. Подняла глаза, Годжо смотрел на неё. Не изучающе, не оценивающе. С лёгким интересом.       Девушка опустила взгляд обратно в тетрадь. Щёки стали чуть теплее. Она написала следующую фразу тщательнее, чем нужно.       После теории Яга закрыл записи.       — Практика во второй половине дня, — сказал он. — Тренировочная площадка, после обеда. Сакаи, ты тоже.       — Да, — сказала она.       Яга вышел. Аки собрала тетрадь, застегнула сумку и пошла к двери: думая про обед, про практику, про то, как не опозориться перед второкурсниками. Телефон остался лежать на столе.       Она поняла это только в коридоре, уже на полпути, когда полезла в сумку и нашарила пустое место там, где должно была быть вещь.       Девушка остановилась. Развернулась. Почти побежала обратно и толкнула дверь класса.       Годжо был внутри. Один.       Сидел на её столе, держал телефон в руках и с совершенно невозмутимым видом изучал чехол, на котором была вышита маленькая зелёная лягушка.       Аки застыла в дверях.       — Это моё, — сказала она.       — Вижу, — проговорил Сатору. — Лягушка твоя?       — Чехол мой.       — А лягушка на чехле?       Сакаи начинала чувствовать усталость.       — Тоже моя, — сказала она ровно.       — Понятно. — Он протянул телефон, но когда девушка потянулась взять, то не отпустил сразу. — Они у тебя везде?       — Что?       — Лягушки. Вчера тебя привезли, я видел сумку с лягушкой на брелке. Сейчас чехол. В комнате тоже есть?       Аки забрала телефон.       — Спасибо, — сказала она сухо.       — Есть, — заключил Годжо с удовлетворением, ответив сам на свой вопрос. Спрыгнул со стола, сунул руки в карманы. — В столовую пойдешь?       Аки убрала телефон в сумку и посмотрела на него.       — Ты ждал, чтобы спросить про лягушек?       — Я ждал, чтобы отдать телефон, — сказал он. — Про лягушек — это уже бонус.              Сакаи не стала ничего говорить, понимая глупость их диалога.       — Пойдём, — сказала она наконец, разворачиваясь к двери.       Годжо пошёл следом с таким видом, словно именно так всё и планировалось с самого начала, довольный собой. В коридоре их ждали Гето и Сёко. Иэйри покосилась на Годжо, потом на Аки.       — Долго, — сказала она.       — Обсуждали важное, — сообщил Сатору.       — Лягушек, — уточнила Аки прежде, чем успела остановить себя.       Сёко посмотрела на неё секунду и в глазах у неё что-то мелькнуло, похожее на одобрение.       — Столовая, — сказала она просто и пошла вперёд.              Аки шла следом и думала, что день только начался, а она уже дважды покраснела, один раз забыла телефон и зачем-то сама сказала про лягушек.

Отличное начало.