И позади у них лежало великое будущее

Бетлемская королевская больница, 1815 год Я не сумасшедший! Кричал он, когда его заталкивали в повозку, прибывшую рано утром ко дворцу. Я не сумасшедший! Кричал он, когда Артур Керкленд стоял поодаль и подписывал бумаги о госпитализации, заверяя врачей в невменяемости будущего пациента. Я не сумасшедший! Кричал он, глядя на то, как стража заламывает руки тянущегося к нему младшего брата. Я не сумасшедший! Кричал он, когда его, вырывающегося, волокли по коридорам больницы, из каждой палаты которой доносились ответные стенания. Я не сумасшедший! Кричал он, когда служители пристанища дьявола раздели догола, натянули вретище и приковали его к пропахшей мочой койке. Я не… Прошептал он в последний раз, прежде чем вновь стать ничем в бесконечной тьме и звенящей тишине. На двести пятьдесят четвертый день Эйре не мог в точности повторить прежние слова. Через еще столько же он забыл, что вообще когда-то говорил. Стены больницы вот-вот готовы были обрушиться ему на голову, и Эйре бы остался навек погребенным под ее обломками. Поначалу он пытался удерживать в голове всю жизненно важную информацию. Он, Эйре, воплощение Ирландии. Он находится в Англии. Он ненавидит Артура Керкленда. У него есть брат, Патрик. Он очень любит Патрика, которого раньше звали Киаран. И, наконец — Эйре не сумасшедший. Только вот дни шли, а его сознание становилось все более зыбким, каким-то страшно-тонким, а воспоминания ускользающими. Вокруг было много людей, беззубых, с кривыми ногами и руками, безумно смеющихся и навзрыд плачущих, грязных, побитых… Эйре однажды увидел себя в отражении и понял, что ничем не отличается от них. Они подходили и спрашивали — кто ты такой? Эйре отвечал. Они смеялись. Все смеялись. Пациенты, работники, врачи. Ты все выдумал, ты ненормальный, ты тут, потому что придумываешь себе то, чего нет — это говорили ему все вокруг. Но ведь Эйре больше тысячи лет, он знает правду, он не врет, и он не… не сумасшедший! Наверное нет… Точно нет. — Нет! Он бросался на санитаров — его пороли прутьями и хлыстами, заковывали в тяжелые кандалы и раз за разом оставляли на недели в сырых подвалах. На семьсот тридцать восьмой день собственные воспоминания стали казаться ложью, фантазией. Эйре все больше сомневался. Однажды очнулся посреди просторного зала, заполненного обездоленными, угодившими в преисподнюю при жизни, и, оглядевшись, с ужасом осознал, что не знает кто он, где находится, как тут оказался. Захлебывающегося в истерике его окружили заинтересованные умалишенные. — Ты Эйре, ты сама Ирландия! — где-то среди уродливо разинутых ртов шептал мягкий голос, — Ты мой брат, ты Эйре! И он наконец вспомнил.