Трещина

Утро, как говорится, началось не с кофе, а с попытки починить перила на веранде. Всё-таки неприятно выходить из дома и сразу натыкаться на обрыв. Кай обыскал весь дом в поисках инструментов, но не нашёл ничего, кроме ржавого гвоздя, который сломался, едва коснувшись доски. — Да чтоб они провалились! Что это за дыра? Даже молотка нет, — злился Кай. Голос гулко отдавался от голых стен. Дом не любил громких звуков — он был слишком старым для этого. Кай это почувствовал, замолчал. Тишина навалилась снова — тяжёлая, как мокрая шерсть. В итоге за утро он успел сходить до машины и перекопать там всё в поисках хоть каких-то инструментов, но нашёл только верёвки и скотч. Старый, пыльный моток, который лежал в бардачке неизвестно сколько лет. — Господи… — Кай сел на багажник и крутил в руках кольцо скотча. — Вряд ли он выдержит балку, что уж говорить о ветре. Ветер здесь дул всегда. Даже в тихий день он шевелил траву, гнал мелкую пыль по дороге, заставлял скрипеть ставни. Кай пока не привык к этому звуку. Скрип казался ему жалобой — дом жаловался на старость, на одиночество, на то, что его бросили. Не сильно ему этого хотелось, но Кай пошёл спрашивать по домам, нет ли у кого инструментов. На улице, как назло, никого не было, а кричать и привлекать внимание не хотелось. И вдруг — ларёк. Самый обычный, маленький, с облупившейся зелёной краской. Над дверью висела ржавая вывеска «Продукты», которую не меняли, наверное, лет двадцать. Из открытой форточки доносилось радио — кто-то говорил про погоду. Пахло хлебом, старым деревом и чем-то сладким. Кай толкнул дверь. Внутри было сумрачно и тесно. Вдоль стен — деревянные стеллажи с банками, крупами, печеньем. За прилавком сидела бабушка в цветастом платке и круглых очках, вязала что-то серое и слушала радио. — Здравствуйте, — сказал Кай. — Здравствуй, сынок! — старушка отложила вязание, оживилась. Глаза у неё были молодые, любопытные. — Приезжий? Ты чего тут забыл? Откуда? Долго ли собираешься? А погодку-то нашу как? Она засыпала его вопросами, не давая ответить. Кай растерянно моргал. — Я тут ненадолго. У утёса, — перебил он наконец. — Простите, а у вас случаем не найдётся инструментов? Мне дом починить надо… — У утёса? — старушка перестала улыбаться, посмотрела внимательно. — Так иди к Филу, он тебе даст, он всем даёт. Тем более — недалеко. — К кому? — Филька! — она махнула рукой в сторону окна, откуда был виден маяк. — Он маяк наш содержит. Сколько уже лет — и не вспомню сколько. Живёт в эллинге, у самой скалы. Странный, но безобидный. Ты не бойся, иди смело. — А он… нормальный? — осторожно спросил Кай. — Нормальный, нормальный, — старушка снова улыбнулась. — Только неразговорчивый. Не обижайся, он со всеми такой. Кай кивнул. Уже взялся за ручку двери, но старушка окликнула: — Может, купишь что-нибудь? Хлеб там, колбасу? Денег-то небось с собой нет? — Нет, спасибо, пока не надо, но я зайду ещё. — Ну, иди с богом. Она снова взялась за вязание. Радио зашипело — кто-то передавали последние новости. Запах хлеба остался в носу. Кай шёл медленно. Тропа к маяку была скалистой, узкой и заросшей сухой травой, которая хрустела под ногами. С одной стороны — кусты шиповника, с другой — обрыв, откуда открывалось море. Оно было сегодня серым, спокойным, почти сонным. Перед ним появился эллинг. Кай ожидал увидеть что-то вроде сторожки — аккуратную, покрашенную. Но это был сарай. Старый, покосившийся, с дверью, которую перекосило, и с заложенным кирпичом окном. Крыша поросла мхом, стены местами прогнили, виднелись дыры, забитые тряпками. «Красивое место для жизни, — подумал Кай. — Может, он такой же странный, как дом, который ему достался». Кай заметил, что по дороге не встретил ни одного дома. Только поле, скалы, кусты и ветер. «Получается, это он вчера стоял на берегу? Фил… Ну вот и познакомимся с соседями», — Кай разговаривал сам с собой, чтобы хоть как-то занять тишину. Тишина здесь была особенной — не пустой, а плотной, как вода. Она давила на уши, заставляла прислушиваться к собственному дыханию. Он постучал в дверь. Та открылась почти сразу, как будто его ждали. На пороге стоял парень лет тридцати. Высокий, с щетиной, чуть длинноватыми чёрными волосами, которые лезли в глаза. В растянутой от времени толстовке, в старых джинсах. Босиком. Глаза — тёмные, усталые, смотрели в упор, без любопытства. Как будто Кай был не человеком, а камнем, который попался на дороге. Кай не стал медлить. Ему хотелось побыстрее закончить всю эту беготню с инструментами и вернуться в свой дырявый дом, где хотя бы никто не смотрит. — Привет. Мне сказали, у тебя есть инструменты. — На что? — голос у Фила был низкий, хрипловатый. Не приветливый, но и не злой. — Перила у дома починить, — Кай неопределённо махнул рукой в сторону своего жилища. — Те, на веранде. — Дом на обрыве? — Фил усмехнулся — криво, без веселья. — Бесполезно. Он всё равно рухнет. — Мне, вообще-то, там жить, — Кай почувствовал, как внутри закипает раздражение. — И я бы хотел их починить. Фил долго смотрел на него. Молчал. Ветер шевелил его волосы, где-то за спиной скрипел флюгер на маяке. Кай слышал собственное дыхание — слишком громкое, слишком нервное. Потом Фил развернулся, ушёл в глубь эллинга. Загремел железом. Вернулся с ящиком, полным инструментов — молотки, гвозди, ножовка, какие-то скобы. Поставил на порог. — Вернёшь, когда поймёшь, что это бесполезно. И закрыл дверь. Перед самым носом Кая. Без стука, без звона — просто щёлкнул замок. — Ни «привет», ни «пока», — промямлил под нос Кай. Стоял, смотрел на закрытую дверь, на старый, облупившийся косяк. Взял ящик. Тяжёлый, чужой, пахнущий машинным маслом и чем-то ещё — может, самим Филом, может, морем. Пошёл обратно. По дороге мысли всё равно возвращались к Филу. Он выглядел таким уставшим. Не как человек, который плохо спал, а как тот, кто давно забыл, что такое хороший сон. А ещё он был немногословен. Кай привык к другому — к шуму, к разговорам, к людям, которые заполняют тишину словами, лишь бы не молчать. Фил молчал. И это было странно. И почему-то притягательно. Кай обернулся и посмотрел на маяк. Тот возвышался над скалой — белый, выбеленный ветрами, с красной полосой посередине. Старый, гордый, никому не нужный. «И на кой чёрт он этим маяком занимается? Толку никакого…» Он стоял, глядя на башню. Ветер дул в лицо, чайки орали где-то внизу, у воды. В голове роилась тысяча вопросов, но вслух он произнёс лишь: — Ну, это хотя бы красиво. С этим не поспоришь. Будь я писателем, точно бы вдохновился… Но я архитектор, а значит, мне плевать. И он пошёл дальше, оставляя позади эллинг, маяк и человека в растянутой толстовке, который даже не спросил, как его зовут. Вернулся Кай уже к обеду. Поставил ящик на крыльцо, достал молоток, гвозди. Сделал глубокий вдох — как перед прыжком в воду. Перила скрипели, качались, норовили упасть. Кай прибивал доски — криво, неумело, но крепко. Пот льётся с лица, на руках — мозоль от непривычной работы. Через час всё было готово. Он отступил, оглядел. Кривовато. Но держится. — Нормально, — сказал он вслух. Спорить было не с кем. Зашёл в дом, налил чай из термоса, сел у окна. Смотрел на море, на маяк, на скалы, где вчера стоял человек. «Зачем он туда ходит? — думал Кай. — Что он там ищет? Или от чего прячется?» Вопросов было больше, чем ответов. Но они не тяготили. Наоборот — заполняли тишину, делали её менее пустой. Кай допил чай, лёг на диван. Сквозь сон услышал — снова шаги за окном. Фил шёл к скалам. Кай не встал. Не выглянул. «Его дело, — подумал он. — Моё — не лезть». Но заснуть не мог долго. Всё думал о человеке, который каждую ночь стоит на краю и смотрит вниз. О человеке, который дал ему инструменты, даже не спросив имени. Уснул только под утро...