Такая работа...

В голову Сакуры ударил резкий, оглушительный гул, от которого мгновенно заложило уши и сильно сдавило виски. Всё вокруг стремительно поплыло, очертания павильона начали двоиться и смазываться в сплошные серые пятна от резкой, пульсирующей боли в сломанной руке. Масла в этот разгорающийся огонь подлила эгоистичная фраза режиссёра, брошенная им пару мнговений назад. Сквозь сильнейшее головокружение и в условиях неумолимого, вязкого тумана в голове у неё были отчётливые, кричащие мысли о том, как вообще нормальному и адекватному человеку, по вине которого прямо сейчас сильно пострадал другой, вообще вместо обычных человеческих извинений может прийти на ум подобное. Внутри черепной коробки в эту секунду всё просто вскипает от дикого, распирающего раздражения, переходящего в настоящую ярость. Ей до безумия хочется высказать ему всё прямо сейчас. Вот сейчас она точно соберёт последние остатки сил, посмотрит этой мрази в глаза и скажет всё, что думает. Рот Сакуры беспомощно раскрывается в отчаянной попытке хоть что-то произнести и выплюнуть скопившуюся обиду, но стоит только издать лишь один прерывистый звук, как гул становится совершенно невыносимым, заглушая все остальные звуки. Вместо связной речи получаются лишь жалкие, тихие отрывки слов и букв, которые никак не складываются вместе, превращаясь в невнятное шипение. Колени продолжают безостановочно и крупно дрожать, подкашиваясь от слабости и наотрез отказываясь держать вес тела. Сзади вдруг почуствуются чужие, но такие знакомые, ощутимые даже через толстые слои ткани одежды руки. Какаши... Он аккуратно помог ей подняться, а если быть точнее, просто надежно придерживая её примерно в области подмышек, плавно приподнял, заставляя перенести всю тяжесть на себя. Сакура бессильно откинула голову назад, утыкаясь лицом в его плечо, безуспешно пытаясь справиться с огромной, выжигающей болью и подкатывающей к самому горлу невыносимой тошнотой. Сакура сквозь непроглядный, серый туман, охвативший, кажется, уже всё её тело до самых кончиков пальцев, услышала стойкий и низкий мужской голос. Какаши о чем-то жестко спорит с режиссёром — это всё, что она способна сейчас понять из обрывков еле как услышанных фраз, пробивающихся сквозь вату в ушах. По его изменившимся, стальным интонациям ясно одно: он явно зол. Сакуре до безумия хочется добавить еще что-нибудь от себя, вставить хотя бы одно веское слово в эту перепалку, но кажется, что сейчас это физически невозможно, потому что сознание медленно ускользает, а земля уходит из-под ног. — Если вы будете продолжать придерживаться этой позиции, боюсь, я буду вынужден раскрыть о вас очень интересную информацию, — эта фраза режиссёра была слышна слишком хорошо и отчетливо даже через плотную мутность в голове. Внутри у Сакуры окончательно всё вспыхнуло от такой неприкрытой наглости. Скользкие, панические мысли, которые толком не успели отступить после падения, опять лавиной заполонили ее голову, принося с собой новые поводы для появления разноцветных, плывущих пятен перед глазами. Мужчина замолчал, выжидающе и вызывающе уставившись на них двоих, но Какаши даже не подумал остановиться, снова начать оправдываться или вступать в дискуссию. Сакура отчетливо почувствовала, как его большие ладони сжались на ее теле чуть крепче, бережно, но надежно фиксируя ее положение, чтобы она окончательно не потеряла равновесие и не рухнула на пол. Он полностью проигнорировал эту открытую угрозу, посчитав её ниже своего внимания. Какаши сделал жесткий, уверенный шаг вперед, собираясь молча обойти режиссёра и как можно скорее вытащить её из этого душного павильона на свежий воздух. Ему в этот момент было абсолютно плевать на всю съемочную группу, которая испуганно замерла вокруг них по всему периметру площадки. Но режиссёра это холодное молчание кажется, выбесило окончательно. Поняв, что эта угроза совершенно не сработала, не вызвал паники и никто не собирается умолять его о пощаде ради сохранения карьеры, он сделал резкий шаг в сторону, перекрывая им единственный путь к тяжелым дверям выхода. На его лице проступила мерзкая, скользкая ухмылка человека, который уверен в своей силе и безнаказанности. — Что, Какаши, язык проглотил? — его голос прозвучал на редкость цинично, заставляя Сакуру еще сильнее сжать зубы от новой вспышки тошноты и резкого головокружения. — На публике ты такой правильный, строишь из себя героя, а сейчас готов молча утереться и свалить, пока твою девчонку тут покалечили? Что, так сильно боишься место в проекте потерять и огромные штрафы от агентства словить, что даже заступиться за нее перед всеми не смеешь? Лицемер. Сакура сквозь этот проклятый туман и непрекращающийся звон в ушах почувствовала, как Какаши на секунду весь буквально окаменел. Руки, которые крепко держали ее, напряглись до предела, превращаясь в стальные тиски. Сердце у него в груди заколотилось так тяжело, гулко и бешено, что эти мощные удары отчетливо отозвались в ее собственном теле. Он явно был в ярости, внутри него всё кипело от этой низости, но он принципиально не стал орать на весь павильон и устраивать дешевые дорамные сцены или лезть с кулаками на провокацию. Какаши только медленно, с тяжелым усилием повернул к нему голову, и Сакура краем глаза увидела его леденящий, абсолютно пустой профиль. — Раскрывай что хочешь, — коротко и монотонно бросил он прямо в лицо режиссёру, даже не повышая тона. Его голос прозвучал настолько спокойно что у того все заготовленные слова сразу застряли в горле. — Мне всё равно. Мы уходим. Какаши резко шагнул вперед, буквально заставив мужчину позорно отшатнуться назад, чтобы его просто не снесли с дороги. Помещение павильона наконец осталось позади. Свежий и немного прохладный осенний воздух резким, сильным потоком ударил Сакуре прямо в лицо, как только они наконец-то покинули душную территорию съемочного павильона. Но вместо того, чтобы принести хоть какое-то облегчение, этот внезапный порыв ветра, казалось, окончательно сбил ее с толку. Холодный воздух только еще сильнее затуманивал и без того раскалывающуюся голову, превращая остатки мыслей в сплошную, липкую кашу. Реальность вокруг закружилась с новой, пугающей силой, а очертания улицы начали двоиться. Земля буквально уходила из-под ног, колыхаясь серыми волнами, и Сакуре в какой-то момент показалось, что она вот-вот сорвется вниз, потеряет равновесие и рухнет прямо на холодный асфальт. Какаши продолжал крепко и надежно держать ее, вообще не позволяя упасть. Его руки оставались единственной опорой, которая удерживала ее в вертикальном положении и не давала окончательно осесть на землю. Понимая, что долго она на ногах не протянет, он осторожно потащил ее в сторону от павильона, уводя как можно дальше от этого гнилого места. Сакура практически не чувствовала собственных конечностей, они казались ватными и чужими, поэтому она просто послушно перемещалась туда, куда он ее направлял, полностью положившись на его силу. Впереди, чуть в стороне от входа, показалась небольшая деревянная лавка. Какаши аккуратно довел ее до нее, стараясь не делать резких движений, и медленно посадил на самый край, внимательно следя за тем, чтобы она не соскользнула на землю. Сам он тут же, без секундного колебания, опустился перед ней на колени прямо на асфальт, полностью игнорируя всё вокруг. Его большие ладони плавно переместились на ее плечи, слегка сжимая их, чтобы зафиксировать ее положение и заставить сосредоточить взгляд на себе. На его бледном лице в этот момент читалась огромная тревога, которую он больше даже не пытался скрывать. его голос звучал совсем близко, прямо перед ней. Но до Сакуры его слова долетали какими-то рваными и глухими кусками, словно через толстый слой воды. Голова безумно сильно болела, внутри черепной коробки будто ворочался раскаленный штырь, а от каждого вынужденного движения глаз накатывала невыносимая, тяжелая тошнота. Всё перед глазами кружилось так бешено, что она едва могла нормально разобрать черты его лица, видя перед собой лишь размытый силуэт. — Сакура, слышишь меня? Не отключайся. Где болит, кроме руки? Голова кружится? Кивни, если тошнит. Он перехватил ее пальцы на здоровой руке, сильно сжав, чтобы она чувствовала реальность. Сакура попыталась изо всех сил сосредоточиться и что-то невнятно зашептала ему в ответ, выговаривая лишь отдельные буквы и смазанные обрывки фраз. Связать слова в нормальные, понятные предложения никак не получалось, язык совсем не слушался и казался онемевшим. Силы стремительно и безвозвратно покидали ее измученное тело. Она не отключалась полностью, сознание не погасло окончательно в ту же секунду, но этот короткий разговор на лавке стал последним, что она вообще могла хоть как-то адекватно воспринимать. Дальше сознание окончательно затянуло плотной, серой пеленой. Потянулась сплошная пустота — Сакура просто абсолютно ничего не помнила из того, как и сколько времени вообще прошло с этого момента. Из памяти полностью стерлась дорога по шумным городским улицам, рваные вздохи Какаши где-то совсем рядом. Весь этот промежуток времени превратился в один сплошной, глухой провал, где не существовало ни звуков, ни мыслей, ни этой удушающей, сводящей с ума боли. В сознание она начала медленно приходить уже в больнице. Вокруг все было слишком белым, тусклым и каким-то чужим. Картинка перед глазами прояснялась неохотно, голова сильно кружилась, и Сакура с огромным трудом сообразила, что находится, скорее всего, в каком-то небольшом кабинете травмпункта. На смену пустоте мгновенно накатила резкая, отчетливая паника: ей всё еще было очень, очень плохо. Тело казалось налитым жидким свинцом, в висках продолжало тупо и тяжело стучать, а в руке все так же пульсировала злая и непрекращающаяся боль, от которой хотелось завыть. Она с трудом перевела мутный взгляд на свою пострадавшую руку и поняла, что врачи, кажется, только-только начали что-то делать. Вокруг кушетки суетился незнакомый человек в белом халате, гремя медицинскими инструментами и подготавливая какие-то материалы для фиксации. Сакура видела эти смазанные движения медицинского работника, но не могла до конца осознать, какие именно процедуры сейчас начнутся. Какаши тоже был здесь, в кабинете. Он стоял всего в паре шагов от нее, бледный, безумно уставший, и не сводил с нее напряженного, тяжелого взгляда, крепко сжимая кулаки. Его присутствие рядом было единственным, что хоть немного удерживало ее посреди этой пугающей, незнакомой больничной обстановки. Каждое, даже самое легкое прикосновение медперсонала к травмированному месту отзывалось новой, ослепляющей вспышкой боли, которая прошибала все тело до самого позвоночника. Напряжение в душном кабинете росло с каждой секундой, а ей оставалось только беспомощно лежать и терпеть эту непрекращающуюся пытку, в глубине души молясь лишь о том, чтобы этот кошмарный день быстрее закончился, оставив их наконец в покое. Врач бесшумно подошел ближе к жесткой кушетке. Сакура заметила его приближение лишь краем глаза, потому что всё её внимание по-прежнему было сосредоточено на попытках удержать ускользающую реальность. Доктор без предупреждения, но достаточно уверенно потянулся к её пострадавшему предплечью, намереваясь провести первичный осмотр перед фиксацией. Стоило чужим, холодным пальцам лишь слегка коснуться травмированного места, как правую руку Сакуры до самого плеча прожгла настолько дикая, острая вспышка боли, что она не выдержала. Из горла вырвался рваный, глухой хрип, а веки судорожно сомкнулись. Весь кабинет травмпункта в эту секунду снова покатился куда-то по кругу, а душный воздух показался невыносимо горячим. Она попыталась сделать глубокий вдох через рот, чтобы справиться с новой, липкой волной тошноты, которая с новой силой подкатила к горлу. Сознание оставалось невероятно смутным, зыбким и рваным. Сакура практически не понимала, где именно находится, белизна стен давила глаза, а звуки больницы доносились словно через плотный слой ваты. Ей было очень, очень плохо. Каждое малейшее движение медперсонала воспринималось как настоящая пытка, но она была слишком слаба, чтобы как-то отстраниться или выразить свой протест. Всё, что она могла — это неподвижно лежать на клеенчатой поверхности кушетки, чувствуя, как по потным вискам стекают холодные капли. Какаши всё это время продолжал находиться в кабинете, в паре шагов от нее. Сакура сквозь мутную пелену и плывущие перед взором очертания мебели видела его темную фигуру. Какаши всё это время находился в кабинете, в паре шагов от кушетки. Он просто стоял в стороне, абсолютно не мешая врачу делать свою работу, и полностью погрузился в собственные мысли. На его уставшем лице застыло безумно серьезное, даже мрачное выражение. Его взгляд, обычно скрытый за привычной маской безразличия, сейчас был непривычно тяжелым и темным. Какаши явно что-то обдумывал, прокручивал в голове, сосредоточенно и пристально наблюдая за каждым действием хмурого врача. По его неподвижной позе и сцепленным в замок пальцам было понятно, что внутри него идет тяжелый мыслительный процесс, но Сакура из-за своего ужасного состояния не могла разгадать, о чем именно он молчит. Врач тем временем продолжал неторопливо подготавливать всё необходимое для процедуры. Специфический, резкий запах медицинских растворов, спирта и медикаментов смешивался в голове Сакуры в один сплошной удушливый бред. Картинка перед глазами то полностью бледнела, превращаясь в белое размытое ничто, то возвращалась короткими, пугающими вспышками. В один из таких моментов она уловила, как доктор сухо переговаривается с медсестрой, обсуждая степень смещения кости и дозировку анальгетика, но смысл их слов окончательно терялся где-то на границе её восприятия. В руку вонзилась игла шприца. Сакура почувствовала это прикосновение отстраненно, словно это происходило вообще не с ней, а с кем-то другим. Введенное лекарство подействовало не сразу, а медленной, тяжелой и прохладной волной, которая начала постепенно заливать раскаленные виски и пульсирующее предплечье. Злая и острая боль в руке стала более глухой и далекой, но туман в черепной коробке от этого стал только гуще. Ощущение собственного тела стремительно терялось. Сакуре казалось, что она медленно погружается на самое дно какого-то глубокого, серого омута, где все звуки больничного кабинета превращаются в монотонный, неразличимый гул. Сквозь эту вязкую, полусонную пелену она еще слабо улавливала рваные тактильные ощущения. Чужие руки аккуратно приподнимали её пострадавшую конечность, накладывая первые слои влажного и тяжелого бинта. Сакура смутно чувствовала, как этот материал постепенно остывает и твердеет на её коже, стягивая руку от самого запястья до локтя жестким, неподвижным панцирем. Гипс казался невероятно массивным, чужеродным предметом, который окончательно прижал её к кушетке, лишая последних сил. Вся эта процедура происходила для неё словно в каком-то липком, полузабытом сне. Сакура то на мгновение приоткрывала веки, натыкаясь на всё тот же пристальный, серьезный взгляд темных глаз Какаши, то снова проваливалась в серую пустоту. Она абсолютно не контролировала происходящее вокруг. Когда врач закончил работу и отошел к столу, чтобы заполнить медицинские бланки, Сакура уже окончательно потеряла связь с реальностью. Время потеряло всякие границы. Дальше всё превратилось в бесконечную цепочку рваных, несвязанных между собой кадров, которые её сознание просто не успевало фиксировать. Она совершенно не помнила, как Какаши помогал ей подняться с кушетки, как забирал у медсестры больничные справки и документы. Из её памяти полностью стерся момент, как они выходили из душного здания травмпункта на прохладную улицу, как садились на заднее сиденье вызванного автомобиля.

***

Солнечный свет пробивался сквозь тонкую, полупрозрачную штору мягкими, розовато-золотыми полосами, расчерчивая погруженную в утреннюю прохладу комнату. Сакура медленно открыла глаза, и первое, что она почувствовала — это удивительную, звенящую тишину. Тот ужасный, давящий туман, который еще вчера намертво сковывал её сознание в душном павильоне и больничном кабинете, наконец-то полностью рассеялся. Мысли стали непривычно четкими, легкими и ясными. На мгновение ей показалось, что весь этот бесконечный кошмар с падением ей просто приснился, а реальность — вот она, здесь, в этой сонной и спокойной спальне. Она лежала, уткнувшись щекой в грудь Какаши, чувствуя кожей привычное, успокаивающее тепло его домашней футболки. Но стоило ей попытаться чуть заметно пошевелить правой рукой, как она тут же наткнулась на глухую, неподъемную тяжесть. Сакура опустила взгляд и увидела белый массивный гипс, стягивающий её предплечье от запястья до самого локтя. В эту же секунду воспоминания вчерашнего дня рваным, болезненным потоком ударили по мозгам. В памяти отчетливо всплыла циничная ухмылка режиссера и его резкий голос, наглые угрозы про слив информации и испорченную карьеру, которые заставили её сердце испуганно заколотиться. Внутри снова начала подниматься та ярость и обида, дыхание мгновенно перехватило. Сакура резко, рывком приподняла голову, собираясь сорваться с места, но это мимолетное паническое состояние длилось всего пару секунд. Какаши, который всё это время лишь чутко дремал под её боком, среагировал моментально. Его большая ладонь аккуратно, но очень весомо опустилась ей на плечо. Это простое и до безумия родное прикосновение подействовало как самый лучший фильтр — вся скопившаяся тревога разом отступила, возвращая её обратно в безопасную реальность. — Тихо, тихо... — раздался совсем рядом его сонный и немного хриплый голос. — Куда ты подорвалась? Лежи. Какаши мягким движением ладони заставил её опуститься обратно на подушку. Сакура послушно расслабилась, снова утыкаясь носом куда-то ему в шею, и закрыла глаза. Гулкое, ровное биение его сердца под её ухом успокаивало лучше любых лекарств. Ощущение его рук, которые бережно прижимали её к себе, окончательно стерло остатки утреннего испуга. В комнате по-прежнему было безумно тепло и уютно, солнце медленно ползло по стене, окрашивая обои в нежный персиковый цвет, и ей больше совершенно не хотелось думать о плохом. Они молча лежали так какое-то время. Какаши неторопливо, едва ощутимо перебирал пальцами её растрепанные розовые волосы, аккуратно убирая их с лица и как-то совсем по-особенному, нежно поглаживал по здоровому плечу. Эта молчаливая забота грела изнутри, но не дающий покоя вопрос всё равно крутился на языке. Звон в ушах прошел, язык больше не казался онемевшим, и Сакура, глубоко вздохнув, всё-таки тихо спросила, нарушая тишину: — Какаши... А что с проектом? Он всё-таки сделал то, что обещал? Слил информацию? Пальцы Какаши на секунду замерли в её волосах. Он тяжело, но как-то спокойно вздохнул, а затем повернул голову, утыкаясь подбородком в её макушку. — Сакура, пусть делает что хочет. Это абсолютно неважно. Никакие контракты, роли и глупые штрафы не стоят того, чтобы ты так переживала. И уж точно они не стоят твоей сломанной руки. Мне всё равно на этот проект. Самое главное — что ты сейчас здесь, со мной, и с тобой всё будет хорошо. Я больше никогда в жизни не подпущу тебя к таким людям. Внутри у Сакуры окончательно всё оттаяло от этих слов. Вся вчерашняя суета показалась такой мелкой и незначительной ерундой по сравнению с тем, что они сейчас здесь вместе, в этой залитой солнцем комнате. Она только крепче перекинула здоровую руку через его торс, сильнее прижимаясь к его телу и глубже вдыхая знакомый запах. Ей было настолько хорошо и спокойно, что хотелось растянуть это мгновение на вечность. Какаши чуть отстранился и лениво потянулся свободной рукой к рядом стоящей тумбочке, нащупывая мобильный телефон. Очевидно, он и сам втайне ожидал увидеть там волну злостных статей и громких заголовков, поэтому решил проверить, до какого абсурда дошла ситуации. Какаши разблокировал дисплей и открыл первые попавшиеся новостные порталы, листая ленту вниз. Сакура приоткрыла один глаз, смутно всматриваясь в светящиеся строчки прямо у него над плечом. Информация действительно появилась в сети — режиссер сдержал свое слово и попытался раздуть из этого громкий скандал, чтобы выставить Какаши в максимально невыгодном свете перед публикой и агентством. Вот только его план с треском провалился. Обычные люди в комментариях под статьями оказались далеко не глупыми. Никто не собирался винить их или устраивать травлю; наоборот, пользователи массово возмущались поведением съемочной группы, требовали провести проверку безопасности на площадке и желали Сакуре скорейшего выздоровления. Вся эта грязная попытка шантажа обернулась против самого же мужчины, превратившись в пустой, бессмысленный шум. Какаши тихо, едва заметно хмыкнул, в его глазах промелькнула легкая ирония. Он даже не стал дочитывать до конца всю эту писанину — просто заблокировал экран и небрежно откинул телефон обратно на деревянную тумбочку закрывая эту тему. Он снова повернулся к Сакуре, мягко притянул её к себе за талию, укладывая поудобнее, и уткнулся лицом в её макушку. Сакура глубже зарылась носом в его футболку, окончательно прячась от остатков вчерашних страхов. Белый, тяжелый гипс на руке по-прежнему сковывал движения, напоминая о случившемся, но это больше не пугало. Пусть потом их ждут разборки с агентством, бумажная волокита и возможно поиски новой работы, но всё это казалось чем-то бесконечно далеким и не имеющим значения. Главное, что прямо сейчас, в лучах этого розоватого утреннего солнца, они были друг у друга, живые и настоящие, и этого было более чем достаточно.