инжир и анис

Ночь опускается на дворец иссиня-чёрной вуалью. Она долгожданной прохладой ласкает землю, прогретую дневным палящим солнцем. Лето в этом году выдалось поистине жарким и душным, и тепло, что напитывало стены, сохранялось до глубокой ночи. Сынмин выходит из купальни, ощущая, как лёгкий ветер из открытого настежь окна холодит распаренную кожу, гоняя по ней стайки колючих мурашек. Ванная комната благоухает смесью из успокаивающих трав и благовоний, смешанных, чтобы подготовить его к первой супружеской ночи. Низ живота сводит волнением. Он уверен, что Чан не причинит ему боли. Будет добр, осторожен и ласков. Остановится, если что-то пойдёт не так, ведь это первый раз для них обоих. Его внутренний омега сгорает от накатывающего предвкушения. Близится день его течки и гона Чана, подстроенные дворцовыми лекарями в один цикл. Дни, когда они смогут зачать дитя, оплот своей любви. А сегодня они смогут впервые испытать томную близость. Инжир сладкими всполохами вырывается наружу, смешивается с ароматом благовоний, дополняя, заглушая. Служанка расправляет перед ним простынь, кутая стройное тело в ткань, чтобы стереть остатки воды. – Не волнуйтесь, Ваше Высочество, всё будет хорошо, – она убирает мокрую простынь, раскрывая халат из красного шёлка. Сынмин отказался от этого цвета в свадебном наряде, хоть он и является традиционно правильным, но полностью отказаться совсем не смог. Он должен предстать перед мужем в нём, пусть даже это будет халат, который будет быстро снят. Узор, вышитый золотыми нитями, мерцает в свете свечей. – Аша, каково это? – Делить ложе со своим мужем? Прекрасно, мой принц.

***

Покои встречают Сынмина густым ароматом аниса. Он заполнил собой всю комнату, а сейчас обволакивал, оседая на одежде и коже, впитываясь, пытаясь слиться воедино с инжиром. В нём ощущались едва уловимые горькие нотки, выдающие волнение Чана. Сынмин находит его взглядом возле открытой балконной двери. Обращённый. Массивная слоновья голова устремлена во внутренний двор, где ещё несколько часов назад играла музыка, горели огни, веселились люди. Мощное тело крепким станом излучало собой уверенность и спокойствие, – но Сынмина не обмануть. Он скользит взглядом по украшениям, мерцающим в свете свечей. Священный ритуал, встреча альфы и омеги, божества и человека, что вскоре совершат акт единения. Чан вдыхает полной грудью пронизывающий свежий воздух. Его маленькая привычка, чтобы успокоиться. А с виду такой важный и серьёзный. Сынмин тихо усмехается, бесшумно проходя в покои. Он касается ладонью широкой спины, облачённой лишь тонкой льняной рубахой. Но даже через неё он ощущает жар кожи, её твердость и грубость. Она не такая мягкая, как человеческая, но Сынмину нравится касаться её. Анис притягивает его к себе сильнее, заставляя прикоснуться губами к открытому загривку. Тело перед ним коротко вздрагивает. Чувствительный. Сынмин испытывает трепет, несравнимый с тем, что он чувствовал раньше. Он не раз видел Чана вот таким, в божественной ипостаси. Не раз склонял голову в молитвах у его ног. Не раз наблюдал за процессом обращения. Но сегодня в этом было что-то особенное, что-то интимное и только для него. — Я боялся, ты не придёшь… — будучи в облике слона, голос Чана слышится более раскатисто, плотно, без той привычной ему бархатной хрипотцы. — Почему? — Сынмин ведёт руками по плечам, заземляя и успокаивая. — Это наш первый раз и… Чан разворачивается к нему лицом. Сынмин осторожно складывает ладони на его груди, кончиками пальцев едва касаясь ожерелья, – рубины, обрамлённые золотом, горят на фоне серой кожи и белоснежной ткани. Большие, кажущиеся в полумраке чёрными глаза устремляются лишь на него. Зрачки расширяются, загораются искрами восхищения, преклонения перед ним. Ладонью он осторожно касается щеки Чана, и тот льнёт к ней так преданно и доверчиво. Длинный хобот бережно трогает руку Сынмина, сдвигая в сторону лёгкую ткань халата. Ноздри у него, в отличие от всего остального, мягкие и гладкие. Они скользят по коже, собирая инжир, масло чайного дерева, жасминовый цвет. Сынмин хихикает, когда кончик хобота с подвижными отростками касается его собственного носа, забирается в волосы. — Прекрасный. Краше всех цветов мира. — Чан шепчет с придыханием, не отрывая от него взгляда. — Я бы не смог не прийти. Я так долго ждал, чтобы наконец-то стать единым с тобой. Сынмин смотрит в глаза Чана, считая в них каждую загорающуюся звезду вселенной. Он знает, он и есть его вселенная. Знает, видит, чувствует каждой клеткой его желание. Сынмин осторожно снимает с головы украшение, чтобы не задеть чувствительные уши. Тоскливый звон металла раздаётся, когда он складывает всё на маленький столик у окна. Грубая шершавая кожа под ладонями постепенно сменяется гладкой и светлой. Процесс обращения всегда завораживал, вызывая детский восторг. Грубые черты лица, хобот, большие уши – всё уходит постепенно, заменяясь человеческими чертами. Взгляд привлекают закрутившиеся от влажности забавные завитушки. Они золотистым руном усеивают голову Чана. Интересно, у их дитя будут такие? Чан подступает ближе, касается лица Сынмина, мягко оглаживая по щекам, проводя под глазами. Сынмин жмурится, прикрывая глаза, когда пальцы соскальзывают по скуле к шее, проводят по ней, разгоняя россыпь мурашек, давят на запаховую железу. Инжир распускается томной медовой сладостью, вплетаясь в витающий в воздухе анис. — Можно? — Можно, любимый. Чан подаётся вперёд, ведя кончиком носа там, где аромат слышится сильнее всего. Сынмин чувствует его шумный глубокий вдох. Последнее время Чан делал так довольно часто, наполняясь им. До свадьбы им было нельзя предаваться плотскому удовольствию, лишь поцелуи, невинные касания и вдыхание феромонов. И с каждым днём этого становилось мало. Чан едва слышно рычит, припадает губами к пульсирующей вене, едва бодая Сынмина, чтобы тот отклонил голову. Руки его спускаются вниз, сжимаясь крепкими оковами вокруг талии. Сынмину показалось, что ещё чуть-чуть – и пальцы Чана сойдутся вместе. Маленький укус запаховой железы заставляет его вздрогнуть от неожиданности, коротко выдыхая. — Прости… — Чан моментально зализывает место укуса. — Нет, всё хорошо. Просто это было так внезапно. — Сынмин вплетает пальцы в короткие волосы, вжимая голову Чана в свою шею. — Сделай так ещё раз. Горячее дыхание обжигает кожу. Чан вновь его кусает. Один раз, второй, третий – оставляет крошечные метки вокруг железы. Они распускаются на теле подобно гроздьям алых цветов. Сынмин не сдерживается, голос дрожит в первом стоне. Первые капли смазки густыми дорожками начинают стекать по его бёдрам. Чан отстраняется от шеи, чтобы жадным поцелуем впиться в губы. Новый стон тонет в нём, смешиваясь со стоном Чана. Горячий язык проникает в его рот, чтобы сплестись с языком Сынмина. Это не борьба за первенство, это страсть, что копилась в них, ища выхода. Руки Чана сильные, уверенные, блуждают по телу, будоража и вызывая дрожь. Сынмин поддаётся им, выгибается, подставляется. Ему хочется ещё, получить больше ласки. Чан цепляется за пояс халата, чтобы потянуть, избавиться от него. Живот подрагивает от нежного прикосновения широкой ладони. Сынмин скулит в его рот. Чан отпускает истерзанные укусами губы, проводя по ним языком. Его белоснежная кожа, совершенно не свойственная жителям солнечной страны, покрывается румяными пятнами. Чан ведёт ладонью от живота к груди, раскрывая края халата Сынмина. Щёки, шея и плечи рдеют словно бутоны пышных роз. Сынмин млеет от чужого заворожённого взгляда. Он без прикосновений скользит по телу, оглаживая и лаская. Халат аккуратно соскальзывает с плеч, падая у самых ног. Полностью обнажённый перед своей любовью. Полностью открытый. Чан касается его осторожно, словно Сынмин состоит из самого хрупкого хрусталя. Его прикосновения вызывают щекотливые мурашки, которые разбегаются по телу, разнося приятное тепло и истому. — Хочу тебя… — Так чего медлишь? Сынмин только сейчас замечает, что волнение, что преследовало его ранее, прошло, сменившись нетерпеливым вожделением. Чан подхватывает его на руки, вновь целуя. Тягуче, сладко, словно с каждым разом заново пробуя на вкус и не имея возможности насытиться. Прохладные шёлковые простыни ощущаются спасением, той ниточкой, что удерживает от провала в топкое наваждение. Сынмин стонет, не желая больше удерживать голос, когда Чан покрывает поцелуями шею. Засосы проявляются на медовой коже фиолетовыми пятнами, как роспись умелого художника. Он извивается навстречу умелым рукам, исследующим его тело. Они абсолютно везде: щипают затвердевшие соски, раскатывая между пальцами; считают рёбра, вызывая во всём теле крупную дрожь; сжимают бёдра, что призывно подрагивают и жмутся к Чану. Чан касается паха, и Сынмина подбрасывает на постели. Ощущения непривычные, новые, будоражащие. — Тише, всё хорошо, — Чан целует в ухо, а после спускается к груди. Его губы захватывают бусину соска, вызывая новую порцию стонов и всхлипов. Сынмин чувствует, как простынь под ним намокает, пропитываясь смазкой. Не течка, но он уже такой мокрый и липкий. Стыдно, но в то же время что-то внутри него изнемогает от нетерпения, желания получить гораздо больше. — Как же сладко ты пахнешь, — Чан утробно рычит. — С ума сойти. Он касается его члена, проводя от самого основания к головке. Сынмин скулит, дёргается, сдвигая ноги, словно бы пытаясь спрятаться. — Чан… — Сынмин всхлипывает, цепляясь пальцами за его плечи, сжимая пальцами рубашку. — Что такое, моя любовь? — он нависает над ним, глядя глаза в глаза. Сынмин видит в них поволоку, сотканную из возбуждения, желания, любви, всепоглощающей нежности и осторожности, лёгкой тревоги испортить момент. — Сними, хочу чувствовать твою кожу. Сынмин дергает за ворот рубашки, пытаясь снять. Чан поднимается, одним движением стаскивая с себя рубашку. Мышцы на его теле играют и перекатываются в тёплом свете свечей. Сейчас они кажутся ещё объёмнее, ещё рельефнее. Несколько секунд ему требуется на то, чтобы выпутаться из штанов. Его твёрдый член прижимается к торсу. Сынмин судорожно сглатывает. Тело, с которого должны высекать мраморные статуи, чтобы весь мир преклонялся перед красотой. Сами боги должны ему завидовать. Сынмин тянется к Чану, касаясь его торса. Каменные мышцы сокращаются под его пальцами. Сынмин не может сдержать восхищённого вздоха. Чан снова нависает над ним, коротко целуя. Потом ещё, ещё и ещё, пока не углубляет поцелуй. Его горячий язык скользит по нему, щекоча чувствительную кожицу. Отвлекает, в то время как его рука касается промежности. Сынмин выгибается, пытаясь свести ноги вместе, но ему не дают бёдра Чана. Тот осторожно касается влажного ануса, поглаживая чувствительное место. Сынмин стонет в поцелуй, обвивая руки вокруг широких плеч. Первый палец входит в него легко, замирая и давая привыкнуть. Сынмин не испытывает дискомфорта и боли, лишь непривычные ощущения. Чан проталкивает палец глубже, двигая им на пробу. Сынмин сжимает его, подрагивая всем нутром. — Больно? — шепчет Чан в самые губы. — Нет… Но это немного странно, — Сынмин краснеет, прячась в его плече. — Остановиться? — губы прижимаются к влажному виску. — Нет! Продолжай. Сынмину жарко. Сознание дурманит терпкий анис, забивающийся в нос и лёгкие. Сынмин больше не ощущает свежего воздуха. Только его. Здесь, в изгибе шеи и плеча, феромон ощущается теплее, ярче, насыщеннее. Он обволакивает с макушки до самых пят, успокаивает, защищает, греет. В него легко входят три пальца, выбивая из груди стоны. Сынмин извивается, не зная, куда себя деть от этих ощущений. Они волнуют, отзываются пьянящей истомой, тянущей низ живота. Он тянется рукой вперёд, чтобы обхватить член Чана. Он приятной тяжестью ложится в ладонь. Горячий, влажный от сочащегося предэякулята. Сынмин на пробу скользит по нему, слыша над ухом хрип, переходящий в стон. — Не испытывай меня, прошу, — шёпот опаляет ухо. — Я держусь из последних сил. — Так не сдерживайся, сделай меня своим. Сынмин разводит ноги шире, раскрывая всего себя. Инжир смешивается с анисом, соединяясь в единое целое, где нет начала и нет конца. — Пожалуйста, Чан. Чан поднимается, его затуманенный взгляд скользит по разгорячённому телу Сынмина. Ладонь мокрая от густой смазки, которую он старательно слизывает. Сынмина кроет от этого действия, словно самая сладкая пытка. Чан приподнимает его бёдра, подсовывая под поясницу одну из множества расшитых подушек. Гладит, отвлекая от того, что будет дальше. Целует всё, куда дотягиваются чувственные губы. Входит одним непрерывным, плавным движением до самого основания. Сынмин изгибается, разрываясь в протяжном сладком стоне. Пальцы впиваются в плечи, рисуя на них узоры из глубоких полумесяцев. Внутри него тесно, туго и горячо. Собственные стенки пульсируют, судорожно сжимаясь вокруг венистого члена. Чан глухо рычит, впиваясь зубами в запаховую железу. Сынмина трясёт. Метка, связывающая их узами, пылает, заставляя хныкать от переизбытка эмоций. Он никогда не знал удовольствия больше, чем испытал сейчас. Чан делает первый толчок, короткий, но их обоих прошибает волной наслаждения. — Ещё… — шепчет Сынмин. — Ещё. Сынмин чувствует, что его, их не хватит надолго. Член, что возобновляет движения внутри него, увеличивается, формируя узел. Чан прижимает его к себе крепче, шепча в изгиб шеи что-то непонятное, но напоминающее слова о любви. Он стонет, хрипит, утробно урчит, плавно раскачивая бёдрами и набирая темп. Его язык скользит по кровоточащим краям метки, зализывая ранки, но моментами Сынмин вновь и вновь ощущает новые укусы. Его собственные зубы не раз смыкались на бледном плече, и осознал он это лишь тогда, когда ощутил во рту металлический привкус. Чан движется в нём коротко и ритмично. Головка члена упирается и трётся о то место, что дворцовые лекари называли местом удовольствия. Сынмина подкидывает и выгибает в руках Чана. Голос срывается на протяжные звонкие стоны. Ему хорошо. Он готов сгореть в этом удовольствии, лишь бы оно никогда не заканчивалось. Узел с каждым толчком становится всё больше, всё ощутимее. Он заполняет и растягивает его, давит на мокрые стенки, не давая Чану выйти. Сынмин кончает, мечась под Чаном в агонии из экстаза и блаженства. Его тело бьёт крупной дрожью, и Чан сжимает его крепче, даруя так необходимую сейчас защиту. Он кончает вслед за ним, сжатый горячим нутром. Его громкий стон тонет в плече Сынмина, на котором в скором времени засияет новая метка. Обжигающе горячее семя растекается, заполняя собой всё, смешиваясь со смазкой. Крупный узел запечатывает их в одном положении, делая тем единым целым, о котором они так мечтали. Сынмин хнычет и скулит, царапая спину Чана. — Всё хорошо, моя любовь. Всё хорошо, — шёпот Чана щекочет мокрую кожу, губы собирают солёные капли. — Теперь мы вместе, отныне и навсегда. Инжир и анис кружат в ночном воздухе, подтверждая тем самым его слова.