Такая работа...

Ночь еще даже не думала уступать свои права, продолжая удерживать город в своей густой и липкой власти. Эта нежная, но в то же время тяжелая темная ночная гладь всё еще безраздельно царствовала над заснувшим миром, превращая всё за окном в единое черное полотно. Сакура медленно, с каким-то внутренним усилием открыла веки. Глаза казались непривычно тяжелыми, веки словно заплыли от этого короткого и рваного сна, а взгляд был немного затуманенным, как будто она смотрела через слой мутной воды. Сознание возвращалось неохотно по крошечной капле, выныривая из липкой темноты забытья. Первое, что она почувствовала всем телом — это тяжесть и тепло. Ее грудь была по-собственнически прижата к Какаши его же широкой мужской ладонью. Эта рука обвивала ее, словно стальной обруч, притягивая ближе, не оставляя ни единого шанса на дистанцию. Сакуре было достаточно просто замереть, чтобы прямо под своим ухом услышать его дыхание. Оно было таким спокойным, таким разумным и глубоким, каким бывает только у человека, который чувствует себя в полной безопасности. Этот мерный звук — вдох и выдох — был единственным ритмом в их застывшей комнате. Взгляд зеленых глаз, которые постепенно привыкали к мраку, невольно скользнул в сторону. В этом черном омуте комнаты, где всё сливалось в единую тень, было лишь одно яркое неоновое пятно. Цифры на электронных часах — пёстрые полоски из нескольких палок, которые буквально заявляли о себе из темноты вокруг, прорезая её своим резким светом. Сакура присмотрелась. Из этих тонких, четких полос хорошо виднелось время — 5:08. Самое пограничное время, когда ночь еще не ушла, а утро даже не показалось на горизонте. Сакура медленно, стараясь не нарушить тишину, перевела взгляд на приоткрытое окно. За стеклом царила темнота. Абсолютная, непроглядная, почти осязаемая темнота. Город за стенами их убежища спал и видел свои сладкие сновидения, погрузившись в глубокий анабиоз. На улице не горели даже самые одинокие фонари, и даже те хилые пьяницы, которые вечно ошиваются под окнами и шумят, уже давно где-то завалились спать. Тишина была такой звонкой, что казалось, её можно потрогать руками. Странно. Сакура прикинула в уме: она поспала всего пару часов, но почему-то чувствовала себя довольно хорошо. Это ощущение вряд ли можно было бы назвать бодрым или энергичным в привычном смысле слова. Скорее, это был какой-то сладкий, спокойный омут, в котором тело отдыхало даже без глубокого сна. Она не чувствовала разбитости, только это странное тепло, разливающееся по венам. Сакура начала медленно, сантиметр за сантиметром, выбираться из этих стальных рук Какаши. Он не отпускал даже во сне, но она действовала осторожно, пока наконец не смогла перевернуться и лечь к нему лицом. В слабом свете разглядывать это родное лицо было особенным удовольствием. В этот момент на душе становилось так приятно, словно кто-то невидимый залил туда ведро бензина или подкинул пару сухих ветвей в костер, мгновенно заполучая пылающий пожар в её сердце. Этот жар сдавливал грудную клетку, но это была безумно приятная боль. Он выглядел немного серьезным, хотя, наверное, для Какаши это и было самое привычное, спокойное выражение лица. Он просто был расслаблен. Здесь, за этими бетонными стенами их общей квартиры, ему не нужно было вечно быть на чеку. Ему не нужно было постоянно оглядываться и просчитывать, не заметил ли их кто-то слишком близко, не попали ли они в объектив чьей-то камеры. В этом водовороте из мягкой постели и до безумия любимой девушки, которая была рядом, он наконец-то мог позволить себе просто спать. Изящная рука Сакуры медленно вынырнула из-под тяжелого, сладкого одеяла. Она замерла на секунду, а потом едва касаясь, провела пальцами по его щеке. На губах сама собой появилась нежная улыбка. Милый. Безумно милый. Он спал намного крепче, чем обычно, и явно не спешил просыпаться от одного этого невесомого, почти призрачного касания. Сакура чуть понаглела, хотя в глубине души понимала — ей это было положено по праву всего того, что они переживали вместе. Она запустила руку в его волосы, начиная обильно и медленно гладить их, перебирая пряди, которые всегда казались ей какими-то по-особенному мягкими в такие моменты. От этих поглаживаний Какаши начал медленно возвращаться в реальность. Он открыл глаза не сразу, а постепенно, как будто выныривал с большой глубины. Мягко, как уставший или вернее только что проснувшийся кот, он прищурился, глядя на неё своими еще не до конца открытыми глазами. — Почему не спим? — задал он этот вполне логичный вопрос. Голос его был слегка хрипловатым, низким и пропитанным остатками сна, но в нем не было ни капли раздражения. Только спокойствие. — Не знаю, — коротко ответила Сакура, чувствуя, как внутри снова всё вспыхивает от его голоса. — Не хочется спать, вот и не сплю. Выспалась. Она прошептала это едва слышно одними губами, и снова возобновила свои нежные поглаживания по его волосам, перебирая каждую прядь с особенной, почти болезненной жадностью. Какаши ничего не ответил вслух. Он замер на мгновение, всем телом впитывая её неожиданную нежность, будто старался запомнить это ощущение на случай, если завтра мир снова потребует от них ненависти и фальшивых скандалов ради пиара. А затем его рука сама собой нашла её плечо, и он начал гладить её в ответ — это было движение на полном автомате, на уровне древних и животных инстинктов, которые никак не обманешь. В этот самый момент в тишине комнаты снова словно что-то громко щёлкнуло в их общем сознании, обрывая последние нити самообладания и заставляя реальность за бетонными стенами окончательно раствориться. Они словно сумасшедшие, потерявшие всякую связь с логикой, начали без перестану касаться друг друга, будто проверяли — настоящие ли они сейчас. Стальные руки Какаши с новой силой обхватили её худое тело, сминая одеяло и притягивая Сакуру к себе так жестко, что кости едва не трещали под этим напором. Все их действия сейчас будто расплывались, теряли четкие контуры, скованные толстыми, липкими узлами страсти, которая копилась днями за масками безразличия. В этом хаосе прикосновений и тяжелого дыхания было уже совершенно не понятно, кто и когда успел расстегнуть его штаны, освобождая уже жаждущую внимания плоть, которая пульсировала и требовала близости сильнее любых слов или обещаний. Какаши, крепко сжав её тонкую и хрупкую талию своим крепкими ладонями, рывком усадил девичье тело на свой член, заполняя её до самого предела. Из тонких губ Сакуры тут же раздался пронзительный, вибрирующий стон удовольствия, который мог бы разрезать эту ночную тишину, если бы не закрытые окна. Но Какаши не дал этому звуку улететь слишком далеко — он резко притянул её еще ближе к себе, к своему лицу, заглушая новые вскрики ласковыми, тягучими поцелуями в её податливые, горячие губы. Он жадно пил её стоны, превращая их в часть своего собственного дыхания, пока мир за окном продолжал спать. Их ритм диктовала сама ночь и те несколько часов сна, которые дали им сил на этот безумный всплеск. Довольно сильные, резкие и глубокие толчки постепенно, словно подчиняясь какому-то внутреннему такту, перешли в более нежные, но всё такие же сводящие с ума своей наполненностью. Какаши переместился ниже, оставляя её губы на мгновение, и начал очень ласково целовать её шею, вдыхая запах её кожи. Его поцелуи медленно и мягко перемещались к ключицам, и в каждом этом движении чувствовалось что-то гораздо большее, чем просто животная похоть. Он словно вкладывал во всё это негласные, тихие извинения за весь прошедший день, за те моменты, когда им приходилось играть врагов, и даже за вчерашние фальшивые взгляды, полные наигранной злости. Какаши вновь возобновил свою стальную хватку на её талии, впиваясь пальцами в кожу так сильно, что завтра там наверняка останутся следы, и заставляя Сакуру издать короткий, почти ультразвуковой писк. Одним резким, мощным движением он перевернул её на спину, подминая под себя, так что теперь уже сам нависал над ней, заслоняя своей широкой спиной весь мир. Он снова продолжил двигаться внутри неё, не давая ни секунды передышки, и опускался всё ниже, покрывая поцелуями нежную, горячую кожу груди. Теперь он уже принципиально не пытался заглушать никакие её стоны, позволяя им свободно и громко лететь в пустоту их общей квартиры, где им наконец-то было дозволено абсолютно всё. Чувствуя, как она буквально плавится и содрогается под ним, Какаши скользнул рукой вниз, к самому эпицентру её возбуждения, к разгоряченному клитору, и начал хаотично, до безумия быстро массировать его. Это стало последней каплей, разрушившей плотину её выдержки. Сакура с силой сжала черные рукава его кофты, когтями впиваясь в плотную ткань, словно это была единственная опора в этом вращающемся мире. Она закатила глаза от неописуемого, почти пугающего своей интенсивностью удовольствия. Безумно громко застонав на последнем выдохе, она мелко задрожала всем телом, чувствуя, как внутри всё взрывается миллионом обжигающих искр, и наконец кончила, выгибаясь дугой навстречу его телу. Какаши не отставал ни на секунду; сделав еще пару мощных, завершающих толчков, он тягуче излился в неё, окончательно теряя остатки сил и зарываясь лицом ей в шею, тяжело и рвано дыша ей в кожу, пока их сердца пытались выровнять один на двоих бешеный ритм. Они лежали так еще довольно долго, сплетенные в один тугой узел, пока пот остывал на коже, а комната снова погружалась в тихую уже больше утрению гладь. Тишина в квартире стала еще гуще, поглощая остатки их тяжелого дыхания. Сакура чувствовала, как груз его тела придавливает её к матрасу, и эта тяжесть была самой приятной вещью на свете. Она снова запустила пальцы в его серебристые волосы, которые теперь были беспорядочно растрепанными. Какаши не шевелился, только изредка вздыхал, оставляя мелкие и почти невесомые поцелуи на изгибе её шеи. В такие минуты казалось, что всё, что происходит за дверью этой спальни — просто плохой сон. А эти стальные руки и запах кожи и есть единственная настоящая правда, ради которой стоило терпеть любые изнуряющие съемки. Какаши наконец привстал, чувствуя, как мышцы приятно ноют после недавнего всплеска, и, нежно чмокнув её в лоб, наконец вышел из неё. Движение было очень медленным, почти неохотным, будто он до последнего пытался продлить это мгновение абсолютной близости. Он снова обнял её, опять не в силах отлипнуть от столь желаемого во всех смыслах человека, утыкаясь носом в растрепанные розовые пряди. Сакура ответила ему с той же силой, притягивая ближе, впиваясь пальцами в его лопатки. Когда их дыхание окончательно восстановилось, а мысли точно встали на место после пережитого хаоса, внегласно было решено вставать. Реальность начала медленно просачиваться в комнату вместе с холодом бетонных стен. Он опять, не удержавшись, снова поцеловал её в лоб — этот жест уже наверное стал для них чем-то вроде клятвы в этой зловонной тишине. Сакура немного сморщилась от щекотки, но в душе было безумно приятно от того, какой он прекрасный, когда они только вдвоем. Всегда очень хотелось, чтобы он навечно оставался таким. Чтобы этот теплый, домашний Какаши не исчезал за порогом квартиры. Безумно хотелось, чтобы на людях он так же нежно протягивал ей руку, как сейчас, когда помогал бережно подняться ей с кровати, придерживая за талию, чтобы у неё не кружилась голова от резкого подъёма после пережитой страсти. Всегда хотелось, чтобы именно он так нежно протягивал ей свежезаваренный чай, в котором ровно одна ложка сахара — именно так, как она любит. Этого и много всего остального хотелось слишком сильно, до боли в грудной клетке. — Нельзя... — думает Сакура, монотонно помешивая чай продолговатой серой ложкой, которая тихонько звякает о края кружки. Она вздыхает, поворачиваясь мятным взглядом к окну. Там всё так же темно, но внизу уже включены одинокие фонари для людей, которые по тихонько начали вылезать на работу в этот холодный мир. Сакура сделала глубокий глоток, пытаясь отогнать назойливые, непонятно откуда взявшиеся грустные мысли, которые липким туманом оседали в голове. Кружка была довольно быстро опустошена оставляя после себя чуть коричневатую от чая керамику. Громкий звук открывающейся двери ванной разрезал монотонный шелест её дыхания. Сакура к тому моменту уже встала из-за стола, подходя к раковине и начиная мыть только что использованную посуду. Сзади почувствовалось знакомое, обволакивающее тепло. Какаши подошел ласково, обнял её со спины, смыкая руки на её животе. — Всё хорошо? — начал он, кладя подбородок ей на плечо, заглядывая в лицо. Сакура выключила воду, встряхнув кружку от капель. — Да просто... — она вытерла руки об затхлое кухонное полотенце и проследовала к шкафу, чтобы достать одежду. Какаши, будто преданный кот, поспешно последовал за ней по пятам, не желая прерывать этот физический контакт. — Просто что? — монотонно спросил он, улавливая её тревожное состояние. — Просто предчувствие какое-то странное, плохое... — тихо произнесла Сакура, натягивая рубашку. Какаши нежно погладил её по голове, чуть встряхнув её волосы, возвращая её из мира тревог в реальность. — Всё будет хорошо, не переживай, — банально, но тепло сказал он. Сакура, застегнув последнюю пуговицу на рубашке, только монотонно ответила, глядя в пустоту перед собой: — Очень надеюсь на это...

Молния на ботинке стремительно двинулась вверх, надежно закрепляя её ногу. Сакура встала напротив двери, ожидая, когда он наконец наденет свою куртку. От скуки она подняла голову, разглядывая хаотичные узоры на кожаной обивке двери. Ужасное предчувствие, что разъедало изнутри, словно кислота, становилось всё больше и больше, замутняя все остальные мысли. Какаши мягко дотронулся до её плеча, уведомляя, что он готов. Сакура только потянулась к дверной ручке, собираясь её открыть, как почувствовала, что её без каких-либо усилий оттянули назад. — Подожди, — мягко сказал он, пресекая её движение. Сакура развернулась, вопросительно на него посмотрев. Какаши потянулся к ней и подправил её шарф, крепко и надежно закрепив его на голове Сакуры, закрывая уши от утреннего ветра. — Опять абы как повязала, — сказал он, чуть щуря глаза, — будто опаздываешь куда-то. Помедленнее надо. Лучше опоздать, чем заболеть. — Ну да, ты у нас мастер по опаздыванию, теперь и меня научить хочешь? — пробурчала она, но при этом на губах всё равно расцвела слабая улыбка. — А как же я могу удержаться тебя еще чему-то не научить? Все же я твоим учителем в театральном был. Привычка, — с долей привычного сарказма сказал он, мягко улыбаясь в ответ. Какаши аккуратно приподнял её голову за подбородок и едва ощутимо поцеловал в лоб. Прошло около пары секунд, как он опять так же невесомо поцеловал её, но в этот раз уже в губы. Сакура, почувствовав это мягкое прикосновение, как можно ближе прижалась к нему, крепко сжимая кулаками рукава его недавно надетой куртки. Она с огромной силой отвечала на поцелуй, будто пыталась вложить в него всю свою тревогу и любовь. Прошло около нескольких минут, прежде чем Какаши аккуратно отстранился. — Ого, — вынес он свой вердикт. — Ты сегодня очень... Он не успел закончить фразу, заметив, как сильно она всё еще сжимает его куртку, зарываясь лицом глубоко в его грудь, прячась от всего мира.— Опять ты за своё – Он нежно погладил её по волосам, успокаивая этот дрожащий комок нервов в своих руках. — Знаю... вернее верю, но очень неспокойно на душе, — раздался её глухой голос из складок его куртки. — Хотя ладно, ты прав. Всё точно будет нормально, не в первый раз такое. Пошли уже, а то сейчас точно опоздаем. Она нехотя отстранилась и повернулась к двери, хватаясь за холодную металлическую ручку.

***

Утренняя прохлада встретила их на улице резким, пронизывающим толчком ветра. Дорога до студии сегодня казалась бесконечно долгой и тягучей, словно они пробирались сквозь невидимый слой густого клея. Сакура шла чуть впереди, кутаясь в поправленный Какаши шарф, а он следовал на шаг позади, как и требовала их привычная маскировка для пустынных утренних улиц. Каждое движение давалось с трудом. Если вчера, возвращаясь в свою скрытую от чужих глаз квартиру, они чувствовали, как с каждым шагом с плеч сваливается невидимый груз, то сейчас всё было в точности наоборот. С каждым приближением к съемочному павильону невидимые тиски на их грудных клетках сжимались всё сильнее, забирая остатки того домашнего, сонного тепла. Они шли молча, и эта тишина уже не была комфортной — она была напряженной, звенящей от предчувствия неминуемого финала их недолгого уединения. Здание студии встретило их своим привычным, монументальным и бездушным видом. Сакура толкнула тяжелую стеклянную дверь, и они почти синхронно перешагнули порог, мгновенно выпрямляя спины и натягивая на лица привычные маски безразличия. Внутри всё казалось на редкость тусклым и серым, словно сама погода за окном просочилась сквозь бетонные перекрытия и окрасила коридоры в грязные, мыльные тона. Искусственный свет люминесцентных ламп неприятно резал глаза, выхватывая из темноты унылые лица персонала, который уже вовсю суетился, перетаскивая кабели и тяжелую аппаратуру. Всё вокруг выглядело блеклым и лишенным красок, словно из этого мира разом выкачали всю жизнь, оставив только серый пластик и холодный металл. Подготовка к началу съемок началась мгновенно, закружив их в привычном, до автоматизма отработанном водовороте. Гримеры, костюмеры, ассистенты — все эти люди снова разделили Сакуру и Какаши по разным углам, выстраивая между ними глухую стену из рабочих обязанностей. Они четко и жестко соблюдали дистанцию. Ни одного лишнего взгляда и ни одного случайного поворота головы в сторону друг друга. Сакура сидела, безразлично глядя на свое отражение в зеркале, пока ей наносили плотный слой тонального крема, а в мыслях всё еще крутился вкус того утреннего чая с одной ложкой сахара. Какаши стоял чуть поодаль, угрюмо изучая листы со сценарием, и его стальные руки, которые еще пару часов назад ласково перебирали розовые волосы, сейчас были глубоко спрятаны в карманы кофты и были сжатые в плотные кулаки. Громкий и хриплый голос помощника режиссера разрезал душную атмосферу павильона. Начался дубль. По сценарию этой драматичной сцены между их персонажами должен был произойти жесткий и переломный конфликт. Какаши, играя свою роль высокомерного и злого партнёра, должен был применить физическую силу — резко схватить Сакуру за руку и с силой оттолкнуть её к кухонным шкафам или стене. Какаши сделал шаг вперед, вступая под слепящие лучи софитов. В этот момент его сознание глухо замутилось. Вся эта фальшивая обстановка, крики режиссера и направленные на них объективы камер вдруг слились в один монотонный, давящий гул. Ему стало по-настоящему плохо физически; к горлу подступил липкий ком тошноты от осознания того, что он сейчас должен сделать. Внутри всё кричало о том, что он правда не может, просто физически не способен причинить ей вред после того утреннего уюта и её тихого, жалобного писка в его руках. Но контракт и строгие взгляды продюсеров и миллионные неустойки тяжелым прессом давили на сознание. Но приходилось играть. Он протянул руку и схватил её за запястье. Его хватка была слишком слабой и почти невесомой — он сжал её пальцы с той же осторожностью, с какой держал дома. Какаши лишь слегка, едва ощутимо толкнул её плечо, имитируя ярость, которой внутри него по отношению к ней не было и в помине. — Стоп! Это полная чушь! — режиссер резко вскочил со своего стула, швыряя сценарий на складной столик. — Какаши, ты что, уснул там?! Где агрессия? Где ненависть, которую от вас ждут? Переделываем! Дубль два! Какаши судорожно выдохнул, пытаясь вернуть контроль над затуманенным разумом. Камеры снова заработали. Он повторил движение, попытался сделать его резче, но стальные руки снова подвели его, отказываясь подчиняться приказу сценаристов. Это опять было не то. Хватка оставалась бережной, а толчок — слишком аккуратным и оберегающим её худое девичье тело. — Да вы издеваетесь надо мной! — режиссер, крупный мужчина с багровым от злости лицом, не выдержал. Он буквально подлетел к актерам, тяжело дыша и расталкивая операторов. — Сколько можно возиться?! Смотри сюда, Какаши, как это должно выглядеть! Нужно показать зрителю мясо, злость! Литературно выражаясь — ты должен её сломать в этой сцене! Не дав никому опомниться, режиссер резко, с размаху схватил Сакуру за предплечье и со всей силы толкнул, демонстрируя нужную траекторию. Движение было настолько грубым, неотёсанным и сильным, что Сакура не удержалась на ногах. Её рука неестественно вывернулась в чужой хватке, жалобно ударилась об стену. Послышался глухой, неприятный хруст. Сакура вскрикнула, моментально оседая на холодный пол павильона. Руку прошила дикая, ослепляющая вспышка боли, которая мгновенно поднялась от запястья к плечу, заставляя из глаз брызнуть слезы. Кожа в месте захвата сразу начала багроветь, а конечность заныла так безумно сильно, что дышать стало практически невозможно. Сакура прижала поврежденную руку к груди, мелко дрожа всем телом, точно так же, как дома от избытка страсти, но теперь — от разрывающего шока. На площадке тут же поднялся хаос. Все вокруг засуетились, забегали: ассистенты кричали, кто-то побежал за льдом, гримеры испуганно перешептывались, а Какаши замер на месте, чувствуя, как его сердце сжимается до немыслимой, худшей, распирающей боли в груди. Его взгляд, полный дикой, едва сдерживаемой ярости, застыл на побледневшем режиссере. Сам режиссер, осознав, что натворил, перевел взгляд с дрожащей Сакуры на застывшего каменным изваянием Какаши. Но вместо извинений или искреннего испуга за здоровье актрисы, на его лице отразился чисто эгоистичный, профессиональный страх за срыв сроков. Он сделал шаг назад, нервно потирая руки, и громко выдал на весь притихший павильон: — Только не едьте в больницу! А то еще гипс наложат, а он в кадре некрасивым будет... У нас график летит!