Тот, кто перестал ждать

Утро после свадьбы оказалось обычным. Это было почти оскорбительно. Цзян Чэн проснулся от солнца, которое лезло в щель между шторами, от сухости во рту и от боли в плечах, будто он накануне не стоял свидетелем на чужой свадьбе, а проплыл несколько километров против течения. В комнате было жарко. На стуле висел тёмный костюм. На спинке — галстук с фиолетовым акцентом, тот самый, на который Вэй Ин когда-то посмотрел так умоляюще, что Цзян Чэн сдался из чистого раздражения. Он лежал и смотрел в потолок. Ничего не произошло. Мир не стал другим. Свадьба закончилась, Вэй Ин и Лань Ванцзи стали мужьями, кольца на их руках перестали быть обещанием и стали фактом. А утро всё равно пришло: душное, светлое, с шумом машин за окном и уведомлениями в телефоне. Цзян Чэн не сразу взял его. Боялся — нет, не боялся. Не хотел. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз, как маленькая дверь, за которой могла ждать старая жизнь. Сообщение от Вэй Ина. Или Лань Ванцзи. Или общий чат с фотографиями, где всё будет красиво, правильно, окончательно. Он сел на кровати. Провёл ладонью по лицу. — Ну давай, — сказал сам себе хрипло. — Не умрёшь. Телефон загорелся от касания. Сообщений было много. Общий чат взорвался ещё ночью. Не Хуайсан прислал фотографии, часть из которых явно нельзя было показывать дяде Ланю. Мяньмянь написала, что если кто-то ещё раз скажет ей «теперь твоя очередь», она начнёт бросаться столовыми приборами. Вэй Ин отправил размытое фото руки с кольцом и подпись: я женатый человек, бойтесь Цзян Чэн смотрел на это несколько секунд. Потом открыл личные сообщения. Вэй Ин написал уже под утро: ты уехал и не попрощался нормально ладно, попрощался, но я был не готов спасибо за вчера я серьёзно не отвечай, если спишь, я просто счастлив и тупой Цзян Чэн выдохнул. Ответил: Второе не новость. Через минуту Вэй Ин прислал: ТЫ ЖИВ Потом: Лань Чжань, он жив Цзян Чэн замер. Следующее сообщение от Вэй Ина: он говорит «хорошо» своим ланьчжаневским голосом Цзян Чэн почти услышал. Хорошо. Старое слово. Сухое. Точное. Бесполезно нежное. Он не ответил. Опустил чат ниже. От Лань Ванцзи сообщений не было. Это кольнуло. Не сильно. Но было. Цзян Чэн сидел на кровати, смотрел на пустоту там, где могло быть имя, и ненавидел себя за то, что всё ещё отмечает отсутствие так же тщательно, как когда-то отмечал присутствие. Потом увидел сообщение от Лань Сичэня. Пришло в 00:47. Надеюсь, дорога была спокойной. Спасибо за вчерашний вечер. Не «ты дома?». Не «напишите, когда доедете». Не требование подтверждения, не контроль, не старый крючок. Надеюсь. Как будто Лань Сичэнь оставил место и для ответа, и для молчания. Цзян Чэн перечитал сообщение дважды. Ответил только сейчас: Дорога была нормальной. Вы тоже выжили? Ответ пришёл не сразу. Наверное, Лань Сичэнь спал. И это почему-то было хорошо. Цзян Чэн отложил телефон, поднялся и пошёл на кухню. Поставил чайник. Открыл шкаф. Пустая жестяная банка стояла на верхней полке. Он посмотрел на неё спокойно. Почти спокойно. Потом достал свой чай. Чёрный. Горький. Без изящества. Заварил крепче обычного. Пил у окна, пока город окончательно просыпался. Вчерашняя боль никуда не делась. Она сидела внутри тихо, устало, без прежней истерики. Будто поняла, что её больше не будут кормить надеждой, и теперь ей придётся уменьшаться самой. Цзян Чэн не знал, сколько это займёт. Недели. Месяцы. Годы. Он только знал: вчера Лань Ванцзи сказал «за всё», а он не стал спрашивать, что именно. Это уже было чем-то. Днём Вэй Ин позвонил. Цзян Чэн долго смотрел на экран, потом взял. — Если ты звонишь рассказывать, каково это — быть женатым через двенадцать часов после свадьбы, я отключусь. — Рано делать выводы, но пока я прекрасен в браке. — Лань Ванцзи переживёт? — Он сам выбрал. Юридически поздно жаловаться. На фоне послышался тихий голос Лань Ванцзи. Вэй Ин отозвался: — Что? Нет, я не мешаю ему отдыхать, я звоню ему с важным! Цзян Чэн прикрыл глаза. Они были вместе. Конечно. В одной комнате, в одном утре, в первой новой странице своей жизни. Вэй Ин говорил в трубку, а Лань Ванцзи, наверное, сидел рядом, может быть, с чашкой чая, может быть, в рубашке без пиджака, с кольцом на руке. Это представилось слишком легко. И всё равно уже не разорвало. — Что важного? — спросил Цзян Чэн. — Мы уезжаем сегодня на три дня. — Медовый мини-отпуск? — Не называй это так мерзко. — Это ты женился. — Я женился красиво, а не мерзко. — Спорное утверждение. Вэй Ин фыркнул. — В общем, мы не будем в городе. Но я вернусь и ты не имеешь права исчезать. Я знаю, ты умеешь. Цзян Чэн посмотрел в окно. — Я не исчезаю. — Ты отдаляешься. Слово было сказано без обиды. С грустью. Цзян Чэн молчал. Вэй Ин тоже. Потом Вэй Ин тихо добавил: — Я не буду тянуть тебя назад. Правда. Просто… не пропадай совсем. Цзян Чэн сжал чашку пальцами. — Не пропаду. Это была не совсем правда. И не совсем ложь. Он не собирался вырезать Вэй Ина из жизни. Не мог и не хотел. Но вернуться туда, где был раньше, тоже не мог. Вэй Ин, кажется, понял. — Ладно, — сказал он. — Тогда я пришлю тебе тысячу фотографий. — Пришлёшь больше десяти — заблокирую. — Двенадцать. — Пять. — Восемь. — Три. — Ладно, десять. — Ты не умеешь торговаться. Вэй Ин рассмеялся. И на секунду всё стало почти легко. Потом он сказал: — Лань Чжань хочет кое-что сказать. Цзян Чэн не успел отказаться. В трубке стало тише. Потом голос Лань Ванцзи: — Цзян Чэн. Сердце дёрнулось. Не так сильно, как раньше. Но всё-таки. — Что? — Вчера… спасибо. Цзян Чэн усмехнулся слабее, чем хотел. — Вы оба сегодня соревнуетесь в благодарностях? — Нет. Пауза. — Ты хорошо говорил. — Это был тост. Я обязан был звучать прилично. — Не только прилично. Цзян Чэн отвернулся от окна. На столе стояла чашка с его чаем. В шкафу, на верхней полке, пустая банка. В памяти — Лань Ванцзи, смотрящий на него у арки. Лань Ванцзи, подвигающий чашку несладкого чая. Лань Ванцзи, говорящий «доедешь — напиши». — Лань Ванцзи, — сказал Цзян Чэн. — У тебя первый день после свадьбы. Не трать его на разговоры со мной. В трубке повисла тишина. Потом: — Я хотел. Вот оно. Снова фраза, за которую старая часть Цзян Чэна могла бы уцепиться. Я хотел. Но теперь он услышал в ней не обещание. Только желание, опоздавшее к безопасному месту. — Не надо, — сказал он. Не резко. Не зло. Лань Ванцзи молчал. — Хорошего отпуска, — добавил Цзян Чэн. — Спасибо. На этом разговор закончился. Цзян Чэн положил телефон на стол. Ему было больно. Он не стал отрицать. Просто боль теперь не требовала действия. Не требовала написать потом. Не требовала сидеть и ждать, что Лань Ванцзи поймёт, как именно он ранил, и вернётся с правильными словами. Правильных слов больше не существовало. Вечером ответил Лань Сичэнь. Выжил. Хотя дядя Лань утром уже составил список замечаний к организации, так что, возможно, праздники ещё не закончились. Цзян Чэн сидел на кухне, ел холодную лапшу из контейнера и впервые за день улыбнулся без усилия. Он недоволен свадьбой? Скорее тем, что она прошла не под его полным контролем. Это разные вещи. Семейная трагедия. Глубокая. Пауза. Потом: Вы сегодня ели что-нибудь нормальное? Цзян Чэн посмотрел на контейнер с лапшой. Определение «нормального» спорное. То есть нет. Вы не менее навязчивый отдел клуба, чем остальные. Но я честно предупреждал, что стараюсь, а не достиг совершенства. Цзян Чэн фыркнул. Потом, сам не зная зачем, написал: Если хотите искупить вину — выберите место с едой. Не сладкое. Не семейное. Не свадебное. Ответ пришёл не сразу. Завтра? Цзян Чэн посмотрел на слово. Завтра. После свадьбы. После точки. После «теперь — я». Он мог сказать, что занят. Но не был. И не хотел быть. Завтра. Лань Сичэнь прислал адрес. Кафе оказалось не романтичным. За это Цзян Чэн был ему благодарен. Никаких приглушённых свечей, маленьких столиков для влюблённых и официантов, которые улыбались так, будто заранее всё поняли. Обычное место с хорошей едой, деревянными столами, шумной кухней и окном на улицу. В меню были нормальные супы, мясо, рис, овощи, кофе, чай и ни одного блюда, которое выглядело как попытка произвести впечатление. Лань Сичэнь уже сидел у окна, когда Цзян Чэн пришёл. — Вы опять раньше, — сказал Цзян Чэн, садясь напротив. — Или вы вовремя. — Не надо портить мне репутацию пунктуального страдальца. — Постараюсь. Цзян Чэн взял меню. — Что здесь не отвратительно? — Почти всё. — Слишком оптимистично. — Тогда суп. Его трудно испортить. — Люди с талантом испортят всё. — Вэй Ин однажды испортил лапшу быстрого приготовления. Цзян Чэн поднял глаза. — Он рассказал? — Нет. Ванцзи. — Предатель. Это была семейная тайна. — Боюсь, он рассказал её с большим чувством. — У Лань Ванцзи есть большое чувство? — Да. Просто редко показывает. Цзян Чэн опустил взгляд в меню. Имя кольнуло, но разговор не рассыпался. Это тоже было новым. Они заказали. Сначала говорили о простом: о еде, о жаре, о том, что после свадьбы университет казался почти пустым, потому что часть студентов разъехалась, а оставшиеся ходили сонные и свободные. Лань Сичэнь выглядел уставшим — впервые за всё время явно. Тёмные круги под глазами, чуть менее безупречная укладка, пиджак снят и повешен на спинку стула. Цзян Чэн заметил. — Вы спали? Лань Сичэнь поднял глаза. — Немного. — Это дипломатическое «нет»? — Скорее «не достаточно». — Ваша семья вообще умеет отдыхать? — Вэй Ин пытается научить Ванцзи. — Соболезную Ванцзи. — Я бы скорее соболезновал Вэй Ину. Учитель из него шумный. Цзян Чэн усмехнулся. Официант принёс суп. Лань Сичэнь дождался, пока тот уйдёт, и только потом сказал: — Вы говорили с ними сегодня? Цзян Чэн замер на долю секунды. — Да. — Простите. Это не допрос. — Звучит как вступление к допросу. — Тогда не отвечайте. И снова — место для отказа. Цзян Чэн посмотрел на него через стол. — Говорил. Лань Сичэнь кивнул. Не спросил, о чём. Цзян Чэн сам продолжил: — Они уехали на три дня. Вэй Ин пообещал прислать мне десять фотографий, хотя я ограничил его тремя. — Он пришлёт пятнадцать. — Я знаю. Лань Сичэнь улыбнулся. Цзян Чэн сделал глоток воды. — Лань Ванцзи сказал спасибо. Лань Сичэнь не изменился в лице, но стал внимательнее. — И? — И всё. — Это было трудно? Цзян Чэн хотел ответить «нет». Потом устал. — Было. Лань Сичэнь кивнул. — Но вы справились. — Не люблю это слово. — «Справились»? — Да. Будто я собака на дрессировке. — Тогда иначе. Вы выдержали и не предали себя. Цзян Чэн посмотрел на него резко. — Вы специально так говорите? — Как? — Так, что невозможно нормально огрызнуться. Лань Сичэнь улыбнулся. — Это, кажется, ваша формулировка, не моя. — Не уходите от ответственности. — Хорошо. Да, возможно, немного специально. Цзян Чэн фыркнул. И вдруг понял, что ему не хочется прекращать этот разговор. Даже когда он задевает. Даже когда слишком близко. Потому что Лань Сичэнь не пытался залезть в рану пальцами. Он просто ставил рядом свет, и Цзян Чэн сам видел, что там ещё кровит. После еды они пошли пешком. Вечер был тёплый, город — ленивый, летний. Люди сидели на верандах, у подъездов пахло пылью и липой, асфальт ещё держал дневное тепло. Цзян Чэн шёл рядом с Лань Сичэнем и думал, что это первый вечер после свадьбы, который не ощущается продолжением чужого события. — Я хотел спросить, — сказал Лань Сичэнь, когда они остановились у перекрёстка. — Это редко заканчивается хорошо. — Тогда можете заранее отказать. — Спрашивайте. — У меня на следующей неделе будет небольшая встреча после благотворительного концерта. Не семейная. Не свадебная. Просто несколько человек из проекта. Если вам будет интересно, приходите. Цзян Чэн посмотрел на него с подозрением. — Вы приглашаете меня на мероприятие, где я никого не знаю? — Да. — Зачем? Лань Сичэнь помолчал. — Потому что хотел бы вас видеть. Просто. Без обхода. Без «Вэй Ин тоже будет». Без «нам нужна помощь». Без «вы хорошо разбираетесь». Без функции. Хотел бы вас видеть. Цзян Чэн почувствовал, как внутри всё привычно напряглось, готовясь защищаться от смысла, которого может не быть. Но смысл был. Не огромный. Не обязательный. Не требующий немедленного ответа. Просто человек сказал: я хочу видеть тебя. — Я подумаю, — сказал Цзян Чэн. Лань Сичэнь кивнул. — Конечно. — Вы не будете убеждать? — Нет. — Даже если мне там будет полезно социализироваться, развеяться и перестать выглядеть так, будто я осуждаю человечество? — Вы уже знаете эти аргументы. Зачем повторять? Цзян Чэн неожиданно рассмеялся. — Вы невозможный. — Мне говорили. — Кто? — Ванцзи. Цзян Чэн улыбнулся, потом понял, что имя снова не разбило ничего. Только прошло рядом. Как тень. — В этом он прав, — сказал он. Через два дня Вэй Ин прислал двадцать три фотографии. Цзян Чэн написал: Ты не умеешь считать до трёх. Вэй Ин: я женат, мне можно На фотографиях были море, комната отеля, еда, рука Лань Ванцзи на книге, лицо Вэй Ина крупным планом, размытый Лань Ванцзи, который явно не хотел фотографироваться, и одна фотография особенно тихая: Лань Ванцзи у окна, в белой рубашке, с чашкой в руках. Солнце ложилось ему на плечо. На пальце блестело кольцо. Цзян Чэн смотрел на неё дольше, чем нужно. Потом сохранил? Нет. Не сохранил. Закрыл чат. Открыл сообщение от Лань Сичэня, где тот прислал программу концерта. И ответил: Приду. Но если там будет слишком много пафоса, уйду. Лань Сичэнь: Я постараюсь подготовить безопасный путь к выходу. Цзян Чэн: Это уже забота или план эвакуации? Разница зависит от обстоятельств. Концерт был скучноватым. Цзян Чэн сказал это Лань Сичэню сразу после. — У вас ужасная манера быть честным, — заметил тот. — Вы меня пригласили. Риск был очевиден. — Но не смертелен? — Нет. Один скрипач почти убил меня второй частью, но я выжил. Лань Сичэнь рассмеялся. Вечер после концерта оказался неожиданно хорошим. Люди из проекта были нормальными: уставшими, неглупыми, не слишком навязчивыми. Никто не спрашивал Цзян Чэна, кто он такой по отношению к Вэй Ину или семье Лань. Никто не называл его свидетелем. Никто не втягивал в свадебные воспоминания. Лань Сичэнь представил его просто: — Цзян Ваньинь. И всё. Не «друг Ванцзи». Не «близкий Вэй Ина». Не «тот самый». Только имя. Цзян Чэн заметил. В какой-то момент они оказались на балконе небольшого зала, где проходила встреча. Внизу шумели люди, кто-то наливал чай, кто-то спорил о следующем мероприятии. Лань Сичэнь стоял рядом, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки. — Вы устали, — сказал Цзян Чэн. — Немного. — Опять дипломатия. — Очень устал. — Лучше. Лань Сичэнь улыбнулся. — Вы довольны? — Почти. Пауза была мягкой. Цзян Чэн посмотрел на него и вдруг спросил: — Зачем вы правда меня пригласили? Лань Сичэнь повернулся. — Я уже сказал. — Слишком просто. — Простые ответы тоже бывают правдой. — Не в моей жизни. Сказал — и пожалел. Не потому что хотел забрать слова обратно. Потому что они были слишком голыми. Лань Сичэнь не стал смягчать. — Тогда, возможно, пора добавлять новые. Цзян Чэн усмехнулся, но без злости. — Вы говорите так, будто это легко. — Нет. Не легко. Просто возможно. Внизу кто-то рассмеялся. Вечерний воздух пах тёплым камнем и цветами в кадках. Цзян Чэн опёрся локтями о перила. — Я не хочу быть для вас проблемой, — сказал он. Лань Сичэнь молчал. Цзян Чэн продолжил, потому что если остановиться, потом не хватит смелости: — Вы его брат. Я… я был влюблён в него слишком долго. Это не исчезает за один красивый вечер и пару нормальных разговоров. Я не хочу, чтобы вы думали, что я… — Использую меня? — мягко подсказал Лань Сичэнь. Цзян Чэн сжал челюсть. — Да. — Вы используете? — Нет. Ответ вышел сразу. Резко. Лань Сичэнь кивнул. — Тогда я не думаю. — Это не так просто. — Я знаю. — Правда? — Да. Потому что я тоже не хочу быть для вас удобным способом перестать болеть. Цзян Чэн посмотрел на него. Впервые в голосе Лань Сичэня появилась не только мягкость. Там была граница. Спокойная, но живая. — Я не святой, Цзян Ваньинь, — сказал он. — И не настолько великодушен, чтобы без боли смотреть, как человек рядом со мной всё ещё любит другого. Если бы я думал, что вы ищете только укрытие, я бы не приглашал вас. Цзян Чэн не сразу ответил. Ему вдруг стало легче именно потому, что Лань Сичэнь не оказался безупречным. Не бесконечно терпеливым. Не тем, кто всё примет, всё поймёт, всё выдержит ради чужого исцеления. Живым. — А почему пригласили? — спросил он тише. Лань Сичэнь посмотрел вниз, на зал. — Потому что с вами мне не нужно делать вид, что я всегда спокоен. Цзян Чэн молчал. — И потому что вы смешной, когда злитесь. — Это худшее признание в истории. — Я не сказал, что оно полное. Сердце у Цзян Чэна дрогнуло. Не больно. Страшно. Лань Сичэнь повернулся к нему. — Я не тороплю вас. — А себя? Вопрос вышел сам. Лань Сичэнь чуть улыбнулся. — Себя тоже постараюсь не торопить. — Постараетесь? — Я честнее, когда не обещаю невозможного. Цзян Чэн неожиданно захотел коснуться его руки. Не как доказательство. Не как благодарность. Просто потому что рука была рядом, на перилах, и ему захотелось. Он не сделал этого. Но посмотрел. Лань Сичэнь заметил. И тоже не двинулся. Оставил выбор ему. Цзян Чэн медленно выдохнул и отвёл взгляд. — Я всё ещё не знаю, что делаю, — сказал он. — Ничего страшного. — Очень страшного. — Да, — согласился Лань Сичэнь. — Возможно. Это почему-то успокоило больше, чем любое «не бойтесь». Через неделю они встретились снова. Потом ещё раз. Сначала это были кофе, прогулки, случайные совместные обеды. Потом Лань Сичэнь пригласил его в книжный, потому что Цзян Чэн однажды обмолвился, что не может найти нормальное издание для курсовой. Потом Цзян Чэн позвал его в маленькое место с лапшой, где было тесно, шумно и очень вкусно. Лань Сичэнь ел аккуратно, но не чопорно, и это почему-то окончательно разрушило образ недосягаемой ланевской безупречности. — У вас соус на рукаве, — сказал Цзян Чэн. Лань Сичэнь посмотрел. — Это печально. — Это жизнь. — Жизнь неожиданно агрессивна. — Привыкайте. Цзян Чэн протянул салфетку. Лань Сичэнь взял. Пальцы на секунду коснулись. Ничего особенного. Только Цзян Чэн потом полвечера чувствовал это место на руке. Вэй Ин вернулся из поездки загорелый, счастливый и слишком громкий. Он ворвался в жизнь Цзян Чэна с фотографиями, рассказами, сувениром в виде ужасного магнита и фразой: — Ты должен прийти к нам на ужин. Цзян Чэн посмотрел на магнит. — Это угроза или приглашение? — И то и другое. — Нет. Вэй Ин замер. — Сразу нет? — Сразу. — Почему? Цзян Чэн аккуратно положил магнит на стол в библиотеке. На нём было море, пальма и надпись, сделанная человеком без чувства стыда. — Потому что я пока не хочу приходить к вам домой. Вэй Ин стал серьёзным. — Понятно. Цзян Чэн удивился. — Правда? — Нет. Но я пытаюсь. Это было так по-вэйиновски честно, что Цзян Чэн почти улыбнулся. — Попробуй сильнее. Вэй Ин сел напротив. — Это из-за Лань Чжаня? Цзян Чэн не ответил сразу. Раньше они обходили это место кругами. Вэй Ин видел что-то, чувствовал, но не называл. Цзян Чэн прятался за злостью. Теперь вопрос лежал между ними почти открыто. Не вся правда. Но её край. — Да, — сказал Цзян Чэн. Вэй Ин опустил взгляд. — Ясно. — Вэй Ин… — Нет. Всё нормально. Не нормально, но… я понял. — Не всё. — Да. Не всё. Он поднял глаза. В них не было обиды. Была боль. Цзян Чэну стало тяжело дышать. — Я не ненавижу тебя, — сказал он грубо. — Если ты сейчас начнёшь делать такое лицо. Вэй Ин криво улыбнулся. — Я знаю. — И не хочу, чтобы вы разводились, падали со скал или страдали для моего удобства. — Это был очень специфический список. — Я перестраховываюсь. — Ты не обязан приходить, если больно, — сказал Вэй Ин тихо. Цзян Чэн замолчал. Потому что услышать это от Вэй Ина — человека, который годами считал его присутствие естественным, — было почти невыносимо. — Лань-гэ хорошо на тебя влияет, — сказал Вэй Ин вдруг. Цзян Чэн вскинул взгляд. — Не начинай. — Я не начинаю. Просто говорю. — Не говори. — Ладно. Пауза. — Но ты стал… не мягче. Нет. Не дай бог. Просто как будто меньше один. Цзян Чэн отвернулся. — Ты сегодня слишком много видишь. — Я всегда видел. — Нет. Вэй Ин не стал спорить. И это было хуже. Через несколько дней Лань Ванцзи написал: Вэй Ин сказал, ты не придёшь на ужин. Цзян Чэн сидел дома, разбирал книги, которые наконец забрал из общежития. Лето тянулось жаркое, липкое. Окно было открыто, но воздуха всё равно не хватало. Он ответил: Да. Лань Ванцзи: Почему? Цзян Чэн долго смотрел на вопрос. Уже не злился сразу. Просто устал от того, что Лань Ванцзи всё ещё спрашивает «почему» там, где ответ много лет лежал у него под руками. Пока не хочу. Пауза. Из-за меня? Цзян Чэн закрыл глаза. Раньше он написал бы «нет», чтобы сохранить всем лицо. Сейчас написал: Да. Ответа не было долго. Потом: Я не хотел причинить тебе боль. Цзян Чэн усмехнулся без веселья. Написал: Знаю. Потом подумал и добавил: Это не всегда что-то меняет. Лань Ванцзи не ответил. Цзян Чэн положил телефон. В груди снова было тяжело, но тяжесть уже не казалась бесконечной. Вечером он встретился с Лань Сичэнем у набережной. Они шли вдоль воды, где летний воздух был чуть прохладнее. Люди сидели на парапетах, ели мороженое, фотографировались, спорили, смеялись. Вода отражала огни так небрежно, будто тоже устала от жары. Цзян Чэн рассказал о переписке. Не сразу. После двадцати минут обычного разговора. — Он написал, что не хотел причинить боль, — сказал Цзян Чэн. Лань Сичэнь смотрел на воду. — Это похоже на Ванцзи. — Да. — И вам от этого? — Никак. Нет. Не никак. Больно. Но ещё… пусто. — Потому что это правда, но не ответ? Цзян Чэн посмотрел на него. — Вы раздражающе точный. — Простите. — Не простите. Лань Сичэнь чуть улыбнулся. Цзян Чэн опёрся о перила. — Он правда не хотел. Это самое мерзкое. — Почему? — Потому что злиться легче, когда человек жесток специально. — А когда нет? — Тогда приходится признавать, что тебя разрушили не из злобы. Просто потому что ты стоял не там. Лань Сичэнь молчал. Цзян Чэн продолжил, уже тише: — Я сам стоял. — Да. — Вы могли бы возразить. — Мог бы. Но вы бы услышали ложь. Цзян Чэн усмехнулся. — Зато приятную. — Вы не любите приятную ложь. — Иногда люблю. — Но недолго. Он снова был прав. Это начинало бесить. И нравиться. Они пошли дальше. Где-то впереди играла уличная музыка. Лань Сичэнь купил две бутылки воды. Одну молча протянул Цзян Чэну. — Только не говорите, что я выгляжу обезвоженным, — сказал тот. — Не скажу. — Но думаете. — Немного. — Ужасный человек. — Стараюсь быть честным. Цзян Чэн взял воду. И вдруг, неожиданно даже для себя, сказал: — Спасибо. Лань Сичэнь посмотрел на него. — За воду? — За то, что не делаете вид, будто мне надо быстрее стать нормальным. Лань Сичэнь долго молчал. Потом сказал: — Вы уже нормальный. Цзян Чэн фыркнул. — Это сомнительно. — Нет. Вы ранены, упрямы, иногда несправедливы, часто резки и почти всегда защищаетесь заранее. Но это не делает вас ненормальным. — Вы сейчас перечислили мои недостатки и назвали это поддержкой? — Да. Цзян Чэн рассмеялся. Сильно. Так, что несколько человек рядом обернулись. Лань Сичэнь тоже улыбался. И в этом смехе было что-то почти невозможное: он не прятал боль, не отменял её, но существовал рядом с ней. Как будто в одном теле могло быть больше одного чувства. В конце июля Цзян Чэн впервые оказался у Лань Сичэня дома. Не потому что планировал. Просто внезапно пошёл дождь. Они вышли из книжного магазина, где Цзян Чэн купил две книги, а Лань Сичэнь — одну, которую Цзян Чэн счёл подозрительно скучной. Дождь начался резко, летний, тяжёлый, с громом где-то за высотками. До остановки было далеко, до квартиры Лань Сичэня — пять минут пешком. — Можем переждать у меня, — сказал он. — Но если не хотите… — Вы всегда оставляете лазейку? — Стараюсь. Цзян Чэн посмотрел на дождь, потом на бумажный пакет с книгами. — Ладно. Только ради книг. — Конечно. Квартира Лань Сичэня оказалась такой, как Цзян Чэн и ожидал, и совсем не такой. Чистая, светлая, с книгами, аккуратной посудой, несколькими растениями на подоконнике. Но не холодная. На диване лежал плед, на столе — оставленная открытой книга, рядом чашка, не убранная сразу. У стены стояла гитара, что было настолько неожиданно, что Цзян Чэн остановился. — Вы играете? — Плохо. — Не верю. — Тогда средне. Это ближе к истине. — Лань Сичэнь признаёт несовершенство. Исторический момент. — Можете записать. Цзян Чэн снял мокрую куртку. Лань Сичэнь повесил её на сушилку, принёс полотенце для книг, потом поставил чайник. — Чай? Кофе? — Что у вас есть? — Чай, кофе, вода, что-то травяное, что Вэй Ин однажды назвал «запахом дисциплины». Цзян Чэн хмыкнул. — Тогда чай. Нормальный. Лань Сичэнь достал упаковку. Не белый чай. Обычный тёмный улун. Цзян Чэн заметил, как внимательно он не смотрит на его реакцию. И почему-то стало тепло. Дождь усилился. По стеклу стекали широкие капли. Город за окном расплылся. Они пили чай на кухне, потом перешли в гостиную, потому что там было прохладнее. Разговор лениво перетекал от книг к университету, от университета к детству, от детства к странным семейным привычкам. Цзян Чэн не заметил, как усталость навалилась сразу. Последние недели были странными: не плохими, не хорошими, а напряжёнными. Он держал себя в новом положении, как человек, который учится ходить после долгой болезни: внешне всё нормально, но каждый шаг требует внимания. Рядом с Лань Сичэнем внимание постепенно выключалось. Это и стало опасным. Он сидел на диване, слушал, как Лань Сичэнь рассказывает что-то о концерте, потом моргнул дольше обычного. Потом ещё раз. Потом, кажется, ответил что-то не в тему. — Вы устали, — сказал Лань Сичэнь. — Нет. — Очень убедительно. — Я не сплю. — Я и не говорил. — Думаете громко. Лань Сичэнь улыбнулся. — Можете отдохнуть. Дождь всё равно не заканчивается. — Я не собираюсь спать у вас на диване. — Хорошо. Цзян Чэн закрыл глаза всего на минуту. Когда проснулся, в комнате было темнее. Дождь всё ещё шёл, но тише. Часы на стене показывали почти десять. Он лежал на диване, укрытый пледом. Без обуви. На столике рядом стояла чашка воды. Лань Сичэнь сидел в кресле у окна с книгой. Не рядом. Не нависая. Не касаясь. Просто был в комнате. Цзян Чэн резко сел. — Чёрт. Лань Сичэнь поднял взгляд. — Всё в порядке. — Я уснул. — Да. — Почему вы не разбудили? — Вы спали. — Это не аргумент. — Для меня — да. Цзян Чэн провёл рукой по лицу. Сердце билось слишком быстро, как будто он сделал что-то недопустимое. Уснул. Потерял контроль. Позволил кому-то увидеть себя не собранным, не злым, не готовым уйти. — Сколько? — Около часа. — Часа?! — Чуть меньше. — Это ужасно. — Скорее признак усталости. — Вы опять. Лань Сичэнь закрыл книгу. — Я не сделал ничего, кроме того, что дал вам поспать. Цзян Чэн хотел возразить. Не смог. Плед лежал на коленях. Мягкий, тёплый. Он не помнил, как его укрывали. И от этого внутри всё сжалось не страхом даже — уязвимостью. — Я не люблю так, — сказал он тихо. — Спать? — Быть… — Цзян Чэн запнулся. Разозлился на себя. — Неважно. Лань Сичэнь не стал помогать словом, которое могло оказаться неправильным. Ждал. Цзян Чэн сжал край пледа. — Беспомощным. — Вы не были беспомощны. — Я спал в вашей гостиной. — Вы были уставшим человеком, который уснул в безопасном месте. Безопасном. Слово легло в комнату слишком мягко. Цзян Чэн отвернулся к окну. Дождь стекал по стеклу тонкими дорожками. За ними город был размытый, далёкий. — Вы слишком спокойно всё это говорите, — сказал он. — Потому что для меня это спокойно. — Почему? Лань Сичэнь посмотрел на него. — Потому что я не считаю вашу усталость слабостью. Цзян Чэн закрыл глаза. Вот опять. Не громкое признание. Не обещание. Не попытка забрать боль. Просто фраза, от которой вдруг становилось невозможно продолжать держать оборону так же крепко. — Лань Сичэнь, — сказал он. — Да? Цзян Чэн не знал, что хотел сказать. Может быть: не будьте таким. Может быть: я не выдержу. Может быть: мне страшно, что рядом с вами я могу захотеть остаться. Вместо этого сказал: — Я не знаю, как это делать. Лань Сичэнь отложил книгу на столик. — Что именно? — Когда к тебе… нормально. Лань Сичэнь не ответил сразу. И это молчание не было пустым. — Можно не знать, — сказал он наконец. — Я тоже не всегда знаю. Цзян Чэн усмехнулся. — Вы? Не знаете? — Часто. — Не верю. — Тогда придётся поверить постепенно. Постепенно. Это слово оказалось лучше всех остальных. Цзян Чэн посмотрел на него. — Вы не устали от меня? Лань Сичэнь удивился. Настояще. — Нет. — Я сложный. — Да. — Обычно люди после этого говорят «нет». — Вы бы не поверили. Цзян Чэн фыркнул. Лань Сичэнь улыбнулся, но потом стал серьёзнее. — Я не устал от вас. Но иногда мне бывает больно. Цзян Чэн замер. — Из-за него? — Иногда. Из-за вас — тоже. Сказать это мог только человек, который не хотел быть удобным. И Цзян Чэн вдруг понял, как сильно ему нужен именно такой ответ. Не «я всё выдержу». Не «мне ничего не больно». Не «думайте только о себе». А честное: мне тоже бывает больно, но я всё равно здесь. — Я не хочу делать вам больно, — сказал Цзян Чэн. — Знаю. — Это не всегда что-то меняет. Лань Сичэнь чуть улыбнулся. — Вы уже говорили это Ванцзи? Цзян Чэн посмотрел на него резко. Потом сам понял. И неожиданно рассмеялся — тихо, устало. — Да. — Тогда, возможно, это хорошая фраза. — Ужасная. — Честная. Они молчали. Дождь за окном почти закончился. Цзян Чэн посмотрел на часы. Ему нужно было домой. Поздно, но не критично. Он мог встать, отдать плед, надеть куртку, сделать вид, что не случилось ничего важного. Просто уснул. Просто разговор. Просто вечер. Но тело оставалось на диване. И уходить не хотелось. Лань Сичэнь не подталкивал. Не говорил: «Останьтесь». Не говорил: «Уже поздно». Не пользовался моментом. Цзян Чэн вдруг понял, что выбор снова оставлен ему. Он ненавидел выборы. И одновременно нуждался в них сильнее всего. — Я, наверное, пойду, — сказал он. Лань Сичэнь кивнул. — Я вызову такси? Цзян Чэн посмотрел на него. — Можно. — Хорошо. Никакого «я провожу». Никакого «сам не дойдёте». Никакого контроля. Просто помощь, которую он попросил. Лань Сичэнь вызвал машину. Пока ждали, Цзян Чэн сложил плед — не слишком аккуратно, но всё же. Лань Сичэнь не поправил. Это тоже было важно. У двери Цзян Чэн надел куртку. Уже сухую. Лань Сичэнь протянул ему пакет с книгами. — Спасибо за чай, — сказал Цзян Чэн. — Спасибо, что пришли. Фраза была обычная. Но после сна на диване, после пледа, после «я не считаю вашу усталость слабостью» она прозвучала иначе. Цзян Чэн взял пакет. И вдруг, пока Лань Сичэнь ещё не отступил, коснулся его руки. Коротко. Пальцами к пальцам. Почти случайно, если захотеть соврать. Лань Сичэнь замер. Не двинулся навстречу. Не отстранился. Просто позволил касанию быть ровно таким, каким Цзян Чэн его сделал. Цзян Чэн убрал руку первым. Сердце билось быстро. — До встречи, — сказал он. Голос прозвучал грубее, чем нужно. Но Лань Сичэнь улыбнулся так, будто понял. — До встречи. В такси Цзян Чэн открыл телефон. Было одно сообщение от Вэй Ина — фотография какого-то нелепого десерта и подпись: «Лань Чжань говорит, это слишком сладко. Я говорю, он женился на мне и потерял право на пресность.» Цзян Чэн улыбнулся. Ответил: Он прав. Вэй Ин прислал возмущённые стикеры. Сообщений от Лань Ванцзи не было. Цзян Чэн посмотрел на экран. И впервые за долгое время не стал ждать. Дома он поставил книги на стол, снял куртку, прошёл на кухню. В шкафу стояла пустая жестяная банка. Он достал её, открыл, подумал. Потом положил внутрь пакетик чёрного чая, который теперь покупал для себя. Не потому что хотел забыть. Не потому что прошлое исчезло. Просто пустое место не обязано оставаться пустым вечно. Он закрыл банку и поставил её не в дальний угол. На край полки. Там, где удобно брать. Ночью, уже лёжа в постели, Цзян Чэн вспомнил не свадьбу. Не кольца. Не взгляд Лань Ванцзи у арки. Он вспомнил, как проснулся на диване у Лань Сичэня, укрытый пледом, и тот сидел в кресле у окна — рядом, но не слишком близко. Не требуя благодарности. Не требуя доверия. Не требуя немедленно стать целым. Просто был. Цзян Чэн закрыл глаза. И перед сном подумал не о том, кого потерял. А о том, к кому захотелось прийти снова.