Между магией, монтажом и реальностью

      За неделю до премьеры…       Если бы кто-нибудь спросил меня, какая часть работы над фильмом ненавистна мне больше всего, я бы не задумываясь ответил: интервью.       Съёмки могут длиться месяцами. Ты встаёшь рано утром дабы повторить или на ходу выучить текст, мёрзнешь под дождём, потому что такова сцена в фильме, или просто неудачная погода, однако откладывать нельзя. Жариться под софитами тоже не лучше, но как говориться: лучше погреться, чем мёрзнуть.       Приходиться ругаться с коллегами. Ну или просто иметь с ними небольшие недомолвки, как было с нами — со мной и с Дэном — все съёмки этого проекта. С кем-то ты миришься, с кем-то так и остаёшься врагом. Самое идеальное, когда всё-таки удаётся наладить контакт.       Получаешь синяки, недосыпаешь, но при этом занимаешься тем, что любишь — играешь и каждый раз развиваешь свой талант, переживая новые сцены.       Именно это и стало одним из ключей, по которым я решил стать актёром: не только ссора с родителями так повлияла на меня. Скорее талант примерять разные маски и не потерять самого себя за ними.       А потом наступает этап интервью. Это даже не журналисты, что тычут тебе десятки микрофонов в лицо вместе с камерами. Простые фанаты актёров, желающие узнать подробности работы, и заглянуть за кулисье фильма, заранее оценив, а стоит ли вообще тратиться на его просмотр в кино?       Все задают одни и те же вопросы. Иногда сотни. Как проходили съёмки? Сложно ли было вжиться в роль? Похожи ли вы на своего героя? Что можете сказать фанатам? Были ли какие-то романтичные связи с кем-то из коллег? И другого рода личные вопросы, о которых говорить… не то, что друзьям не хочется, а совершенно незнакомым людям, чьи имена я знать не знаю!       И так по кругу. Всегда, даже если ты ответил на этот вопрос, надуться товарищи, пожелавшие задать точно такой же вопрос, только переформулировав его прежде. Конечно же, вопросы озвучиваются прежде, чем прозвучит ответ на него, а это признак того, что ты выделяешься — твой вопрос прозвучал, его выбрали для ответа, значит ты крутой.       Многие же просто не знают, что из-за завала работы на площадке никому нет дела до отбора вопросов заранее. Тут, во время интервью, как на съёмках: стараешься попасть с первого дубля, чтобы снять как можно больше материала.       Мы со Скарлетт сидели на высоких креслах в одном из павильонов студии. За нашими спинами висел огромный баннер фильма. Перед нами стояли камеры, прожекторы и человек пять из съёмочной группы, следивших за процессом.       Сегодня была простая имитация, чтобы подготовить нас к реальному интервью, с которым мы столкнёмся на премьере. Вопросы, прозвучавшие ранее от «ведущей» Кристины Литт, что проявила инициативу присутствия сегодня и сейчас, заставляли нас больше смеяться, чем относиться к этому делу серьёзно.       Где-то даже случалось так, что мы забывали основной вопрос, и переходили на совершенно иную тему. Профессионалов своего дела это, кажется, немного раздражало, но как минимум мне было всё равно.       — Итак, последний вопрос на сегодня, — улыбнулась ведущая. — Лукас, ходит очень интересный слушок. Будто вы во время съёмок одной из сцен получили травму. Насколько тяжело было продолжать работу?       Я мысленно застонал.       Эта тема преследовала меня уже несколько месяцев, никак не желая отпускать. Я всё пытался забыть о произошедшем, жить дальше, но… Скарлетт была права — так просто избавиться от чувства, что реальный случай из твоей жизни попадёт в фильм. И даже не в документалку обо мне, как о личности, а просто для улучшения сюжета.       Но контракт на это был подписан. Я согласился с условием, что не посмею подавать в суд или как-то обвинять студию в несоблюдении компетенции и этики. Ничего сделать теперь, спустя семь месяцев, я точно не мог — стоило подумать об этом после недомолвки со Скарлетт, которая, в добавок, посеяла небольшой раздор в наши с девушкой отношения.       — Вряд ли такой вопрос будет, — решил уклониться от ответа я.       — Ты должен понимать, что так или иначе, но информация может выйти за пределы студии, — отрицательно покачала головой Кристина, давая понять, что всё может быть, и надо быть готовым ко всему.       Выбора не было, пришлось отвечать на вопрос:       — Смотря что считать тяжёлым, — медленно начал я. — Боль? Да, она была. Ограничения? Безусловно. Однако сам процесс оказался намного проще, чем многие думают.       Скарлетт, сидевшая рядом, негромко фыркнула, из-за чего я недовольно покосился на неё.       — Что? — немного с раздражением поинтересовался я, прекрасно зная, что сейчас может произойти.       — Врёшь, да не краснеешь, Лукас, вот что! — просто заявила она, прожигая меня взглядом.       — Я не вру.       — Лукас, ты продолжал съёмки со сломанной ногой.       — Не со сломанной.       — С трещиной.       — Это большая разница! — в подтверждение о таком «важном» моменте, поднимаю вверх указательный палец.       — Для нормальных людей — нет.       Сценаристка тихо рассмеялась, и за это теперь ей пришлось столкнуться с моим гневом, благо пока полностью не разожжённым.       — Похоже, у вас разные взгляды на ситуацию.       — Ещё какие разные, — пробормотала Скарлетт.       — Кристина, давайте лишний раз без комментариев, ладно? Инсценировка инсценировкой, но такое больше раздражает, нежели готовит к реальности!       Мисс Литт подняла руки в капитуляционном жесте, мол, больше так не будет, после чего я вновь перевёл всё своё внимание на Риверс.       Она выглядела безупречно, как и всегда. Волосы аккуратно уложены, макияж идеален, на лице улыбка. Однако я слишком хорошо её знал, чтобы не заметить раздражение.       Тема всё ещё задевала её. Она беспокоилась, каждый день спрашивая во время съёмок о моём самочувствии, особенно в первые дни после выписки.       Меня это задевало тоже. Больше походило на то, что девушка мне не верит, не доверяет, и это ранило сильнее всего.       — После такого вас могут попросить рассказать о случившимся, — констатировал факт кто-то из тех, кто сейчас стоял возле камер.       — Ничего интересного, — пожал плечами я.       — Лукас.       — Что? В конце концов, это личное! Я хоть что-то от прессы могу скрыть? Не раскрывать им свою боль, которую оставить только при себе?       — Так уж вышло, что сейчас вы оба сами завели разговор в такое русло. Подумайте, как будете выкручиваться в такой ситуации. Решите продолжить — пожалуйста! Ваше полное право, против не будем, — резюмировала Кристина.       На мгновение на площадке повисло молчание, что уж жутко давило. А ещё этот прожигающий взгляд глаз, от которых так не хотелось этого видеть.       Мы со Скарлетт столкнулись взглядом. Я посмотрел ей прямо в душу, просто чтобы молча попросить остановить это. Видимо, недоадвокат решил сменить специальность на психолога и облегчить мою душу. Разговоры же всегда в этом помогают!       — Ты упал с лошади, — первая начала она.       — Бывает, — просто отмахнулся я.       — На полном скаку. — Не отставала Риверс.       — Бывает, — всё также равнодушно ответил я.       — Перестань!       Я невольно усмехнулся. Всегда любил такую тактику ведения переговоров. Но решил всё же поддаться на провокации девушки. Совсем чуть-чуть. Просто чтобы не ранить ещё сильнее.       — Хорошо. Да, я действительно упал во время съёмок сцены со скачками. Неудачно приземлился и получил травму.       — После чего должен был отправиться домой и восстанавливаться, — вставила Скарлетт.       — После чего решил остаться, — поправил я её.       — После чего все вокруг решили, что ты сошёл с ума, — продолжала гнуть свою линию Риверс.       — Не все.       — Все!       — Кроме меня.       — По-моему, именно это и должно пугать, разве нет?       — Отчего же?       — Глядишь, и совсем скоро ты окончательно обезумеешь! Кто знает, что ещё ты решишь выкинуть?       За кадром кто-то засмеялся. Я же покачал головой. Ну вот как она не могла понять, что я просто обязан был поступить так?! Ведь она сама не раз говорила мне: нужно думать об остальных, об окружающих тебя. Что сделал я? Правильно: послушался её. Довольна ли она? Снова нет.       —Если бы мы остановили производство, это ударило бы по графику. Более того, по финансам! Зарплата была бы меньше у каждого, в связи с тем, что студии пришлось бы экономить и тратиться на технику.       — И по твоему здоровью, что намного важнее, — напомнила Скарлетт.       — Врачи разрешили работать, — заметил я.       Это была правда. Мой лечащий врач выдал справку, где говорилось: работать можно, лишь с одним условием. Именно его и поспешила напомнить Риверс:       — Ограниченно.       — Но разрешили!       Она тяжело вздохнула и посмотрела куда-то в сторону.       — Иногда мне кажется, что ты вообще не понимаешь значение слова «осторожность».       — Понимаю.       — Нет.       — Понимаю, — упорно настаивал я, еле сдерживая себя, дабы не сорваться на девушку.       — Тогда почему ты отказался от дублёра?       — Потому что это моя работа. И был полностью уверен в своих силах. Не моя вина, что кролику нужно было перебежать в тот момент дорогу. Так всё складывалось никак лучше!       — Именно поэтому актёры перестраховываются и доверяют часть свое работы другим!       — А разница? Упади дублёр или каскадёр с лошади, что бы изменилось? Всё равно был бы раненый человек.       — Уж он-то бы точно понял, что нужно взять больничный до полного постановления! И только потом продолжил бы играть!       На секунду между нами повисла тишина. Я видел, как все переводят взгляд с меня на Скарлетт и обратно. Видел, как напряглись люди за камерами. Видел, как сама Риверс сжала пальцы на подлокотнике кресла.       На последних словах в её голосе уже стояли слёзы, кои она старалась никому не показывать, опустив взгляд в пол. Именно поэтому я сразу понял: сейчас она говорит уже не для интервью. Не для журналистов. Для меня. Как тогда, несколько месяцев назад после падения и операции в больнице.       — Всё закончилось хорошо, — ответил я успокаивающе, протянув к ней свою руку, и аккуратно погладив тыльную сторону её ладони, как бы говоря: прости меня за эту сцену.       — Закончилось. — В тон мне ответила Скарлетт.       — Значит, спорить бессмысленно.       — Вот именно поэтому с тобой невозможно разговаривать!       Я открыл рот, собираясь в очередной раз дать ответку, однако в этот момент сбоку послышался знакомый голос:       — Интервью окончено.       Все одновременно повернули головы. В дверях павильона стоял Сэмюэль Мейер. Выглядел он так, будто собирался кого-нибудь убить, и, почему-то, мне сразу показалось, что этим кем-то сегодня окажусь именно я.       — Лукас, на пару слов.       Стоило мне услышать голос режиссёра за спиной, как внутри неприятно кольнуло. Не потому, что я боялся его, нет. За время работы мы успели достаточно хорошо узнать друг друга. Скорее наоборот — именно поэтому мне и стало не по себе.       За последние месяцы я научился — да и Скарлетт помогла полностью разобраться и подтвердить догадки — различать десятки оттенков его настроения.       Когда он был доволен — говорил быстро, чётко, по делу. Когда злился — начинал активно жестикулировать. Когда нервничал — постоянно что-то поправлял: то брюки одёрнет, то рубашку, то ещё что-то.       А сейчас Мейер выглядел так, будто уже несколько часов пытался решить проблему, которая никак не желала решаться. Ни сама, ни с его помощью. И мне очень не нравилось ощущение, что этой проблемой являюсь именно я, иначе зачем из всех здесь присутствующих ему потребовался только я?       Даже не Скарлетт, которую он знал дольше, и которая могла быстрее разрешить что-то, чем кто-либо другой.       Видимо, дело было личное.       Скарлетт, всё также сидя рядом, закинув ногу на ногу, взяла в руки бутылку воды, что до всего этого момента стояла где-то возле стула.       — Если он говорит «на пару слов», значит всё плохо, — заметила она.       — Спасибо за поддержку.       — Всегда пожалуйста, — кинула она, наконец отпив немного воды.       — Боюсь, это может затянуться.       — Тогда я с удовольствием выпью ещё кофе за счёт студии! — словно ребёнок воскликнула Скарлетт, явно немного повеселев.       Кофе здесь действительно был отменным. Даже домашнее кафе, в которое водила меня Риверс, не сравниться с его приготовлением. Это было немного странно, учитывая, что находились мы в простом павильоне.       Видимо, людям приходиться работать здесь ещё и целые ночи, а, чтобы оставаться работоспособным и не уснуть, приходиться пить много бодрящего напитка. Пить простую бурду — не вариант, вот и научились искусству готовки этого поила.       — Тебе лучше обойтись без кофе, Скарлетт, поверь, — сказал я, поднимаясь со своего места.       — Я же пью латте, а не капучино или эспрессо! Он намного слабее, и я как была сонная пару часов назад, такой и осталась. В том плане, что меня разбудило всё, кроме него. Надо пользоваться моментом, пока есть такая возможность!       Я на это заявление просто покачал головой и поспешил за режиссёром.       Мейер уже направился к выходу из павильона. Никаких объяснений, никаких подробностей, только короткое:       — Идём., — своим уставшим голосом. Будто вообще не рад, что взялся за этот фильм.       Ничего другого, как просто следовать за ним, у меня не оставалось.       Некоторое время мы шли молча, и лишь обстановка вокруг нас не давала погрузиться в полную тишину.       Вокруг кипела привычная студийная жизнь: кто-то таскал декорации, операторы толкали тележки с оборудованием. Кто-то обсуждал расписание, вероятно, предстоящей премьеры, а может это вообще касалось следующего проекта.       Гримёры носились между павильонами быстрее любого курьера, явно боясь опоздать. Про себя усмехнулся: неужели думают, что им это аукнется сильнее, чем кому-либо другому? Задержат зарплату, или ещё что-то?       Для большинства людей работа над фильмом уже закончилась, однако на деле завершение проекта всегда оказывалось намного сложнее, чем сами съёмки.       Монтаж и озвучка фильма. Создание рекламы. Над этим мы — сами актёры — может и работали, специально снимая материал, но сейчас стоило сделать это немного другого формата, как говорил Дэниел, с которым общий язык нашёлся только по делу.       Интервью, фотосессии, бесконечные споры… Особенно споры.       Неделя до премьеры — самое напряжённое время. Любой косяк здесь способен превратиться не просто в слона, а куда масштабней!       — Если собираешься молчать всю дорогу, мог просто прислать сообщение, — не выдержал я, обращаясь к впереди идущему Мейеру.       Тот, не оборачиваясь, продолжал идти вперёд и ответил на сразу:       — Я думаю.       — Обычно это плохой знак.       — Для кого?       — Для меня.       На этот раз режиссёр всё-таки остановился и посмотрел в мою сторону. Тяжело, устало. А причину такого настроения я так и не смог узнать за это небольшое время.       — Для нас обоих, — коротко ответил он, после чего возобновил движение.       Теперь мне стало ещё больше интересно, чем до этого.       — Что случилось? — просто спросил я.       — Пока ничего. — В тон мне ответил Мейер.       — Очень информативно.       — Спасибо.       Мы вышли из павильона в длинный стеклянный переход между корпусами студии. Солнечный свет ударил в глаза, заставляя зажмуриться. К темноте привыкаешь быстрее.       Пройдя так минут пять, мы вошли в административный корпус и поднялись на второй этаж. Все собрания проходили там: первая читка для актёров — в том числе.       Здесь было намного тише, почти безлюдно. Только редкие сотрудники проходили по коридору, здороваясь с нами.       Я же всё больше чувствовал себя человеком, которого ведут на собственную казнь.       — Ладно, — сказал я. — Давай я угадаю, чтобы никого из нас не мучить.       — Не надо! — запротестовал Мейер, но я его проигнорировал.       Для нас обоих это было необходимо, чтобы не выглядеть нервным перед… кем бы то ни было. Поэтому я решил воспользоваться тактикой Скарлетт: разговорить режиссёра и вслух обсудить нависшую проблему.       — Это кто-то из студии? — выдвинул я первое предположение, но мужчина никак не шелохнулся. Значит мимо.       — Это кто-то из съёмочной группы? — снова тишина. — Блэк? — предположил следующего очевидного «гостя».       Мейер выпрямился, но потом снова ссутулился. Впервые за время нашей совместной работы, между прочим! Такая реакция могла говорить только об одном:       — Это Блэк. — резюмировал я.       — Возможно, — неохотно ответил Мейер.       — Тогда дело юридическое, — продолжил я.       — Возможно, — также повторил мужчина.       — А если юридическое, значит связано со сценой падения.       — Лукас, ты просто невыносим! — слегка рыкнул режиссёр, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, становясь ко мне лицом.       — Знаю, — махнул рукой на это заявление. Не первый раз слышу его за время своей работы в киноиндустрии, и уж точно не в последний.       — Иногда я удивляюсь, как тебя вообще терпят люди.       — Они меня любят.       — Они тебя терпят       — Почти одно и то же.       Впервые за весь путь уголок его губ дёрнулся. Совсем немного, совсем на короткое время — всего пару секунд, после чего радостная улыбка превратилась в свою противоположность, — но всё же.       — Скарлетт права, — после недолгого молчания, возникшего между нами, произнёс мужчина.       — В чём именно?       — Ты шутишь каждый раз, когда начинаешь нервничать.       — Неправда.       — Нет, правда, — твёрдо сказал Мейер, тем самым ставя точку в этом разговоре.       Оставшийся путь мы преодолели быстро, в полном молчании, так как нам больше никто не встречался.       Мы остановились у одной из дверей. Она ничем не отличалась от остальных, ведущих в другие кабинеты. Простая дверь из тёмного дерева, с позолоченной ручкой и табличкой «Малый конференц зал».       Простояв перед ней всего несколько секунд, пока я и Мейер обдумывали последующие события, второй глубоко выдохнул и открыл дверь.       — Заходи.       Зайдя первым, я моментально понял, что разговор сейчас будет не просто не из лёгких, а самым тяжёлым и долгим, сравни с пыткой.       С одной стороны за столом сидел мистер Блэк — старый адвокат проекта. Человек, которого обычно привлекали только тогда, когда возникали серьёзные проблемы. Очень серьёзные. Например, как семь месяцев назад, когда пришлось срочно менять контракт со мной.       Интересно, а каково было его лицо, когда он об этом узнал? Скарлетт училась на адвоката, почти закончила колледж — осталось всего пару недель, — и знала, что так просто это не делается. Подтвердила своей реакцией, когда услышала новость в больнице.       Мистер Блэк же не сеюсекундно пришёл к такому заключению: ссылаться на оригинал и сказать, что тот просто дополнен. Ему пришлось обдумать, как сделать это грамотнее, так как на самом деле менять договор во время проекта — не самое лучшее решение.       С противоположной стороны от него сидела женщина в тёмно-синем костюме. Моя мать. Мисс О’Келли.       Она выглядела безупречно, как и всегда. Светлые волосы были собраны в высокий конский хвост, спина идеально прямая, руки сложены на коленях, а передней разложены какие-то бумаги.       Я слишком хорошо её знал, чтобы понять: такая безупречность лишь маска, дабы не показывать истинного настроения. Напряжённая челюсть, слишком спокойный и даже немного взгляд, полное отсутствие улыбки — вместо неё губы сжаты в тонкую прямую линию.       Всё указывало на то, что она была зла. Очень сильно.       Рядом с ней Мистер Коул — мой отец. В отличии от матери, его эмоции читались намного проще. Он даже не пытался скрыть раздражение.       Стоило мне войти, как глава нашего развалившегося на три осколка семейства тяжело выдохнул и откинулся на спинку кресла.       — Ну наконец-то, — произнёс едко он.       — Рад вас видеть, — накинув на себя мамину маску холодности, вежливо ответил я.       — А мы не особо рады обстоятельствам, из-за которых приехали сюда, — взяла слово мама.       — О, нет. Я здоровался не с вами, а с мистером Блэком. Вас бы я предпочёл не видеть ещё несколько лет.       От сказанного родители изменились в лице: мама слегка побледнела, отец же был готов убить меня на месте за такую грубость.       — Не стоит дерзить, Лукас, — чуть ли не прошипел он.       — Констатация факта и ничего более, — отмахнулся я.       — Предлагаю перейти к сути дела, дабы не затягивать этот процесс, — миролюбиво произнёс наш адвокат.       Мы с Мейером прошли вглубь помещения, чтобы занять место за длинным столом — возле мистера Блэка.       Стоило нам усесться, как самый старший, то есть адвокат фильма, начал:       — Лукас, думаю, ты уже понимаешь, зачем мы здесь собрались.       — Из-за сцены падения.       — Именно.       Несколько секунд никто ничего не говорил. Затишье перед бурей. Затем отец подался вперёд и прямо спросил:       — Ты действительно собираешься оставить этот дубль в фильме?       — Да, — равнодушно ответил я. В который раз за последние полчаса?       — Даже после того, как тебе объяснили все последствия? — продолжал отец, явно давя на больное.       — Да.       — Даже после того, как едва не остался без ноги?       — У меня были самые лучшие врачи, которых можно найти в Нью-Йорке. Они сделали всё, чтобы нога осталась со мной.       — Даже после того, как твоя мать не спала несколько ночей подряд, после того, как узнала о случившемся?       Всё это время смотря куда угодно, только не на родителей, я наконец перевёл на них взгляд. Будто хотел узнать: правда ли сейчас то, что сказал отец? Или простой блеф, чтобы пробудить во мне чувство вины.       — Уж простите, откуда мне было знать, что вы там чувствовали? На заметку: вы даже не позвонили, не узнали, как я там. Да и вообще, как давно вы в курсе событий? Все эти месяцы? Или всего пару дней?       Мои вопросы остались проигнорированы. Отец просто прикрыл глаза рукой, словно уже устал от этого разговора.       — Господи, какой же ты упрямый, — устало сказал он.       — У меня хорошие учителя, — намекая на родителей, прокомментировал я.       — Сейчас не время для шуток, — стараясь остудить мой был, сказала мама. Стоит ли уточнять, что я на это не поддался?       — А я и не шучу.       Мать наконец подняла взгляд и взяла слово. Теперь её очередь была уговаривать меня не совершать «ошибку»:       — Лукас, послушай меня очень внимательно.       Я промолчал.       — Речь сейчас не о фильме.       — Именно о нём.       — Нет. — Она покачала головой. — Речь идёт о том, что произошло на самом деле.       В кабинете стало тихо, и обстановка накалилась ещё сильнее, чем была до этого, став более напряжённой.       — Ты упал с лошади. От боли потерял сознание — это говорит о многом. Как результат: повредил ногу.       — Несильно.       — Несильно? — впервые повысила голос мать и тот стал слишком высоким. — Несильно?!       Я невольно замолчал.       — Ты несколько недель передвигался через боль, каждый день выходил на площадку. Каждый день уверял всех, что всё нормально, обманывая не только окружающих, но и прежде всего — себя!       — Я не врал, — соврал я сейчас.       То, что сказала родительница, хоть и отношения с ней стали настолько холодными за последние годы, что никто даже не мог подумать об этом, была правдой: я убеждал себя в этом, чтобы боль не была такой острой. Мотивировал себя таким образом на продолжение, в надежде, что всё, что я делаю, делаю не зря.       — Тогда что это было? — устало откинулась на спинку стула единственная здесь присутствующая женщина.       — Я просто не хотел останавливать съёмки.       — Потому что фильм для тебя важнее собственного здоровья?       — Потому что за мной стояли сотни людей!       Я сам не заметил, как повысил голос. Весь тот гнев, что начал копиться во мне последний час, решил вырваться наружу.       Я просто не мог более сдерживаться, с каждым моим словом голос повышался всё сильнее и сильнее, заверяя родителей в том, в чём убеждал всех. И да, мать верно подметил:       — И ты решил стать героем? — резко спросил отец, влезая в нашу с мамой перепалку. Теперь я переключился на него.       — Нет.       — Именно это ты и сделал!       — Я просто закончил работу, сделал то, что должен был сделать! И ты это знаешь!       Отец резко встал, и стул под ним скрипнул по полу.       — Нет, Лукас! — Он ударил ладонью по столу, что даже мистер Блэк вздрогнул. Теперь понятно, откуда во мне такой яркий огонь гнева. Правда же, что яблоко от яблони не далеко падает.       — Джорджан, не перегибай! — попыталась успокоить его мать, но всё было тщетно.       — Не должен был ты никому и ничего! Ты просто сделал то, что захотел сделать, как и всегда, а это две совершенно разные вещи!       В кабинете вновь воцарилась тяжёлая тишина.       Я смотрел на отца. Он смотрел на меня, буравя своим негодующим взглядом. Впервые за долгое время мне показалось, что мы оба прекрасно понимаем друг друга: он знал, что такое травма во время съёмок — сталкивался с такими случаями со своими коллегами; я понимал, что о себе тоже думать нужно.       Проблема заключалась в другом: никто не собирался уступать.       — Послушай, — уже спокойнее сказал отец. — Допустим, мы забудем о здоровье. Допустим! Потому что даже работа не встаёт на первое место, чем здоровье. Остаётся другая проблема — этическая.       Я фыркнул. Слышать в очередной раз одно и тоже, что уже слышал много раз, надоело.       — Люди увидят эту сцену. Журналистам много времени не потребуется, чтобы докопаться до правды. Что тогда?       — Тогда люди увидят хорошую сцену.       Отец недоверчиво рассмеялся.       — Хорошую сцену говоришь?       — Да, именно так.       — Это был несчастный случай.       — В то же время — настоящий момент.       — Именно! Настоящий момент, который не должен был попасть в фильм!       Я покачал головой.       — Почему?       — Потому что тс тобой такого не было! Будь бы ты на моём месте, сделал бы также!       Я поднялся со стула, принимая позу отца.       — Мы месяцами снимали этот фильм. Месяцами! Пытались добиться искренности, настоящих эмоций. Пытались заставить зрителя поверить в реальность происходящего, погрузить их в эту историю больше, чем себя самих! И когда наконец получили их… Вы хотите всё вырезать? Буквально половину фильма!       Мать покачала головой.       — Мы хотим защитить тебя, — нежно произнесла она       — Прости меня, но защитить от чего?! Я сам согласился на это! Подписал договор, пошёл на такой риск!       И уж тем более сейчас, я не маленький сыночек актёра и адвоката, который подвергался нападкам в школе! Стоит ли мне напомнить, что не ты, — я пальцем показал на мать, — не, тем более, ты, — теперь на отца, — не знали об этом? Я несколько раз пытался сказать вам об этом, но вам было не до меня! У тебя — суд, — очередное обращение к маме, а потом к отцу: — у тебя съёмки. У обоих предстоящее дело о вашем разводе!       Как-то же я справился тогда сам! Будучи десятилетним пацаном! Почему не должен разрулить всё в двадцать два?       Я посмотрел на каждого из них. Не хотелось так выливать на родителей новость о буллинге надо мной, но пришлось.       Вздохнул, чтобы перевести дыхание, и спокойней продолжил:       — Даже если оно стоило мне слишком дорого, это лучшее, что было снято.       Никто ничего не сказал. Мать опустила взгляд, отец медленно сел обратно.       А Сэмюэль Мейер впервые за весь разговор подал голос:       — Вот именно это я и говорил вам.       Все повернулись к нему.       — Вы не сможете его переубедить. Я спорю с ним уже семь месяцев по этому поводу. Ееждневно, и каждый раз слышу одно и то же. Просто потому что — уж извините, но — этот идиот действительно верит в то, что говорит.       Несмотря на ситуацию, я невольно усмехнулся.       — Спасибо.       — Это был не комплимент, — буркнули все.       — Всё равно спасибо.       Впервые за весь вечер уголки губ матери дрогнули. Совсем чуть-чуть. Отец же тяжело выдохнул.