Pretium libertatis / Цена свободы

             Неделя пролетает как один долгий, тягучий день.       Чимин держится в стороне. Он не ходит за конюшню, не ищет встреч. Днём он делает вид, что занят делами отца — посещает форум, встречается с нужными людьми, даже пару раз ходит в термы с Юнием, который всё допытывается, куда подевался его «любимый гладиатор». — Того северного уродца, что ли, ищешь? — лениво интересуется Юний, откинувшись в тёплой воде. — Сдох, наверное. Такие долго не живут.       Чимин молчит. Только желваки ходят под кожей.       А по ночам он не спит. Лежит и смотрит в потолок, представляя маленькую комнатку за конюшней, травяной запах и человека на узком ложе.       Лидия же напротив — почти поселилась там.       Она приходит на рассвете и уходит затемно. Меняет повязки, поит отварами, чистит, мажет. Намджун переносит всё молча — даже когда жар поднимается так, что он мечется в бреду, даже когда Лидия прижигает самые глубокие раны на спине, чтобы остановить гниение. — Рука заживает хорошо, — докладывает она Чимину каждый вечер. — Кость срастается правильно. Ещё неделя-другая — и можно будет пробовать шевелить. — А спина? — спрашивает Чимин, не глядя на неё. — Спина хуже. Глубокие были раны. Некоторые затянутся, но шрамы останутся навсегда. И внутри… — она замолчала, подбирая слова. — Он не говорит, но я вижу. Там тоже раны. Не моими травами лечить.       Чимин приказывает кормить Намджуна лучшим, что есть в доме. С кухни каждый день носят мясо, бульоны, белый хлеб, фрукты, вино, разбавленное водой. Сначала это поручили молоденькой рабыне — крутобёдрой галлке с льняными волосами и дерзким взглядом.       Она носит еду и задерживается. Поправляет на себе тунику, открывая плечо. Наклоняется над ложем Намджуна чуть дольше, чем нужно, чтобы он мог видеть вырез. Улыбается, сверкая белыми зубами.       Намджун смотрит на неё пустыми глазами и берёт еду молча. Он вообще не замечает её, как не замечают мебель или мух.       Но Лидия заметила.       Вечером она говорит об этом Чимину ровным, ничего не выражающим голосом: — Та, что носит еду… Крутобёдрая. Она старается. Там, у Намджуна. Задерживается, улыбается, тунику поправляет.       Чимин замирает. Потом медленно поворачивается к ней, глядя в чёрные глаза пристально. — Что он? — Ничего. Он вообще её не видит. Но она очень старается.       Тишина повисает в комнате. Чимин стоит неподвижно, и Лидия видит, как меняется его лицо — как тени бегут по нему, как сжимаются челюсти, как темнеют глаза. — Еду будет носить Тиберий, — говорит он наконец. Голос спокойный, даже слишком. — А она… Она пусть работает на кухне. Подальше от конюшен.       Лидия кивает и уходит.       А наутро та рабыня исчезает из дома. Никто не знает куда. Просто в один день становится её не видно. Кто-то шепчется, что её продали, кто-то — что отправили в поместье за город. Правду знает только Чимин, и он молчит.       Лидия тоже молчит, но, кажется, понимает всё. Слишком много она видела на своём веку, слишком хорошо знала людей — их страсти, их слабости, их безумства. Она просто делает своё дело и ждёт.

***

      Намджун не понимает ничего.       Его лечат. Его кормят лучшей едой. Он и не знал, что бывает такая еда: сочное мясо, белый ароматный хлеб, фрукты, пахнущие солнцем. Его не заставляют работать. Не бьют. Не тычут пальцами в клеймо на предплечье. Он спит в чистой комнате, пахнущей травами, на мягком ложе. Иногда выходит к конюшне, садится на камень и греется на солнце, глядя, как чистят лошадей. Иногда бродит по саду, куда ему разрешают входить, и трогает листья руками, будто вспоминая, что такое зелень. Но…       Он ждёт подвоха. Рим научил его ждать подвоха во всём.       Его прошлая жизнь была словно сотни лет назад, но Намджун помнит, как мальчишкой сидел у костра, вжавшись в тёплый бок матери, и слушал старуху.       Она была старая всегда. Сколько он себя помнил — она уже была старая. Морщинистая, с выцветшими глазами цвета северного зимнего неба. Говорила редко, но когда говорила — слушали все.       Намджун помнит один из вечеров: старуха, смотря в огонь и жуя какую-то горькую траву, говорила, словно пророчила. — Иногда, — сказала она вдруг, ни к кому не обращаясь, — судьба из жалости даёт немного тепла. Вот, мол, на, погрейся. А дальше — только темнота.       Маленький Намджун хмурился. Он не понимал.       Как это — счастье на время? Вот же оно, счастье. Вот отец, который учит его держать меч. Вот братья, с которыми они купаются в реке, пока мать не загонит домой. Вот мама, которая поёт по вечерам странные песни на языке, которого он до конца не понимает, но от которого внутри разливается тепло. Вот крепкий дом, пахнущий дымом и шкурами. Вот река, где он ловит рыбу. Вот лес, где полно дичи и где он скоро будет охотиться сам, как взрослый.       Вот же оно. Счастье. Бесконечное.       Старуха, наверное, просто старая и глупая.       Потом жизнь завертелась, закрутилась, понесла — и Намджун забыл о тех словах. Римские мечи, огонь в родной деревне, кровь на снегу, цепи, арена, клеймо, боль, побег, предательство, снова цепи, снова арена, снова боль.       Он не вспоминал старуху.       До сегодняшнего дня.       Однажды, когда Лидия меняет ему повязку на спине, Намджун впервые говорит с ней. Голос у него низкий, хриплый от долгого молчания, с тяжёлым северным акцентом. — Почему?       Лидия не взглянула, продолжая смазывать раны. — Он… Молодой господин. Почему он… — Намджун запинается, подбирая слова. — Почему он так смотрел? Я знаю. Я не спал тогда.       Лидия замирает на мгновение. Потом продолжает своё дело. — Ты видел его на трибуне с арены? — спрашивает она вместо ответа.       Намджун молчит. Потом кивает, хотя она не видит. — Он кричал, когда я упал. Я слышал. Сквозь весь этот шум — слышал. — Вот, — говорит Лидия просто. — Потому и смотрит. — Но почему?       Она заканчивает с повязкой, вытирает руки о тряпицу и садится напротив него. Впервые смотря прямо в глаза. — Ты когда-нибудь видел, как человек смотрит на то, без чего не может жить?       Намджун молчит, нахмурившись. — Вот он так и смотрит. На тебя.       Она встаёт и уходит, оставляя его одного в комнате, пахнущей травами. А он сидит и смотрит в стену, пытаясь понять то, что не укладывается в голове.       Три недели он живёт в комнате за конюшнями, и три недели каждую ночь во сне видит эти глаза.

***

      Лето в этом году жаркое. Даже по ночам камень домов хранит дневное тепло, а воздух над Римом недвижен от зноя.       Намджуну с каждым днём становится лучше.       Лидия больше не приходит каждый день — только раз в три-четыре дня меняет повязки и кивает довольно: рука заживает, кость срослась крепко, мышцы понемногу набирают былую силу. Северянин снова начал есть мясо, и тело вспомнило, каково это — быть сильным.       Каждое утро Намджун выходит на задний двор, туда, где конюхи чистят лошадей и где никто не мешает. В руках у него деревянный меч — грубая палка, обтёсанная в форме гладия, которую он сам себе сделал. Он тренируется часами. Медленно, тяжело, с остановками — левая рука ещё плохо слушается, но с каждым днём движения становятся всё увереннее. Он вспоминает себя. Вспоминает, что такое быть воином.       Слуги косятся на него с опаской и любопытством. Слишком большой, слишком молчаливый, слишком чужой. И с этим клеймом, которое он даже не пытается скрыть.

***

      День летнего солнцестояния в доме Мессала празднуют все. Отец Чимина сенатор Вилерий приглашает гостей — знатных патрициев, таких же, как и он сам — богатых и родовитых. Пируют в триклинии на первом этаже. А во внутреннем дворе, там, где обычно сушат бельё и чинят упряжь, веселятся рабы.       Чимин стоит на верхнем ярусе террасы, скрытый в тени колонн, и смотрит вниз.       Он не хочет спускаться. Не может.       Вино там льётся рекой — господин велел выдать всем по двойной порции в честь праздника. Кто-то уже танцует под звуки простенькой кифары, кто-то громко поёт, кто-то обнимается в тени.       Намджун сидит у стены, прислонившись спиной к тёплому камню. В руках у него глиняная кружка с вином, но он почти не пьёт — просто держит, глядя перед собой пустыми глазами. Рядом с ним на земле валяется деревянный меч, с которым он тренировался до заката.       И тут они подходят.       Сначала одна — молоденькая рабыня фракийка с тёмными глазами и дерзкой улыбкой. Она плюхается к нему на колени, обвивая руками шею, что-то шепчет на ухо, потираясь бедром о его бедро.       Намджун не двигается. Смотрит на неё, как на пустое место, а потом легонько, но твёрдо снимает с колен. Она недовольно дует губы, отходит, но недалеко.       Через полчаса приходит другая — рыжая, пышнотелая, с грудью, вырывающейся из туники. Она садится ему на бёдра, качаясь, прижимаясь, готовая отдаться прямо здесь, на глазах у всех.       Намджун хватает её за талию, отодвигая и ставит рядом с собой на землю, как ребёнка, даже не взглянув.       Третья не решается подойти — просто крутиться поблизости, стреляя глазами и поправляя волосы.       А Чимин смотрит с террасы и задыхается.       В груди полыхает таким жаром, что вино, которое он пьёт, кажется ледяным. Пальцы впиваются в мрамор перил до белизны костяшек.       Он хочет оказаться на месте этих рабынь.       Осознание приходит внезапно, как удар меча — оглушительное, неоспоримое, страшное. Он хочет сам сидеть на этих мощных бёдрах. Хочет обвить руками эту широкую шею, зарыться лицом в жёсткие светлые волосы, вдохнуть запах солнца и трав, которым пропиталась кожа Намджуна. Хочет чувствовать эти огромные ладони на своих бёдрах — грубые, мозолистые, звериные руки, которые однажды гладили его пальцы в ответ.       Хочет, чтобы все остальные исчезли. Чтобы никого не было. Только он и Намджун.       Чимин жмурится, трясёт головой, отгоняя наваждение, но оно уходит.       Он убегает в свои покои, хлопнув дверью так, что дрожат стены.

***

      В спальне душно.       Чимин мечется по комнате, как зверь в клетке. Сбрасывает тунику, оставаясь в одной набедренной повязке, но легче не становится. Звуки кифары и смех долетают даже сюда, сквозь закрытые ставни. Каждый женский визг отдаётся в висках пульсирующей болью.       Пышная перина с прохладными простынями не приносит успокоения. Чимин лежит недвижим, уставившись в потолок. Воображенье рисует страшные картины, как Намджун отходит от стены, как идёт через двор, мимо конюшен, к своей маленькой комнатке, пахнущей травами. А за ним… За ним идёт одна. Та, которую он выбрал. Рыжая. Или та, темноглазая. Или обе сразу.       Чимин стонет, зажимая уши ладонями, но воображение, распалённое ревностью, не щадит, продолжая разрывать голову мыслями.       И будто своими глазами видит, как они входят в комнатку. Ту самую, где Чимин сидел на полу, гладя его руку. Ту самую, где пахло полынью и мятой. Видит, как эта рабыня ложится на узкое ложе, раздвигает ноги, тянет руки к Намджуну. А тот нависает над ней — большой, тяжёлый, сильный — и делает то, что делают мужчины с женщинами.       Чимин рывком садится на ложе, сжимая голову руками. Дыхание срывается, сердце колотится в груди.       Он никогда никого не хотел так. Ни одной женщины, ни одного мужчины — никого. А сейчас хочет только одного человека. Раба. Варвара. Мужчину с пустыми глазами и выжженным клеймом.       И это желание разрывает его на части.       Он распахивает ставни. Ночной воздух холодит лицо, но не остужает. Снизу всё ещё доносятся звуки праздника — смех, музыка, женские голоса.       Чимин прислоняется лбом к прохладному мрамору колонны и закрывает глаза. В ушах шумит. — Что ты со мной сделал, северный варвар? — шепчет он в пустоту.       Ответа нет. Только смех и запах ночных цветов из сада.

***

      Утро после праздника выдалось серое и душное. Солнце прячется за облаками, но влажность висит в воздухе тяжёлым покрывалом — быть грозе.       Чимин не спал всю ночь. Под глазами залегли тени, а в мыслях — отчаянная ревность. Он бродит по дому как неприкаянная тень, пока не натыкается на Лидию в перистиле.       Она сидит на скамье у фонтана, перебирая корешки в плетёной корзине. При виде Чимина тень понимания скользит по лицу. — Господин, — кивает она, продолжая своё дело.       Чимин замирает, делая вид, что рассматривает блики на воде в бассейне. Молчит. Потом, старательно изображая праздное любопытство, спрашивает: — Ну как там… Намджун? Не помешал праздник его выздоровлению?       Лидия поднимает на него глаза. Тёмные, глубокие, немигающие. — Поправляется хорошо, господин. Сегодня на завтрак съел две порции мяса. Тренируется с деревянным мечом с рассвета. — А… — Чимин запинается, подбирая слова, — а ночью? Праздник же был. Молодые рабыни… Говорят, некоторые очень хотели его внимания.       Он старается говорить небрежно, но голос предательски дрожит на полуслове. Лидия смотрит на него всё так же прямо, и в этом взгляде читает что-то странное — не насмешка, не осуждение. Скорее… сожаление? — Никого с ним не было, господин.       Чимин чувствует, как сердце пропускает удар, а потом бьётся быстрее. Но виду не подаёт — хмурится, будто не понимает. — То есть как? Я же видел, они к нему подходили. И та, рыжая, и другие. — Подходили, — кивает Лидия. — И уходили. Он их не замечает, господин. Совсем. Они для него как… — она поискала сравнение, — как мухи. Надоедают, но прогнать жалко. Он сидел у стены до самого утра, смотрел на звёзды и пил вино. Один.       Чимин замирает. Надежда и тревога смешиваются в груди в горький ком. — Может, не понравилась никто? Или боится после всего? — спрашивает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Лидия молчит, аккуратно раскладывая корешки. Потом поднимается, отряхивая руки, и смотрит на Чимина с высоты своего немалого роста. Взгляд у неё странный — понимающий, и потому чуть печальный. — Господин, я видела много мужчин. За свою жизнь — очень много. Раненых, больных, сломленных, потерянных. Я знаю, как тело мужчины отзывается на женщину, даже если разум говорит «нет». Даже если душа молчит — тело помнит.       Она делает паузу. Сердце Чимина бьётся так, что слышно, кажется, всем. — У Намджуна тело не отзывается. Совсем. Он смотрит на них — и пустота. Ни жара, ни интереса, ни даже отвращения. Просто… Ничего.       Чимин сглатывает. Во рту в миг пересыхает. — Ты хочешь сказать… — Я хочу сказать, господин, — Лидия говорит тихо, но каждое слово падает тяжело, как камень в воду, — что после всего, что с ним сделали — арена, клеймо, побег, плети, сломанная рука — он мог сломаться не только снаружи. Внутри тоже. Я такое видела. У евнухов при дворе правителя на моей родине — такие же глаза. Пустые. Потому что то, что делает мужчину мужчиной, иногда умирает раньше тела.       Тишина повисает в перистиле. Только фонтан журчит, и где-то далеко гремит гром — гроза приближается.       Чимин стоит неподвижно. В голове кружится одно: «Он ни с кем не был. Он никого не хотел. Он один. Всегда один». — Ты уверена? — спрашивает он, наконец, хрипло. — Я уверена, что ни одну женщину он в свою комнату не впустил, — осторожно отвечает Лидия. — А что там внутри него… — она качает головой. — Это не мне решать и не мне лечить. Может, он просто ждёт чего-то другого.       Лидия кланяется и направляется к выходу из перистиля, но на полдороге останавливается, обернувшись. — Господин, — зовёт она негромко, — он спрашивал про вас.       Чимин вздрагивает. — Что спрашивал? — Почему вы пришли в ту первую ночь. Я сказала ему правду.       И уходит, оставив Чимина одного под тяжелеющим небом, с грохочущим сердцем и единственной мыслью, пульсирующей в висках: «Он ждёт чего-то другого».

***

      Термы дома Мессала гудят как растревоженный улей.       Огромный зал полон народу — друзья отца Чимина, какие-то дальние родственники, патриции и всадники с жёнами и без, актёры, музыканты, танцовщицы. Пар поднимается от тёплой воды бассейнов, смешиваясь с запахом благовоний, вина и разгорячённых тел.       Намджун стоит у стены, прислонившись спиной к прохладному мрамору.       Сегодня его поставили в охрану — среди других крепких рабов, которые должны были следить, чтобы развлечения не зашли слишком далеко, чтобы никто не утонул в бассейне и чтобы гости не перерезали друг друга в пьяном угаре. Он здесь самый высокий, самый заметный, с клеймом, которое не скрывает.       Он смотрит на Чимина.       Молодой господин пьян. Сильно пьян. Намджун его таким не видел. Обычно тихий, напряжённый, с вечной тенью в глазах — сегодня Чимин словно выпустил из себя всю сдержанность. Вино льётся рекой, и он пьёт наравне с самыми отъявленными гуляками.       Вокруг него вьются люди. Чьи-то руки тянутся к нему, гладят плечи, касаются груди, скользят по спине. Какая-то женщина в полупрозрачной тунике обнимает его за плечи, что-то шепча на ухо. Молодой патриций, один из гостей, приобнимает Чимина за талию, прижимаясь слишком тесно.       А Чимин смеётся. Позволяет. Не замечает.       Он прекрасен.       Намджун смотрит и не может отвести взгляд.       Эта мысль приходит внезапно, обжигает изнутри — он никогда раньше не думал о мужчинах так. Никогда. Женщины оставляли его равнодушным, мужчины — тем более. Но Чимин… Чимин ворвался в его темноту и холод. Этот нежный молодой юноша — тонкий, светлый, с большими глазами, в которых плещется такая тоска, что у Намджуна сердце сжимается.       Чимин красив неземной красотой. Тонкие черты лица, тёмные пряди, влажные от пара, большие глаза, сейчас затуманенные вином, длинная шея, острые ключицы, сияющая испариной нежная кожа. Он кажется существом из другого мира — чистым, светлым, не тронутым грязью, из которой состоит жизнь Намджуна.       Когда в ту первую ночь тонкие пальцы Чимина гладили его ладонь, Намджун не понимал, зачем этому чистому созданию касаться его — искалеченного, заклейменного, сломленного? Зачем сидит на полу в пыли и смотрит на него часами? Тогда, в первую ночь, в груди у Намджуна что-то оттаяло. Впервые за многие годы.       И, кажется, он совершил главную ошибку, которую только может совершить раб.       Он поверил.       Поверил, что та рука с тонкими пальцами была там не случайно. Поверил, что то ночное бдение что-то значит. Поверил, что к нему — к нему! — можно относиться по-доброму просто так, без подвоха, без расчёта.       И сейчас, глядя, как Чимина лапают десятки чужих рук, как он пьяно улыбается, позволяя себя касаться, Намджун чувствует, как внутри закипает что-то тёмное и страшное, впервые за долгие годы разжигая в глазах огонь. Огонь ревности — он не имеет права касаться его так, как они. Никакого. Он раб. Он никто. Он — вещь.       Но когда очередная девица впивается в губы Чимина, а тот не отталкивает её, а, кажется, даже тянется в ответ — Намджун делает шаг.       Без мыслей. Тело срабатывает быстрее мозга.       Одним широким шагом он оказывается рядом, одним решительным движением отодвигает девицу плечом, обхватывает Чимина за талию и буквально выдёргивает его из клубка сплетённых тел. — Эй, ты! — кричит кто-то вслед. — Раб, вернись! Куда ты его?       Намджун не оборачивается.       Он несёт Чимина прочь из душных терм, через переходы, мимо удивлённых слуг, мимо колоннады — туда, где воздух чище, где пахнет ночными цветами.       В саду тихо. Луна прячется за облаками, только редкие звёзды мерцают в разрывах туч.       Чимин бьётся в его руках, не понимая, где он. — Пусти! — выдыхает, пытаясь вырваться. — Кто… Кто посмел… Я прикажу… Я…       Он пытается ударить Намджуна кулаком в грудь, но удар получается слабым, пьяным. Намджун ставит его на ноги, но не отпускает — придерживает за плечи, чтобы не упал. — Тихо, господин, — говорит негромко. — Тихо. Я не трону.       Чимин замирает. Поднимает голову, смотря неверящим взглядом. Луна выходит из-за облаков, освещая лицо Намджуна — светлые волосы, шрам на скуле, пустые обычно глаза, в которых сейчас… Сейчас что-то горит. — Намджун? — выдыхает тихо.       Узнаёт.       И всё меняется.       Пьяное возмущение уходит волной, оставляя только одно — ту самую тоску, которая жгла его все эти недели. То самое желание, от которого сердце замирает.       Чимин встаёт ближе и утыкается лбом в грудь Намджуна. — Ты, — шепчет горячо, вцепившись пальцами в грубую тунику раба. — Ты, северный варвар… Что ты со мной сделал? Зачем?..       Слова путаются, сбиваются, превращаясь в бессвязный шёпот. Намджун стоит неподвижно, боясь дышать, боясь шелохнуться, боясь, что это сон. — Я не могу без тебя, — выдыхает Чимин куда-то в его грудь едва слышно. — С ума схожу. Каждую ночь. Каждую…       Он поднимает голову, заглядывая в глаза Намджуна.       В лунном свете лицо юноши кажется вырезанным из слоновой кости — прекрасным, хрупким, невозможным. Но глаза… Глаза горят ярче звёзд на небе. Чимин закидывает руки на крепкую шею, повисает, как ребёнок, и выдыхает в самое ухо, горячим, сбивчивым дыханием: — Забери меня отсюда. Спрячь. Хочу только к тебе.       Намджун подхватывает Чимина на руки — легко, будто тот ничего не весит — и уносит.       Мимо конюшен, где всхрапывают лошади, почуяв хозяина. Мимо кухонь, где уже догорают угли. К маленькой двери, за которой пахнет травами и тем самым покоем, который Намджун обрёл впервые за много лет.       Он толкает дверь плечом, входит в комнатку, опуская Чимина на узкое ложе.       Лунный свет льётся в окошко под потолком, освещая связки сухих трав, горшочки с мазями, чистые тряпицы для перевязок. Здесь пахнет полынью, мятой, лавандой и ещё чем-то горьковатым, чужим — может быть, той самой Африкой, откуда пришла Лидия.       Чимин смотрит на него снизу вверх, не отпуская рук с его шеи, и улыбается — пьяно, счастливо, беззащитно. — Ты здесь, — шепчет он. — Я тоже здесь.       Намджун замирает, нависая над ним, не в силах ни отстраниться, ни приблизиться. Сердце колотится в груди, в ушах шумит кровь.       Он совершает непозволительную ошибку. Он верит. Верит этим глазам, сияющим неведомым глубинным чувством. Верит этим губам, к которым склоняется неотвратимо всё ближе… Ближе…