zatoichi

Время до главного праздника этого года, тянется уж слишком медленно, все ждут его с таким нетерпением и трепетом, будто они малые дети что сидят в канун рождества под ёлкой и ждут санту. Тэхен с Джином снова вместе, снова семья воссоединилась, на этот раз - окончательно. Родители обещали приехать в день проведения выпускного, но желающих на авиабилеты выросло вдвое. Джин стал по вечерам приходить в комнату Тэхена, ему конечно, до сих пор стыдливо перед ним, но за такой короткий срок, он пытается вернуть все то, что упустил за пять лет. А Тэхен же, ничуть не против. Сидя в гостиной за просмотром какого-то американского ситкома, они рассуждают и представляют как будет протекать их студенческая жизнь, как вписки на хате у Намджуна будут вновь и вновь, как они встретятся с родителями и в один из дней уедут с ними на отдых, как Джин с Розаной купят квартиру и заведут щенка, или нет… котенка, а еще хомячка и два попугая! Да, это обязательно! До выпускного осталось два дня. Два дня, и их жизнь полностью изменится. Тэхен надеется на то, что Чонгук не будет слишком прямо заявлять его родителям о себе, ну или хотя бы сгладит углы. Хотя, о чем это он? Ведь даже еще не дал четкого ответа на его предложение начать мутить. Но тем не менее, Тэхен уже согласен, просто хочет подождать.  На стареньких электронных часах, время уже перевалило за полночь, сон накрывает с головой, но в друг, совершенно неожиданно, в окно прилетает камень. Оба брата синхронно дергаются от страха, тут же, инстинктивно, они прижимаются к друг другу, настолько сильно, что кажется к Тэхена сейчас сломается парочка ребер от того, на сколько крепко его в себя вжимает Сокджин, будто бы пряча от всего в этом мире. Они в голос начинают смеяться с этой абсурдности, но Джин все таки встает, и медленно, тихо и с максимальной аккуратностью подходит к зашторенным окнам, раздвигает их, выглядывает в окно, и видит нечто.  – Кнопка, жених приехал. – Ким старший спешно достает из кармана домашних шорт телефон, быстро находит знакомый контакт, нажимает кнопку вызова и как только на другом конце поднимают трубку, он кричит, да так, что скорее всего его не только Чонгук слышал, но и наверно весь двор. – Еще раз бросишь камень, я тебе ебальник набью!  – Да ладно тебе, брат. Где там моя принцесса? Пускай спускается быриком. – Чонгук сегодня одет в черные спортивки, белый лонгслив с логотипом от бренда «юность» черную как смоль кепку и кипенно-белые кроссовки nike dunk low, в руках у него спизженная с какого-то куста сирень.  Тэхен, будто бы почувствовал себя спидранером и когда Джин развернулся к нему на сто восемьдесят, тот стоял уже полностью одетый, практически точно так же как Чонгук. Он уже распихивал по карманам свои вещи, брать сумку было настолько лень, что он даже забыл где она лежит. Попутно он натягивает на ступни кроссовки, и забыв свою пачку сигарет на тумбочке в спальне, прыгая на одной ноге, на которую еще не успел обуть кроссовок и зашнуроваться, победно все-таки раздобыл упаковку, практически закончившихся сигарет.  – Бля ну аккуратно по братски. Если че звякай мне. – Джин напоследок щелкает ему по носу и уходит на кухню, начиная кипятить чайник. Кажется, в скором времени к нему обязательно прийдет Розана.  Тэхен, со скоростью как у пули, спускается вниз, он пропускает в конце по две ступеньки, специально что бы быстрее добраться до Чонгука. Подъездная дверь издает свой фирменный скрип от закиси петель, и монотонный звук который запрограммировали на домофон. Ким бежит к Чонгуку, точно так же, как недавно та школьница. Взять бы ее за волосы и… Ладно, младший об этом будет думать позже, если такое, еще раз повторится. Он запрыгивает к нему на руки, обвивает шею своими тонкими руками и тянет вниз, что бы тот пригнулся хоть немного. Разница в росте у них не шибко большая, только если Ким не будет вставать на носочки.  – Для тебя спиздил. Может.. поговорим? – Чонгук выручает ему букет сирени, где то уже опали зеленые листы, где то торчит ветка. Но младшему абсолютно похуй, это первый букет, который ему подарили. Он теперь особенно ценен, ведь дарителем стал Чон Чонгук.  Тэхен зарывается носом в листочки сирени, начиная вдыхать приятный цветочный аромат, с примесями пыли, видимо, этот куст рос прямо на проезжей части. Юноша оставляет нежный поцелуй на Чоновской щеке, практически невесомо прикасаясь одними лишь губами.  – Без проблем, Гук. – Чон, на его одобрительные слова, кивает головой в сторону передней пассажирской двери, Тэхен обходит машину, и вальяжно приземляется жопкой в уже такой до боли родной салон.  В этот раз, он решил стать наглее. Поэтому, забирает провод от аукс-системы прямо из под носа Чонгука, и подключает себе, выстраивает комфортную чистоту децибел на магнитоле, и включает песню, которая на данный момент, передает всю ламповость их маленького мира, который они начинают строить с аккуратностью и осторожностью. 

«Камера! Мотор! Любовная сцена. Дубль первый. 

Ты абсолютно везде. И абсолютно всегда. Ты на земле и в воде. Ты все минуты в годах. Ты будто наш президент, что целый день в новостях.»

А Чонгук не может отвести своего завороженного взгляда от него. То и дело, в открытую пялится, совсем не скрывая своей влюбленности. Песня как никак приходит кстати, это их маленькая короткометражка которая зародилась в самом начале, скорее всего, перерастет в огромную серию романов, и станет такой же культовой как знаменитый Гарри Поттер. По крайней мере, они оба на это надеются.  А может эти надежды вовсе и не зря?  Чонгук не хочет делать звук еще громче, он и так наслаждается песней. Ему намного приятнее слышать голос Тэхена, а трек просто дополняет его. Они покидают родной район, и по кратчайшему пути, который выучен Чоном уже наизусть, они покидают родной район выезжая в центр. Едут долго, около пятнадцати минут, Ким не на шутку начал пугаться. Ведь старший мог выключить фары и лететь на скорости сто восемьдесят в полной, нет, даже в кромешной тьме! Луна, которая освещала бы им путь вместе со звездами, сейчас закрыта густыми тучами, даже маленький лучик света от нее, не может пробиться к ним. 

«Всё очень просто. Помята простынь. Мы два подростка, в кино для взрослых.

Ты, как Майами зимой. Как бриллиант на свету. Ты, как вернуться домой в 45-м году.» 

Они колесили по городу еще добрые два часа. Чонгук так и не осмеливался за это время заговорить с ним о той важной для него вещи. Может пока еще не время? Подождать немного…  Чонгук остановился прямо у подъезда, где жили братья Ким. Тормознул резко, словно сам себя одёрнул за шкирку. Ауди заглохла с надсадным кашлем, фары погасли, и вот он стоит, засунув трясущиеся руки в карманы, и смотрит на Тэхена, который всё ещё сидит на пассажирском, даже не думая открывать дверь. Секунда. Другая. Третья. — Не хочешь у меня остаться? — выпаливает Чонгук, и голос его, этот вечно хриплый, надорванный голос человека, который привык орать в драке, а не шептать признания, вдруг ломается где-то на середине фразы. — На хате никого… мы могли бы кинчик глянуть? Он замирает, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Хорошо, что темно. Хорошо, что единственный фонарь во дворе перегорел ещё в прошлом году, и теперь их подсвечивает только тусклый прямоугольник из окна третьего этажа. Щенячьи глаза — эти чёртовы глаза, которые он не умеет прятать, сколько ни тренировался перед зеркалом, — наполняются надеждой. Липкой, почти болезненной, той самой, от которой потом так больно падать лицом в асфальт. Он верит. По крайней мере, пытается. В то, что всё между ними может быть. В то, что стена, которую он выстроил из чужих сломанных носов и заученных «по понятиям», однажды рухнет.  Тэхен смотрит на него. Долго. С той пугающей серьёзностью, которая появляется на его обычно расслабленном лице только в самые критические моменты. Он видит эту надежду. Он мог бы утонуть в ней, мог бы кивнуть, выйти из машины, подняться в пустую квартиру Чонгука и наконец — наконец-то! — позволить себе то, о чём молил каждую ночь последние три года. Но он не может. Слишком страшно. Слишком больно будет потом, когда утро размажет эту иллюзию по стенке. Слишком боится что это все, окажется иллюзией его влюбленных галлюцинаций.  — Надо к выпускному готовиться… — выпаливает на одном дыхании Тэхен, и это слово звучит как пощёчина. Как предохранитель, который он сам же и взводит. Он тянется к магнитоле раньше, чем Чонгук успевает моргнуть. Пластиковая ручка громкости в его пальцах — словно спусковой крючок. Он врубает музыку на полную, так, что динамики начинают хрипеть, а по кузову идёт мелкая вибрация. Потом, не глядя на Чонгука, приспускает стекло. Ночной ветер врывается в салон — влажный, прохладный, пахнущий пылью и тополиным пухом. Тэхен запрокидывает голову, подставляя лицо этому потоку, и на секунду закрывает глаза. Ветер отрезвляет. Всегда отрезвлял. Даёт свободу — не только телу, но и мыслям, которые без этого могли бы увести туда, куда возвращаться нельзя. Туда, где Чонгук смотрит на него иначе. Туда, где можно взять за руку и не бояться, что завтра об этом узнает весь район. Из динамиков рвётся голос, наглая, развязная подача, бит, от которого хочется качать головой:

«Богатый, как пиздец, в новых адиках

Мы бухаем, курим сиги прям у падика

Еду по России с КГД до Владика

Это гандикап, мои деньги — математика»

Тэхен открывает глаза. Смотрит прямо перед собой, на облупившуюся стену своего подъезда, на царапины на капоте Ауди, на всё, что угодно, только не на Чонгука. Потому что если он посмотрит — сдастся. Кивнёт. Пойдёт. А завтра они оба станут изгоями, и даже Чимин с Юнги не смогут их отмазать. Чонгук молчит. Музыка орёт, ветер свистит, а он молчит. Пальцы, сжимающие руль, белеют в суставах. Скулы сводит от напряжения. — Ну, бля, — выдавливает он наконец, и голос его звучит так, будто он проглотил наждачку. — У меня там нихуя не прибрано… да и это… ну, — он запинается, прокручивая в голове десяток фраз, которые звучали бы достаточно мужественно, достаточно по-пацански, достаточно безопасно. — Там завтра дискач в ДК будет. Может, газ со мной? Ну, типа, вместе пойдём? Или… хуй знает. Он чувствует себя дебилом. Школьником, который впервые в жизни подошёл к понравившейся девчонке на перемене, а в ответ получил смех. Только смеха сейчас нет. Есть тишина, разрезаемая битами, и взгляд Тэхена, упёртый в окно. — Я пойду, если будет Чимин, — произносит Тэхен, и голос его звучит нарочито равнодушно, почти лениво. Он вальяжно скрещивает руки на груди — жест закрытый, защитный, в котором Чонгук считывает всё, что не было сказано. Не сейчас. Не так. Не здесь. Я боюсь. Боюсь даже больше, чем ты. Чимин. Вечная отмазка. Вечный щит, за которым можно спрятаться, когда реальность требует слишком многого. Тэхен сам не понимает, в какой момент этот рефлекс стал автоматическим. Раньше — ещё пару лет назад — он действительно не выходил из дома без Чимина. Потому что с ним было безопаснее. Потому что Чимин, при всей своей любви к пинцету и теням из фикспрайса, умел за себя постоять. А потом это переросло в привычку. В ритуал. В оправдание, которое можно предъявить и Чонгуку, и себе самому:  «Я бы пошёл, но мне нужен Чимин. Дело не в тебе. Дело всегда не в тебе».  Чонгук кивает, хотя внутри него всё переворачивается. Где-то в районе солнечного сплетения разрастается тяжёлый, вязкий ком — смесь разочарования, злости и того самого тупого бессилия, от которого хочется разбить чью-нибудь морду. Раньше он так и делал. Раньше, когда кто-то позволял себе лишнюю секунду касания, лишний взгляд, лишнюю улыбку в адрес Тэхена, Чонгук врезал. Без раздумий. Без сожалений. Ломал скулы, разбивал губы, выбивал зубы — всё ради того, чтобы никто, никто даже не думал приближаться к этому длинному, нескладному, нелепо красивому телу. За такую нежность перед кем-то раньше разбивали ебла в щепки. И порой, с иронией, от которой сейчас тошнило, делал это сам Чонгук. Не по понятиям было задержать свою руку на ком-либо дольше десяти секунд. Десять секунд — лимит. Потом ты либо отводишь взгляд, либо делаешь шаг назад, либо начинаешь смеяться, превращая всё в шутку. Потому что одиннадцатая секунда — это уже признание. А признания в этом мире не прощают. Чонгук смотрит на профиль Тэхена — высокие скулы, длинная шея, прикушенная нижняя губа, которой он явно сдерживает ещё десяток невысказанных слов. И думает:  «Сколько ещё этих десятисекундных лимитов у меня в запасе? Сколько раз я могу сидеть вот так, в машине, под ебанутый рэп, смотреть на него и не касаться?» Ответа нет. Как нет и ветра, который мог бы отрезвить. — Ладно, — наконец выдавливает Чонгук, пряча руки в карманы поглубже, чтобы не видно было, как они дрожат. — С Чимином, так с Чимином. Передам ему. Что ты, бля, без него как без рук. Он пытается улыбнуться. Получается криво. Получается так, что Тэхен всё-таки поворачивает голову, смотрит на него, и в этом взгляде — целая вечность. — Спокойной ночи, Гуки, — тихо говорит Тэхен, открывая дверь. Выходит. Забирает цветы. Не оборачиваясь, идёт к подъезду, достаёт ключи, открывает тяжёлую железную дверь. И только когда она захлопывается за его спиной, позволяя себе прижаться спиной к холодной стене и выдохнуть. Снаружи всё ещё орёт магнитола. Чонгук не выключает её. Сидит в машине, смотрит на закрытую дверь и считает про себя. Один. Два. Три. На десятом он заводит двигатель. На одиннадцатом — сдаёт назад, разворачивается и уезжает в никуда, в эту чёртову ночь, где можно позволить себе роскошь быть собой, только если никто не видит. А на пассажирском сиденье остаётся тепло. И запах дешёвого табака. И обещание, которое никто из них так и не решился произнести вслух.  Внутри квартиры тишина давила на уши. Джин съебался к Розане, и это в действительности было правильным решением. Тэхен прислонился спиной к двери, слыша, как за ней, за бетоном и железом, умирает звук двигателя. Чонгук уехал. Как всегда — резко, с пробуксовкой, оставляя после себя только хлопок двери и гул в груди. Младший медленно сполз по двери вниз, обхватывая колени руками. В квартире пахло пылью и его собственным одиночеством. Чимин приедет только завтра утром. А значит, всю ночь можно не притворяться. Можно не делать вид, что «мне нужен Чимин» — это не ширма. Правда была простой и до дрожи страшной: он боялся не улиц. Не пьяных компаний у подъезда и не долгих взглядов в метро. Он боялся остаться с Чонгуком наедине в замкнутом пространстве. Потому что когда их двое — и нет Чимина, нет друзей, нет случайных прохожих — происходит что-то, что нельзя контролировать. Первый раз закончился тем, что Тэхен полтора часа отскребал кровь с собственных губ. Свою кровь. Чонгук тогда просто смотрел на него остановившимся взглядом и молчал. А потом ушёл и не появлялся четыре дня. Тэхен не выдержал первым. Он пришёл сам. С коробкой эклеров и дрожащими пальцами. Чонгук открыл дверь с покрасневшими глазами — словно не спал всё это время, словно тоже считал минуты. Они не говорили о том вечере. Просто сидели на кухне, пили холодный кофе и смотрели друг на друга так, будто увидели впервые за долгую, очень долгую разлуку. Чонгук тогда впервые за три года коснулся его запястья. Аккуратно. Почти невесомо. Провёл большим пальцем по вене — от костяшки до середины ладони, — и у Тэхена перехватило дыхание. «— Я бы никогда, — прошептал Чонгук, не поднимая глаз. — Я бы ни за что. Не тебя. Не твои губы. Ты понял?» Тэхен понял. И от этого стало ещё страшнее. Сейчас, сидя на холодном полу в прихожей, он закрывает глаза и представляет, что Чонгук не уехал. Что он сейчас развернётся, поднимется на лифте, постучит — три коротких, как пульс — и скажет: «Открой. Я больше не хочу притворяться в обществе». Но лифт молчит. И домофон молчит. И только телефон на виброожидании вдруг вспыхивает экраном. Одно сообщение. От Чонгука. Затойчи: – Тэхен-а. Ты не закрыл окно в машине. Я заеду завтра утром, ладно? Не хочу, что бы ты был один. Джин же укатил к Розане. Я знаю.  Точка. Многоточие. Снова печатает. Затойчи: –И я не хочу, чтобы ты думал, что я злюсь. Я не злюсь. Я просто… устал. Без тебя устал. Устал скрывать перед всеми весь мой трепет к тебе. Спи. Завтра привезу кофе. Тэхен перечитывает сообщение пять раз. Потом десять. Потом прячет лицо в коленях, потому что внутри всё сжимается до размеров мятой бумаги, и он не знает, как назвать это чувство — то, которое растекается под рёбрами тёплым, тягучим, запретным. Принцесса: – Я тоже устал без тебя. Пишет в ответ. Стирает. Пишет снова: Принцесса:   – Будь осторожен на дороге.  Вновь стирает. Оставляет только:  Принцесса: – Спокойной ночи, Гуки. Пожалуйста, поспи сегодня. Ответ приходит через тридцать секунд. Короткий смешок в виде смайлика — кривого, почти детского. И следом: Затойчи: – Постараюсь. Если смогу думать о чём-то кроме тебя. Тэхен зажмуривается, прижимая телефон к груди, словно это не смартфон, а самый хрупкий, самый важный в мире предмет. За окном уже светает. Он так и не ложится. Смотрит на серое небо, слушает, как просыпается город, и ждёт. Ждёт тот самый стук в дверь. Три коротких. Как пульс. Как счёт, который начался ещё в той машине, под каспийский груз и стук их сердец, и который никак не закончится на одиннадцатой секунде. Чонгук приезжает в шесть утра. Не звонит в домофон — просто стоит у двери, тяжело дыша, с двумя стаканами кофе в одном кармане куртки и с букетом белых хризантем, зажатым под мышкой. Он похож на человека, который не спал всю ночь — тени под глазами, взлохмаченные волосы, сбитые костяшки пальцев, которые он в который раз разбил о стену гаража. Он был у своего самого главного человека. У своей бабушки. Бабушки Сонми. Которая после смерти его родителей, полностью взяла над ним попечительство.  В одном из окон, тускло горел свет, женский силуэт переходил из одного конца комнаты, в другой. Не выходя из машины можно почувствовать ее переживание. Чонгук теребит меж пальцев край своей футболки, он тоже, как и пожилая женщина переживает, скорее даже больше чем следовала ожидать. Может тетушка все таки говорила тогда правду? А он и одет вовсе не по погоде, думал что просто выскочит к своей принцессе на пару минут. Может надо было перестраховаться и чуть принарядиться хотя бы для бабушки? А вдруг она обозлится на него, возненавидит, ударит своим костылем, который возможно, все таки имеется у нее в закромах. Просто скрывает от Чонгука. Напоследок целует свой крестик на груди. И направляется к своему страху.  – Ебутся мыши в камышах блять… – Юноша совсем нехотя выходит. Тело слабо начинает потряхивать от волнения. Все-таки, это достаточно ответственный шаг для него.  Маленькими, совсем аккуратными шагами он идет к дворовой калитке, Чон открывает ее и проходит вглубь Страх конечно, берет верх его разума. Но раз уж, он приехали сюда, то перебороть себя однозначно стоит.  Потому что, что?  Пиздоболов в рот ебут.  А Чонгук  вовсе не хочет быть таким для Тэхена. Он проходит небольшой цветочный сад бабушки Сонми, там растет маленькое дерево вишни, это любимая ягода Тэхена. Слева находится старая, уже повидавшая жизнь, собачья будка, из которой совсем тихонько, стараясь выглядеть устрашающе, выглядывает щенок. Ставит передние лапы намного шире, чем при обычном шаге. Он совсем не породистый. Бабуля Сонми очень милосердная женщина, и ютить у себя всех, кому нужна помощь. Именно поэтому, сейчас в ее небольшом хозяйстве живет три кошки, двое взрослых собак, малютка прибившийся недавно, и совсем еще кроха — бурундук. У всех есть имена, конечно же. У всех непростая судьба, но бабушка Сонми верит, что она им была послана свыше. И если уж, они ей попались на пути, то стоит хоть что-то сделать, чем просто пройти мимо и оставить этих безнадег на произвол судьбы.  Проходя вглубь двора можно увидеть старенький гараж. Где-то слезла уже краска, в углу вмятина и оставшаяся краска от бампера машины. Чонгук как то раз, рассказывал принцессе, что по пьяне въебался в гараж. Чонгук проходит в дом, аккуратно ставит свою обувь в сторону и идет искать свою бабушку. Она, единственный родной человек который сейчас у него остался. Родители погибли когда ему было семь лет. Они успели проводить в первый класс. А потом… папа оказался не в том месте, и не в то время. Шальная пуля прошла его насквозь. Он хотел защитить девушку от пьяного мужика, а у того, был пистолет.  Мама не выдержав, повесилась на кухне через три часа. Она написала предсмертную записку, которую Чон до сих пор не осмеливается прочитать.  С бабушкой Сонми они похоронили их вместе. Чонгук обещал им привезти свою любовь, что бы они посмотрели.  – Чонгук, я сколько раз блять я тебе должна еще выебать мозги! Сколько раз говорила не заезжать на мои цветы своей развалю… БОЖЕЧКИ! Малыш мой, что случилось? Что ж это я, проходи скорее! – пожилая женщина, одетая уже в ночную сорочку спешно шла в коридор, откуда доносились копошения. – Рассказывай.  – Бабуля, все в порядке. Я устал просто… – Чонгук дует губки и его глаза начинают наливаться слезами. – Сынок. Я вижу что на твоей душе все не так гладко. Девочка отказала на выпускной? – старушка разливала кипяток по кружкам, добавляла сахар, и доставала свои фирменные пирожки со сладкой начинкой, которые до одури нравились Чонгуку.  – Бабушка Сонми, я не уверен что я задержусь у тебя надолго, да и неловко как то… – Чон переминается с ноги на ногу. От картины которая встала перед его глазами, он чуть не залился смехом, но вовремя себя сдержал.  – Ты мой родной ребенок. Чонгук. Я всегда тебе рада. Что бы не произошло. – она его нежно при обнимает за плечи, и ласково, по-матерински целует в лоб.  – Бабуль. Я полюбил парня. Его зовут Тэхен. Он нежный, смешной, милый, хитрый и ласковый. Мне полюбилась его душа. Его нутро. Я не представляю себя с девушкой. Мне нужен только он. Только с ним я чувствую себя в комфорте и спокойствии. Я пойму, если ты скажешь что-то против. – первая слеза скатилась по его щеке падая на черствые от мозолей и шрамов с драк руки.  – Я знаю. Малыш, я чувствую всегда что с тобой происходит. – женщина мило улыбается смотря на него. Наконец-то. Наконец-то ее маленький Гуки в надежных руках.  Они разговаривали порядка часа, и их никто не смел перебивать. Чонгук сидел и тихонько восхищался словарным запасом и критическим мышлением его бабушки. Сонми, передала с собой домашние куриные яйца, закрутки, картошку, ягоды и на прощание нежно поцеловала Чона в щеку.  Но сейчас, он продолжает стоять у его двери. Долго не решается постучать. Но сумев себя преодолеть, делает этот рывок. Тэхен открывает дверь в старом свитере, в тапочках на босу ногу, заспанный и такой родной, что у Чонгука перехватывает горло. — Ты сказал «завтра», — тихо говорит Тэхен, глядя на цветы. — Чонгук, сейчас шесть утра. Это ещё сегодня. — Я не дождался, — хрипло отвечает Чонгук. И добавляет, почти неслышно: — Как всегда. Он протягивает букет. Тэхен берёт, пальцы касаются пальцев, и обоих прошибает током. Чонгук не убирает руку. Смотрит, как Тэхен вдыхает запах цветов — смесь горечи и свежести, — и понимает, что больше не может.  Не может без него. — Можно войти? Тэхен молча отступает в сторону. Щёлкает замок, закрывая их вдвоём в тишине прихожей. Чонгук ставит кофе на тумбу, снимает куртку, вешает её на плечики, хотя обычно швыряет куда попало. Сейчас он аккуратный. Собранный. Боится спугнуть. — Ты не спишь, — говорит он, поворачиваясь к Тэхену. Не вопрос. Утверждение. — Ждал тебя. Чонгук замирает. Смотрит в упор, и в его взгляде нет привычной жёсткости — только усталость и что-то огромное, что не помещается в груди. — Принцесса, — зовёт он. Голос ломается на середине имени. — Ты знаешь, что я… — Знаю, — перебивает Тэхен. Быстро, чтобы не передумать. — Я тоже. Они стоят в полуметре друг от друга. Чонгук старше на два года, крепче, шире в плечах, и всё его тело — сплошные прямые линии и острые углы. Но сейчас он смотрит на Тэхена так, будто тот — единственное мягкое место в этом мире, куда можно упасть и не разбиться. — Можно я… — Чонгук сглатывает, протягивая руку. Останавливается в сантиметре от его щеки, спрашивая взглядом. – Буду твоим единственным? Ты из головы у меня не вылезаешь… Тэхен сам делает шаг вперёд. Касается щекой его ладони — горячей, шершавой, пахнущей бензином и почему-то хвоей. Закрывает глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Десять секунд, — шепчет Чонгук. — Помнишь? — К чёрту десять секунд, — так же тихо отвечает Тэхен. И Чонгук сдаётся. Он обхватывает его лицо обеими ладонями — осторожно, словно держит что-то бесконечно хрупкое, — и прижимается лбом к его лбу. Дышит. Просто дышит, вдыхая запах его шампуня, его кожи, его самого — того, кого он ждал так долго, что счёт потерял не только на секундах, но и на годах. — Я боюсь, — признаётся Чонгук. И это страшнее любых его кулаков. — Я боюсь сделать тебе больно. Я боюсь, что сломаю. Я боюсь, что… Тэхен поднимает руки, кладет голову ему на грудь — туда, где сердце колотится как бешеное, — и чувствует, как Чонгук выдыхает, прижимаясь к его ладоням. — Ты никогда меня не ломал, — говорит Тэхен твёрдо. — Ты защищал. Всегда. Даже когда не надо было. Даже когда я не просил. Чон, ты самый нежный человек, которого я знаю. Просто ты сам этого не видишь. Чонгук смеётся. Коротко, хрипло, почти всхлипывая. — Самый нежный? Я, который разбивал морды за косые взгляды в твою сторону? — Да, — без тени сомнения отвечает Тэхен. — Потому что ты делал это не из злости. Из любви. Слово повисает между ними. Тяжёлое. Огромное. То самое, которое нельзя было произносить вслух. Которое запрещено их миром, их правилами, их десятисекундными лимитами. Чонгук замирает. Глаза темнеют, становятся глубже, и Тэхен видит в них отражение собственного страха. — Скажи ещё раз, — просит Чонгук. Голос садится, превращаясь в шёпот. — Пожалуйста. Мне нужно услышать. Тэхен встаёт на цыпочки, приближаясь к его губам. Не целует. Останавливается в миллиметре, чувствуя тепло его дыхания. — Я люблю тебя, Чон Чонгук. Так сильно, что Чимин уже устал от моих нытьев. Так сильно, что я придумывал отмазки, лишь бы не оставаться с тобой наедине, потому что боялся, что не сдержусь. Что скажу. Что всё сломаю. Чонгук сжимает пальцы на его талии — крепко, до боли, до синяков, которые Тэхен потом будет разглядывать в зеркале с улыбкой. — Ты ничего не сломаешь, — выдыхает Чонгук ему в губы. — Ты — единственное, что меня держит. Ты — мой щит, понял? Мой, блядь, вечный щит. Не я твой. Ты мой. И тогда Тэхен сам закрывает расстояние. Поцелуй получается неуклюжим — носы сталкиваются, зубы царапают губы, Чонгук на мгновение замирает, не веря, что это происходит. А потом руками скользит по его спине, притягивает ближе, вжимает в себя, и целует так, будто Тэхен — источник всей воды в пустыне, а он умирал от жажды годами. Они целуются в прихожей, под тусклым светом коридорной лампы, среди разбросанных кроссовок и куртки, которую Чонгук так аккуратно повесил. И в этом нет ничего эстетичного или красивого по меркам чужих историй. Это мокро, это громко, это сбивчиво, и у обоих текут слёзы. Чонгук отстраняется первым — только чтобы посмотреть на него. На Тэхена. На своё солнце, которое всегда было рядом, просто он боялся поднять голову. — Я никогда, — говорит он, проводя большим пальцем по влажным щекам, — никогда больше не позволю тебе прятаться за Чимином. Теперь я твой Чимин. Твой щит. Твои руки. Твои ноги. Всё, что захочешь. — А если мне не нужен щит? — улыбается Тэхен сквозь слёзы. — Если мне нужен просто ты? — Тогда я буду просто твоим, — Чонгук касается губами его лба. — Без лимитов. Без десяти секунд. Навсегда, Тэхен-а. Слышишь? Навсегда. За окном поднимается солнце. Грязное, серое, сквозь тучи — но оно есть. И когда Тэхен зарывается лицом в шею Чонгука, чувствуя, как сильные руки держат его так бережно, будто он соткан из стёкол, он знает: эта нежность не сломает их. Она их соберёт. В спальне Тэхена пахнет так, как пахнет только у него: дешёвым яблочным освежителем из фикспрайса, который он купил два года назад и до сих пор пользуется, старыми кроссовками под кроватью и тем самым персиковым гелем для душа, от которого у Чонгука до сих пор подкашиваются колени. Чон отстраняется первым — только чтобы пнуть телефон, который чуть не скинул с кровати. — Бля, — говорит он и всё равно скидывает его на пол. — Это мой телефон! — возмущается Тэхен, всё ещё красный, всё ещё со слипшимися ресницами, но уже пытающийся ударить Чонгука подушкой. — Ты его разобьёшь! — Тач скрин уже разбит, — Чонгук лениво уворачивается, падает на спину и тянет Тэхена за собой. Тот плюхается сверху, неловко, носом в ключицу, и замирает. — И вообще, сам виноват. Не надо было плакать, я растерялся. — Ты растерялся? — Тэхен приподнимается и смотрит на него круглыми глазами. — Ты прочитал мне двадцати минутную  исповедь, сказал, что любишь меня, и растерялся? — Я не планировал этого  — Чонгук закрывает лицо ладонями, но кончики ушей у него пунцовые, и Тэхен видит. — Я должен был сказать это у костра. Под гитару. Что бы все слышали… — Какой костёр, ты чокнутый? У меня балкон на третьем этаже, там сушилка для носков. — Не порти момент. Тэхен смеётся — по-настоящему, взахлёб, с хлюпаньем носа, и утыкается лицом в шею Чонгука, потому что смеяться прямо в лицо было бы слишком жестоко. Чонгук сначала фыркает, потом сам начинает посмеиваться, и они лежат так, как лежали когда-то в общежитии у Минсока: один на другом, в дурацких домашних штанах, когда за стенкой Минги играет на пианино, а в коридоре пахнет лапшой быстрого приготовления. — Помнишь, — шепчет Тэхен, не поднимая головы, — как ты в прошлом году признался, что облизал мой йогурт, потому что хотел попробовать, а потом испугался, что я замечу? — Ты заметил. — Я слизал сверху пенку, чтобы было не видно, — довольно говорит Тэхен. — Мы взаимно облизали один йогурт и не поцеловались ещё полтора года. — Потому что мы долбоебы. — Эпичные долбоебы. Чонгук гладит его по спине, проводит пальцами по позвонкам, и Тэхену на секунду становится так тепло, что он готов снять кофту — хотя в комнате изначально было прохладно. — Гук, — говорит он тихо. — М? — Ты правда будешь моим Чимином? — Ты уже спрашивал. — Ты не ответил нормально. Чонгук вздыхает, приподнимается на локте и смотрит на Тэхена сверху вниз. Тэхен под ним — заплаканный, с опухшими веками и растрепанными волосами — выглядит примерно как фотография из их первого тура: уставший, но горящий. — Слушай сюда, — Чонгук тычет ему в лоб. — Я буду твоим Чимином в том смысле, что буду прикрывать тебя от всех идиотов. Но если ты скажешь мне «Чонгук, перестань быть таким душным», я буду душным дальше. Потому что я люблю тебя. Ты понял? — Понял, — Тэхен шмыгает носом. — А ещё у Чимина жопа стальная, а я буду ревновать. На всякий случай предупреждаю. — К кому? — Ко всем. К твоему вокалу, к твоим одногруппникам, к тому баристе, который вчера налил тебе латте с сердечком. Я его видел. Он улыбался. — Он всем так наливает. — А ты зачем заметил? Тэхен смотрит на него и чувствует, как внутри распускается что-то большое, тёплое, нелепое. Он тянет Чонгука за футболку вниз, заставляя упасть рядом, и зарывается носом ему в щеку. — Чонгук, — говорит он почти в губы, — можно я буду ревновать тебя к тренажёрному залу? — Только если ты сам со мной пойдёшь. — Ненавижу тренажёрный зал. — Тогда терпи. Я теперь твой Чимин, запомнил? Он же тоже терпит мои тренировки. — Чимин не терпит, он смеётся над твоим отражением в зеркале. — Поэтому я и перешёл на твою сторону. Тэхен пихает его в плечо, и начинается возня — классическая, детская, с ногами, с попыткой стянуть одеяло на себя, с тихим «ай, ты мне по лицу попал». Они затихают только когда за стеной кто-то начинает двигать мебель. — Поздно, — шепчет Тэхен в темноту. — Или рано. — Мы не спим уже который день, — соглашается Чонгук. Он притягивает Тэхена к себе, под бок, и укрывает их одним одеялом — тем самым, с динозаврами, которое Чонгук считал потерянным, после того как отдал его зимним вечером. — Допрос окончен? — Окончен. — Тэхен щекой трётся о его майку. — Но ты обещал мне честность. — В смысле? — В смысле, скажи что-нибудь саркастичное и доброе одновременно. Ты умеешь. Чонгук долго молчит. Потом вдруг выдыхает смешок и говорит: — Ты единственный человек, ради которого я готов есть ебучую безвкусную овсянку по утрам. — Это сарказм? — Это любовь. Замаскированная под жалобу. Тэхен закрывает глаза, чувствует, как Чонгук перебирает его волосы — пальцами, которыми он забивает трёхочковые и держит местную шпану под грудки, а сейчас они такие мягкие, такие осторожные, будто гладят котёнка. — Чонгук-а, — зевает Тэхен. — М? — Ты не передумаешь? — Никогда. Даже если ты начнёшь петь в душе фейса в четыре утра. — Это классика. — Это пытка. Они молчат. За окном медленно, очень медленно, розовеет небо — такое же нежное, каким было оно всю весну, но Чонгук почему-то запоминает этот рассвет. Тэхен сопит в его плечо, иногда вздрагивает, будто ему снится что-то тревожное, и Чонгук каждый раз проводит рукой по его спине — успокаивая. «Мы справимся», — думает он, сам ещё не веря. «Всё будет по-другому теперь», — думает Тэхен, уже засыпая. И когда солнце наконец пробивается через тучи — жалкое, но всё же настоящее — они спят в обнимку на кровати с мятыми простынями, как два подростка, которые просто слишком долго боялись. Футболка Чонгука задралась, у Тэхена одна нога свесилась с кровати, телефон валяется на полу с треснутым экраном, а на тумбочке стоит пустая кружка из-под супа с засохшими на дне водорослями. Грязно, тесно, дышится с трудом. И всё — правильно.