Pretium libertatis / Цена свободы

             Август догорает в объятиях сентября, и Рим изнывает от жары, но Чимин не замечает зноя. Не замечает придавленной пыли улиц, горящего под солнцем мрамора площадей, не видит лиц, не слышит голосов…       Он летает.       Просыпаясь по утрам в своей роскошной спальне, он улыбается — глупо, широко, по-мальчишески. Рабы, приносящие воду для умывания, переглядываются — господина будто подменили. Куда делась вечная тень под глазами, нервное покусывание губ, затравленный взгляд? Ныне же — лёгкость в каждом движении, рассеянная улыбка и взгляд, устремлённый куда-то внутрь, в собственное счастье. После тех жарких терм, после того как Намджун принёс пьяного господина в свою комнатку, всё изменилось. Чимин остался. И оставался потом каждую ночь.       Днём Чимин делает вид, что живёт прежней жизнью. Ходит на форум, встречается с отцом, терпит общество Юния, который всё допытывается, не приворожила ли его какая ведьма. Отмалчивается. Ждёт.       Ждёт ночи.       Ночи, когда дом погружается в сон, когда последний бдящий раб задувает последнюю горящую свечу. Ночью Чимин превращается в тень.       Он крадётся через перистиль, мимо спящих стражников у ворот, мимо конюшен, где лошади всхрапывают во сне, — к маленькой двери, за которой ждёт он.       И ни разу за все эти ночи Чимина не коснулся страх.       Ни разу он не подумал: «А что, если отец узнает?», «А что, если кто-то увидит?», «А что, если рабы начнут шептаться?». Эти мысли приходят днём, ночью они исчезают, растворяясь в предвкушении.       Потому что стоит толкнуть дверь — и тёплая, пахнущая полынью темнота обнимает его. Стоит сделать шаг — и огромные, грубые руки подхватывают его, прижимают к широкой груди. Стоит закрыть глаза — и жёсткие, обветренные губы находят его губы.       Чимин жаждет.       Боги, как же он жаждет!       Он отчаянно жаждет почувствовать эти мозолистые ладони на своих бёдрах и замирать от каждого прикосновения. Он хочет позволить этому северному варвару всё! И позволяет, отдаваясь без остатка, теряя себя в жадных, голодных ласках. Он хочет увидеть, как пустые глаза Намджуна загораются желанием! И видит каждый раз, заново сгорая в огне этих драконьих глаз. Потому что когда Намджун смотрит на него — в маленькой комнатке, в лунном свете, среди запаха трав — в его глазах больше нет пустоты. В них горит что-то древнее, тёмное, огромное. Что-то, от чего у Чимина захватывает дыхание.       Он знает, что всё это запретно. Противоестественно. Противозаконно, даже по старым римским законам. Сын сенатора и раб-варвар с клеймом.       Ему бы выбрать девушку из знатного рода. Получить в приданое земли, связи, уважение. Или юношу из патрицианской семьи — таких немало вьётся вокруг, красивых, ухоженных, знающих, как угодить. Отец уже намекал, что пора бы подумать о браке, о продолжении рода, о будущем.       Но сердце Чимина, однажды увидев хмурого, свирепого северянина на окровавленном песке арены, выбрало только его.       Оно остаётся слепым к доводам разума, глухим к уговорам совести, немым перед лицом опасности.       В маленькой комнатке за конюшней время течёт иначе. Там нет Рима, нет Сената, нет отца, нет законов. Там только Намджун — огромный, молчаливый, с глазами, которые загораются только для него.       Иногда они просто лежат в темноте, прижавшись друг к другу, слушая дыхание. Иногда Намджун рассказывает — отрывисто, скупо, с северным акцентом, который Чимин тоже любит — о своей далёкой родине: о лесах, о реках, о снеге, которого Чимин никогда не видел. Иногда они и не говорят вовсе — слова в любви порою не нужны.

***

      Сентябрь вступает в свои права, но ночи остаются жаркими. Жаркими, безумными, нежными, когда Намджун забывает, кто он, где он, что с ним было. Есть только руки Чимина на его шее, его губы на его губах, его шёпот в темноте. «Намджун… Намджун…»       Сначала они изучали друг друга по-детски, с любопытством. Намджун, чьё тело знало только боль, насилие и равнодушие, вдруг открывает для себя, что прикосновения могут быть другими. Мягкие, тонкие пальцы Чимина касаются его груди, его шрамов, его лица — и это не причиняет боли. Это заставляет сердце биться чаще, а дыханию — замереть.       И пусть Чимин смотрится так чужеродно на его фоне — светлый, нежный, ухоженный, рядом с его грубой, исполосованной шрамами кожей, с его огромными ладонями, с его звериной мощью. Но их тела находят друг друга так правильно, так необходимо, будто всю жизнь только и ждали этой встречи.       Мир сузился до этой маленькой ладони, когда Чимин впервые коснулся его там, внизу. До тонких пальцев, сжимающих его естество. До робких, неумелых движений, от которых у Намджуна темнеет в глазах. Он забывает, где он, кто он, как его зовут. Остаётся только жар, пульсация, и Чимин, смотрящий на него снизу вверх с такой смесью страха и восторга, что у Намджуна обрывается сердце.       Он не помнит себя, когда потом набрасывается на Чимина. Вылизывает его всего — от нежной шеи, где бьётся жилка, до ключиц, которые хочется искусать, до груди, где под кожей угадывается частый, испуганный стук влюблённого сердца. Он целует каждый дюйм, каждую родинку, каждую складочку, пока не добирается до паха.       Там он задерживается.       Долго.       Так долго, что Чимин извивается под ним, зарывается пальцами в его густые длинные волосы, тянет вверх, молит хриплым, срывающимся голосом: — Намджун… пожалуйста… Намджун…       В ту ночь Намджун впервые понимает, что никакие удовольствия империи не сравнятся с этим. С этим мальчишкой, который стонет так громко, что Намджуну приходится зажимать ему рот ладонью, чтобы не разбудить весь дом. С этим громким, отчаянным, самозабвенным светлым существом, что отдаётся ему без остатка, не думая о завтрашнем дне, о последствиях, о том, что они творят.       Но была ещё одна ночь.       Ночь, которую Намджун запомнил на всю свою жизнь.       Чимин пришёл решительный. Другой. В глазах горит что-то новое — не привычная нежная тоска, а твёрдая, отчаянная решимость.       Он идёт к Намджуну, сидящему на ложе, и становится так близко, что Намджун чувствует жар его тела. Медленно, не отводя взгляда, Чимин снимает тунику. Остаётся только в набедренной повязке, и лунный свет рисует на его коже серебряные узоры. — Сними её, — шепчет Чимин тихо. — Мой господин? — Намджун не понимает. — Дотронься, — смело, но на грани робости.       Сердце Намджуна пропускает удар. Он потянулся к повязке, думая, что сейчас сделает то же, что и всегда, — опустится перед Чимином на колени, доставит удовольствие, примет его ласку… — Нет. Иначе.       Чимин берёт его огромную, грубую ладонь в свои тонкие пальцы. Подносит к губам. И медленно, глядя Намджуну прямо в глаза, облизывает его пальцы один за другим.       У Намджуна перехватывает дыхание. Язык Чимина горячий, влажный, нежный и такой непривычный на его огрубевшей коже.       А потом Чимин направляет его руку вниз. Туда, где тесно и жарко. Туда, где чувствуется уже скользкое от масла нутро.       Чимин выдыхает шумно, когда грубые пальцы касаются его. — Я хотел сам… немного растянуть себя… чтобы ты мог любить меня сразу.       Жар смущения горит на щеках, но Чимин не отступает, медленно садится на колени к возлюбленному, широко разводит ноги, обвивая крепкие бёдра.       Намджун сходит с ума. Словно опьянённый самым крепким вином он сжимает сладострастно мягкие белые ягодицы. Пальцами давит на анус, встречая маслянистую упругость. Осторожно вводит палец — один, самый тонкий, и Чимин выгибается, закусив губу, чтобы не закричать. Потом второй — Чимин дышит судорожно, вцепившись в плечи Намджуна, царапая ногтями его кожу. Потом третий — и Чимин уже не сдерживается, постанывает в голос, тихо, отчаянно, прося: — Ещё… глубже… Намджун, пожалуйста…       Он движется на его пальцах сам, насаживаясь, желая большего, и Намджун сходит с ума от этого зрелища — его нежный, хрупкий господин, такой распалённый, такой открытый, такой… его. — Я хочу тебя, — шепчет Чимин, глядя в самую душу. — Весь. Сейчас. Пожалуйста.       Намджун укладывает его на ложе, на грубые одеяла, пахнущие ими обоими. Чимин лежит на спине, раздвинув ноги, и смотрит снизу вверх с такой доверчивостью, от которой у Намджуна разрывается сердце. — Если будет больно… — хрипит Намджун. — Будет, — перебивает Чимин. И улыбается — пьяно, отчаянно, бесстрашно. — Но я хочу. Тебя. Тебя лишь одного.       Сердце падает в бездну от этих слов. Намджун молчит, поражённый до глубины души, до подозрительно заблестевших глаз, и только поцелуй способен передать самую крохотную часть обуревавших его чувств.       Намджун бережно подхватывает упругие бёдра. Входит медленно, останавливаясь, давая привыкнуть, чувствуя, как тугое тепло обхватывает его, сжимает, принимает.       Чимин вцепился зубами в костяшки пальцев, чтобы не закричать. Глаза его закрыты, а по щекам текут слёзы — от боли, от разрывающего чувства. Он ругается — хрипло, отчаянно, сквозь зубы: — Проклятый северный варвар… У тебя всё… такое огромное… Боги! Намджун!       Намджун замирает, боясь дышать. — Я остановлюсь…       Но Чимин обхватывает его ногами за широкую талию и прижимает к себе, принимая до конца.       И стонет. Громко и коротко.       Намджун целует его, чувствуя на губах солёный вкус слёз и сладость его рта. Он движется медленно, осторожно, боясь причинить боль, но Чимин распахивает всего себя навстречу, требуя больше, глубже. — Ещё… ещё… Намджун, пожалуйста, ещё…       И Намджун отдаёт. Всё, что у него есть — сердце, мысли, чувства… всю свою никчёмную беспросветную жизнь. Всё, что у него было.       Он нависает над Чимином, чувствуя, как тонкие пальцы впиваются в его спину, царапают старые шрамы, как ноги сжимают его бока, как жаркое дыхание обжигает шею. Чимин стонет, всхлипывает, шепчет что-то бессвязное. И среди этого шёпота Намджун различает одно слово, от которого внутри всё обрывается: — Мой… мой… ты мой!       И в тот момент Намджун верит. По-настоящему. Всем своим израненным, истоптанным сердцем. Он — чей-то. Он — нужен. Он — не просто вещь, не просто раб, не просто мясо для арены.       Намджун принадлежит Чимину. Целиком и без остатка.       Потом они лежат в темноте, переплетённые, мокрые от пота, тяжело дыша. Чимин, уткнувшись носом ему в плечо, гладит пальцами его грудь, чертит узоры на шрамах. — Я никогда… ни с кем… — шепчет еле слышно. — Только с тобой. С единственным.       Намджун молчит. Не может говорить. Только прижимает его к себе крепче, вдыхает запах его волос, его кожи. И думает: вот оно. То самое тепло, о котором говорила старуха-мать. Оно пришло. Оно здесь. Оно моё.       И каждую ночь Чимин крадётся по спящему дому. К своей погибели. И своему спасению.       К двери, за которой пахнет полынью и ждёт он.

***

      Всё изменилось в одночасье. В одно утро.       Чимин спускается к фонтану в перистиле, лениво потягиваясь после очередной ночи, проведённой в маленькой комнатке за конюшней. На губах ещё хранится вкус поцелуев Намджуна, в теле — нега его рук. Он чувствует себя почти счастливым, почти беззаботным.       И замирает, словно налетел на невидимую стену.       У фонтана стоит его отец. А рядом с ним — Флавий Тэнэр. Владелец того самого лудуса. Человек, который четыре месяца назад отдал Намджуна торговцу на рынке, будучи уверенным, что раб в скором времени сдохнет от ран.       Холод ударил в самое сердце, которое замерло в дурном предчувствии, а потом забилось где-то в горле, бешено, испуганно. Пальцы похолодели.       Чимин подходит ближе, стараясь держать лицо, стараясь не выдать ужаса, который разъедает его изнутри. И видит, как отец и Флавий пожимают друг другу руки. По-дружески. Тепло.       Флавий мельком смотрит на Чимина, скупо кивая, даже не поклонился как следует, хоть и ниже по статусу, и уходит, шаркая сандалиями по мрамору.       А отец обнимает Чимина за плечо — тяжело, собственнически — и ведёт в сад. — Занимательная история, сын, — начинает он тоном, которым обычно обсуждал погоду или цены на зерно. — Флавий, мой старинный друг, пришёл ко мне с необычной просьбой.       Чимин впился ногтями в ладони. Только бы не выдать, как трясутся руки. Только бы голос не дрогнул. — Сказал, что у меня в доме живёт его гладиатор. — Отец усмехается. — Я сказал ему, что это невозможно. И тогда он описал нашего конюха. Можешь себе представить?       Отец делает паузу, ожидая реакции. Чимин молчит, боясь разжать зубы. — Но я и тут не поверил. — Рука отца на плече Чимина сжимается чуть сильнее. — И тогда он мне рассказал, как этот раб бежал, получил клеймо, искупил свою вину на арене, получил ранение… Но один пройдоха торговец продал гладиатора без его ведома. А он-то думал, что раб его давно мёртв, скончался от ран.       Чимин бледнеет и вдыхает полной грудью. — Да, я купил его на рынке рабов, отец, — выдыхает Чимин. — Я могу привести торговца, спросите у него… — Уже допросили. И знаешь, что он сказал? Что некий молодой господин, для своей потехи, выкупил больного и слабого раба за пару сотен сестерциев. — Всё не так! — Конечно, не так, — перебивает отец, даже не взглянув на него. — Я так и сказал Флавию: мой сын не способен на такое. Но мой друг очень точно описал нашего конюха. И когда я велел его привести, Флавий тотчас его узнал. И клеймо его тоже. Наше счастье, что Флавий не выдвигает обвинений о краже раба… —Отец, я отдал за него десять тысяч, — голос Чимина предательски дрогнул.       Отец остановился. Повернулся к нему. Взгляд был тяжёлый, изучающий. — Я купил его на рынке рабов! — повторяет Чимин. — Он был в ужасном состоянии, спроси Лидию, она… — Уже спросил, — обрывает отец. — И узнал, что на никчёмного беглого варвара ты истратил самые дорогие мази и редкие лекарства. Как посмел ты распоряжаться в моём доме, щенок? — Отец, он умирал!       Это не производит на сенатора ровным счётом никакого эффекта. Он смотрит на сына холодно, как на провинившуюся вещь. — Чтобы загладить этот инцидент ты должен вернуть этого раба обратно в лудус… — Отец, нет! — Чимин скидывает отцовскую руку с плеча. — Это же верная смерть! Он там погибнет!..       Он говорит, говорит, говорит, захлёбываясь словами, пытаясь объяснить, пытаясь достучаться, не понимая, что роет себе могилу.       Отец вдруг пристально смотрит на него. И глаза его загораются гневом — страшным, ледяным гневом, от которого у Чимина подкашиваются колени. — Вот оно что?       Пощёчина обжигает щёку — звонкая, сильная, унизительная. — И как давно ты сделал из него своего ночного раба? — голос отца сочится ядом. — Давно это придумал — выкрасть его из школы и забавляться с ним в постели? Тебе мало рабынь, щенок? — Отец, нет! — Чимин отшатывается, закрывая лицо руками. — Всё не так, клянусь, я…       Новая пощёчина. И ещё одна. Отец хлещет его по щекам, вымещая злость, уничтожая остатки достоинства. — Я купил его, потому что… Потому что не мог иначе! — кричит Чимин сквозь слёзы. — Я не крал его, я заплатил немало! Потому что хочу, чтобы он жил! — Молчи!       Пощёчина. — Он заслужил! Он человек!       Пощёчина. — Ты не понимаешь, отец, я…       Пощёчина.       Чимин умолкает. Стоит, пошатываясь, с пылающими щеками, с мокрым от слёз лицом, и смотрит на отца.       Сенатор отворачивается. Молчит, глядя куда-то в сторону. — Завтра этот раб покинет мой дом, — произносит он твёрдо, не оборачиваясь. — И про то, что он возвращается в лудус, скажешь ему ты. Понял? — Отец, пожалуйста! — Чимин порывается к нему, готовый упасть на колени. — Умоляю тебя, не делай этого, он не переживёт предательства! — Ты меня понял?!       Голос отца громыхает так, что птицы вспархивают с ближайших кустов. Чимин замирает, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба. — Понял, — выдавливает он еле слышно.       Отец уходит, не оборачиваясь. А Чимин остаётся стоять в саду, глядя на фонтан, на цветы, на небо, которое вдруг становится серым и чужим.       Мир рушится.       Те несколько недель счастья, когда он был так беспечен и неосторожен, сейчас рассыпаются пеплом у ног. Он вспоминает каждую ночь в маленькой комнатке — каждый взгляд Намджуна, каждое прикосновение, каждый шёпот в темноте. Всё, что он любил. Всё, что у него было.       Завтра это исчезнет.       Завтра Намджун уйдёт.       Сердце колотится где-то в горле, перед глазами плывёт, а в голове лихорадочно мечутся мысли — десятки и сотни «а если», и каждый разбивается о жестокую реальность.       Увести Намджуна ночью? Спрятать где-то в городе? У Рима длинные руки, найдут. Отец подключит всех клиентов, всех информаторов, всех стражников. Беглого раба с клеймом найдут за день.       Убить Флавия? Мысль мелькает и гаснет. Чимин не убийца. Да и что это изменит? Лудус перейдёт к наследнику, который тоже захочет вернуть «ценное имущество».       Умолять отца? Он уже умолял. Пощёчины всё ещё горят на щеках. Против могущественного сенатора Вилария он — пыль. Не сможет ему противостоять.       Бежать самому вместе с Намджуном? Куда? В Германию, откуда тот родом? Дорога долгая, опасная, а за ними будут гоняться лучшие ищейки Рима. Да и Чимин, изнеженный патриций, не протянет и недели в лесах.       Выхода нет.       В глубине своего сознания Чимин понимает, что отец поступает с ними более чем человечно. В его силах просто казнить Намджуна, а Чимина отослать из столицы. И то, что он даёт им возможность попрощаться, больше похоже на жалость к чувствам сына, нежели на изощрённое наказание.       И вот сейчас, через несколько мгновений, он собственными руками разобьёт то нежное, хрупкое чувство, которое не имело права на существование. Которое росло в темноте маленькой комнатки, пахнущей травами, из украденных поцелуев и жарких шёпотов. Из чувства, которое Чимин даже сам себе боится назвать.       Чимин медленно опускается на скамью, закрывая лицо руками, и завывает — тихо, страшно, безнадёжно.

***

      Чимин идёт к конюшням как на плаху.       Каждый шаг даётся с трудом, будто ноги налились свинцом, будто песок арены, на котором он впервые увидел Намджуна, теперь насыпан ему в сандалии.       Он толкает дверь.       Комнатка встречает его привычным запахом — полынь, мята, лаванда и этот особый, тёплый запах Намджуна, от которого у Чимина всегда подкашивались колени.       Намджун сидит на узком ложе, чинит старое седло. При виде Чимина его лицо светится, и в глазах зажигаются те самые искры, ради которых Чимин готов сжечь весь Рим.       Он ещё не знает. Ещё улыбается, собираясь встать, подойти, обнять. — Стой! — голос Чимина звучит чужим, ледяным. — Раб.       Намджун замирает. На лице — недоумение. Он не помнил, чтобы Чимин хоть раз называл его так. «Раб». Все эти месяцы только «Намджун». Только по имени. Только как к человеку. — Завтра ты покинешь это поместье, — продолжает Чимин, глядя куда-то мимо, в стену, в связки сухих трав. — И вернёшься в свой лудус.       Намджун снова улыбается. Невольно. Неверяще. Сейчас Чимин тоже улыбнётся в ответ и скажет, что это шутка. Глупая, жестокая, но шутка. Сейчас он подойдёт, обнимет, поцелует, и они снова будут…       Молчание между ними тянется невыносимо долго.       Чимин не улыбается. Не меняется в лице. Стоит как каменное изваяние. — Простите, господин, — Намджун встаёт, седло выпадает из рук. Голос его, всегда низкий и ровный, сейчас дрожит. — Но как же… Вы же выкупили меня, теперь я ваш. Разве я могу вернуться? — Мой? — Чимин усмехается. Улыбка выходит кривой, высокомерной, чужой. — И зачем ты мне?       Он обводит комнатку пальцем — это маленькое тихое место, где они были счастливы. — Или ты действительно думал, что всё это правда? Что ты мне хоть сколько-то интересен? Забавно.       Слова падают в тишину, как камни в глубокий колодец.       Намджуну кажется, что он находится глубоко под водой. Звуки доносятся приглушённо, мир плывёт, воздух кончается. Он видит, как шевелятся губы Чимина. Те самые нежные, тёплые губы, которые прошлой ночью целовали его — жадно, отчаянно, любя. И эти же губы сейчас произносят слова, от которых разрывается сердце. — Чимин…       Это вырвалось само. Не «господин». Не «dominus». Просто имя.       Мир рушится не с громким гулом, не с оглушительным треском, а с тихим «Чимин», сказанным с придыханием, почти шёпотом. Сказанным тем, кто до этого момента говорил только «господин». Обречённо, надрывно, с последней надеждой, которая умирает на глазах.       Чимин стремительно отворачивается. Не может держать лицо. Если бы Намджун видел его глаза сейчас — всё бы рухнуло. Всё, ради чего он это делает. — Завтра на рассвете за тобой придут, — бросает он через плечо. Голос хриплый, чужой. — Будь готов.       И выходит.       Дверь закрывается с тихим стуком.       Намджун стоит посреди комнатки, не в силах пошевелиться. Смотрит на дверь, за которой только что исчез его мир. Его солнце. Его жизнь.       А Чимин идёт прочь, не разбирая дороги. За конюшни, мимо сада, в дом, мимо удивлённых рабов — к себе, в спальню, где можно упасть на ложе и завыть в подушку, чтобы никто не слышал.

***

      Судьба и правда дала ему тепла.       Намджун всё стоит посреди маленькой комнатки, глядя себе под ноги, на утрамбованную землю, присыпанную свежей соломой. Стоит и не может пошевелиться.       Слова всё ещё звучат в ушах, въедаются в мозг, жгут калёным железом больнее, чем то клеймо.       Намджун медленно обводит взглядом комнатку.       Вот узкое ложе. Оно помнит всё. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Каждый шёпот. Каждую ночь, когда Чимин прижимался к нему и засыпал, уткнувшись носом в его плечо, такой беззащитный, такой… его.       Он проводит рукой по одеялу — грубой шерсти, пахнущей ими двумя. Здесь, на этом самом месте, всего несколько часов назад Чимин стонал от его ласк. Здесь он смеялся — тихо, чтобы никто не услышал, когда Намджун рассказывал о своём детстве. Здесь он плакал — впервые, наверное, за много лет — когда Намджун хотел сказать, что… что…       Намджун не договорил тогда. Не решился.       А теперь и не надо.       Он опускается на край ложа, тяжело, как старик. Проводит ладонью по лицу — щетина колется, кожа горит. Глаза сухие.       Рука сама тянется к подушке. Там, под ней, лежит маленькая деревянная фигурка — волк, которого Намджун вырезал ночами, пока Чимин спал. Хотел подарить.       Он сжимает фигурку в кулаке. Дерево больно впивается в ладонь.       Зачем? Зачем он поверил? Зачем позволил себе надеяться? Кто он такой, чтобы его любили?       Старуха у костра оказалась права.       Счастье — оно на время. Судьба даёт немного тепла, погреться, а потом — снова темнота. Вечная, бесконечная темнота.       Намджун сидит на ложе, сжимая в руке деревянного волка, и смотрит в одну точку.       Неужели и вправду всё это было ложью?       Были ли ложью стоны, всхлипы? Был ли ложью тихий шёпот в ночи? Было ли ложью отчаянно нежное «Мой» после ночи, полной страсти?       Намджун знает — люди врут. Жизнь научила.       Но тело Чимина… оно не лгало ночами. Оно выгибалось, принимало, требовало. Оно дрожало от удовольствия. Оно расслаблялось потом, засыпая, доверчиво прижимаясь к нему.       Можно ли телом лгать так искусно? Намджун не знает.       Он только проводит ладонью по одеялу — по тому месту, где ещё ночью лежал его господин — и замирает, застигнутый врасплох одним вопросом: а если ложью были жестокие слова, сказанные в этой комнате?       Намджун закрывает глаза.       Рассвет приближается. Скоро за ним придут.       А ответа всё нет.

***

             Звук топора и молота доносится со стороны конюшен.       Молодой господин приказал снести маленькую комнатку, не в силах вынести самого её существования. Там больше нет Его.       Аромат трав развеялся по ветру. Лунный свет из маленького оконца рассеялся по осевшей пыли.