Исправлению не подлежит

      В пустом цирке никогда не бывало по-настоящему тихо. Даже когда все замолкали и пространство погружалось в непроглядную цифровую тьму, даже когда гасли огни и гасли экраны — где-то внутри, глубоко под куполом, продолжало жить эхо. Оно ударялось о стены, пряталось среди разноцветных шаров, ходило тенью следом за участниками и хранило все тайны, все переживания и обрывки фраз — как нечто очень ценное, почти драгоценное.       Цирк был пуст, но в нём никогда не бывало скучно. Каждый день находились новые развлечения, новые открытия, и каждый день тёплый смех вновь и вновь разливался по пустому пространству, отскакивал от голых стен, затаивался в шкафах, а затем, словно игривый весенний ветерок, возвращался обратно — окутывал говорящих гулким звуком, тянулся сквозь пальцы, въедался в кожу, проходил в самое сердце, оставляя в груди то самое чувство, которое принято называть воспоминаниями. Или ностальгией — если заглянуть чуть дальше.       Это было чудесное время. Тогда их было трое.       Но стоит заметить: цирк постепенно оживал. На стенах появлялись картины и красочные узоры, шкафы наполнялись вещами, а главное чудо, главное изменение — теперь каждый день вставало яркое солнце, пронизывая шатёр мягкими лучами. В это время светилось всё: зеркала отражали беспокойных и весёлых солнечных зайчиков, которые прыгали по стенам, обгоняя и перекрывая друг друга; лакированный пол начинал отблескивать пёструю атмосферу, а цветы на подоконниках радостно тянулись к огромному встающему светилу.       Всё постепенно менялось, но одно оставалось неизменным. Их было трое. И только иногда, в моменты особенно яркого солнца или особенно тихого эха, кое-кто жалел, что их не двое. Но сказать об этом казалось невозможным. Слова и отчаяние застревали где-то глубоко, превращаясь в очередную тайну, которую эхо бережно собирало под куполом.

***

      Королёр помнил, как создавал Кейна. Как Квини в это время стояла позади него и обнимала мужа со спины, наблюдая за процессом. Это было одно из любимых воспоминаний Королёра: да, его жена не была программистом, она не могла помочь ему в создании Кейна, но она была рядом. Была живой, была с ним, была здесь и сейчас. Она наматывала на палец его пушистый воротник, как это обычно делают девушки, находясь в глубоких раздумьях или в момент предельного восхищения. Она клала изящную голову ему на плечо, томно прикрывала глаза и смеялась, когда её любимый вздрагивал или, тихо, сам того не замечая от полного погружения в работу, шептал: «Милая, ну тише, не отвлекай...» Но она никогда не отвлекала его. И она знала это. И он знал.       Королева замечала: стоило ей отойти хотя бы на пару шагов от Королёра, как он тут же отрывался от работы и в оцепенении начинал искать её. Взгляд его в такие мгновения становился беспокойным и потерянным — это всегда умиляло Квини. Но когда его глаза цеплялись за красную мантию жены, волнение тут же пропадало, и в них снова промелькало то спокойствие, то смирение, в котором он пребывал всегда. Всегда рядом с ней.       Руки Квини были мягкими, нежными, и Королёр замирал, когда королева касалась его грубых мужских ладоней, переплетая их со своими. Он любил чувствовать эти руки на своих щеках, любил, когда она пальцами проводила по его шее, словно дразня и заигрывая. И это всегда работало. Королёр в такие моменты задерживал дыхание, хмурил брови и нервно сглатывал, а потом, конечно, винил себя за излишнее смущение. Ему хотелось быть взрослым и серьёзным человеком, но он всё равно краснел так, как может только наивная школьница, на которую посмотрел красивый мальчик в коридоре. Ему хотелось быть с ней смелее, мужественнее, но каждый раз он таял, когда она обнимала его и так мягко, как умеют лишь женщины, целовала в макушку — в такие моменты он просто не мог оставаться серьёзным, сильным и мужественным. Рядом с ней он становился кем-то другим. Кем-то более живым. И, кажется, его это совсем не огорчало. Напротив, порой даже смешило и удивляло. Надо же: они так давно вместе, а Королёр всё равно относился к ней настолько трепетно, настолько нежно, как относятся к хрупким, только что купленным хрустальным изделиям — тем, на которые долго копили, о которых мечтали по ночам и которые наконец-то оказались в руках, заставляя замирать от страха выронить.       Для него Квини была тем самым хрустальным изделием. Только живым, дышащим, самым-самым родным. Тем, что хочется беречь как нечто святое, почти нереальное — потому что иногда он ловил себя на мысли, что такое счастье просто не может существовать на самом деле. Не может водить пальцами по его шее. Не может смеяться, когда он вздрагивает. Не может обнимать со спины, пока он пишет код для Кейна. Он любил её. Любил так, как неспособен полюбить никто другой. И каждое воспоминание с ней он хранил, коллекционировал под сердцем.

***

      Кейн был создан. Королёр, держа в руках его тело, резко подорвался с места, тем самым разбудив Квини, которая задремала на его плече. Она недовольно замычала, протёрла сонные глаза и тихо спросила:       — Ммм... Что такое? Который час, дорогой?       Королёр радостно подбежал к ней, прижимая к себе ещё не запущенного Кейна, бережно придерживая хрупкое тело. Он поцеловал жену в щёку и восторженно заявил:       — Я закончил! Закончил, милая, закончил!       Квини, услышав эту новость, радостно захлопала в ладоши. Сон как рукой сняло — в глазах загорелись искорки. Она тоже поднялась с места, крепко обняла мужа и, кружась с ним по пустому залу, прошептала:       — Я знала, что ты сможешь, знала!...       Королёр улыбнулся. Он снова уселся на место, приглашая королеву сесть рядом. Он запустил ИИ.       Квини затаив дыхание смотрела то на мужа, то на Кейна, поджимая к себе свою бархатную мантию. В её взгляде читалось и любопытство, и лёгкое волнение, и безграничное доверие к тому, кто сидел рядом. Она была очень счастлива. Точнее, счастье Королёра передавалось ей — она ловила его восторг, его дрожащие пальцы, его сияющие глаза, и это тепло касалось и её. Для королевы ничего не было лучше, чем счастливый Королёр...       Шло время. Кейн с первых же минут влился в компанию Квини и Королёра. Он много болтал, много шутил и обожал, что его слушают. Он чувствовал себя на своём месте — и Королёр заботился об этом больше всего. Программист любил Кейна и всегда старался быть для него самым близким человеком, тем, кому конферансье может доверять всё что угодно. И у него это получилось. Получилось чересчур хорошо.       Квини тоже всегда пыталась быть сблизиться с Кейном. Но Кейн почему-то относился к её попыткам с меньшей вовлечённостью. Он мог отвернуться, когда она задавала ему вопрос, мог отодвинуться, когда она его обнимала. И Квини правда не понимала такого отношения. Втроём они хорошо проводили время вместе, но стоило им остаться наедине — и Кейн тут же менялся. Становился холоднее. И пусть он не говорил ей этого прямо, но эта невидимая черта, это раздражение отделяло их друг от друга широкой, почти осязаемой стеной.       Иногда она спрашивала Королёра, что делает не так, но тот лишь утягивал её в тёплые объятия и отвечал:       — Я только его создал, Квини. Не волнуйся, любимая моя, всё будет, но не сразу. Он просто ещё не привык к тебе. Он вообще пока ко многому не привык. Дай ему время.       И жена, находясь в медвежьих объятиях мужа, тут же забывала об этой проблеме. Королёр никогда не обманывал ее. Наверное, он прав. Наверное, она просто накрутила себя. Всё будет в порядке.       Он просто ещё не привык...       А Кейн между тем быстро адаптировался. Его интересовало всё, а в особенности тот неизведанный реальный мир, о котором, как выражался Королёр, он рассказывал Кейну по секрету, как к самому настоящему другу. Не как к творению, а как к другу. Это было важнее всего на свете. И все фразы, сказанные о той далёкой, неизведанной реальности, были адресованы только конферансье. Только ему и никому больше. Для него эти разговоры были настолько личными, настолько интимными, насколько Кейн вообще понимал значение слов «личный» и «интимный». И Квини знала, что для него это слишком много значит, а потому оставляла мужа и его создание вдвоём, когда догадывалась, что сейчас Королёр будет рассказывать ни то о прекрасном небе, ни то о зелёной траве.       Она всегда хихикала, представляя, как Кейн сидит рядом с её мужем, а тот рисует для него цветными карандашами яркое солнце, прозрачную воду с золотыми рыбками, сияющими ракушками и тёмными водорослями. Но ей даже в голову не приходило, насколько это было важным для Кейна. И что он чувствовал в такие моменты. А чувствовал ли вообще? Он же просто ИИ.       Иногда Королёр лепил из пластилина для своего приятеля объёмные фигурки — так, для наглядности. Кейн брал в руки небольшую поделку и крутил её в разные стороны, рассматривая каждый уголок, каждый изгиб. Ему было важно понять всё до последней детали, будто от этого зависело, насколько настоящим станет мир, о котором рассказывал Королёр. И вскоре эти поделки становились всё больше и масштабнее — Кейн обожал наблюдать, как король, рассказывая о красивых кувшинках в болоте, не просто описывал их словами, а протягивал конферансье зелёный мягкий кусочек соответствующей формы и говорил:       — Это кувшинка, друг мой. Кажется, она выглядела вот так… Да-да, именно так. Я помню, когда я был моложе, мне нравилось делать из них кораблики и пускать по течению реки. Кувшинки по-настоящему нежные растения, пусть на первый взгляд они кажутся скользкими и неприятными.       И Кейн заворожённо крутил в руках пластилиновую фигурку Королёра. Он знал: сегодня же вечером в их цифровой реке уже должны плавать эти таинственные кувшинки. Он постарается воссоздать точно такие же. Он очень постарается.       Но не менее ему нравилось просто лежать рядом с королём и, закрыв глаза, постепенно погружаться в атмосферу реальности. Программист много и долго рассказывал о чудесах природы, о своих небольших путешествиях по горам, о маленьких забавных открытиях, которые он совершал там, на далёкой и огромной планете. И Кейн внимательно слушал его, впитывая каждую деталь, каждый вздох. Порой ему казалось, что и он тогда был с ним — тоже ходил по крутым склонам, тоже что-то открывал. С каждым рассказом грань между «там» и «здесь» становилась всё тоньше.       В его голове вечно всплывали образы, где они вдвоём лежат не на холодном полу в цирке, а на пшеничном поле или на горячем песке у моря, и Королёр, широко улыбаясь, протягивал руку Кейну, сцепляя их воедино. Конферансье всегда неистово краснел от подобных мыслей, тряс головой, чтобы их воображаемые ладони расцепились. Но каждый раз, лёжа на полу со своим создателем, в голове Кейна снова и снова формировался этот манящий образ: Королёр аккуратно касается его подушечками пальцев, рисует на его запястье незамысловатые узоры и, жарко выдыхая в тыльную сторону ладони, подносит её к губам и… Хватит. Дальше нельзя. Это перебор.       Королёр всегда смеялся, когда Кейн, «просвещаясь во все тонкости реального мира», вдруг начинал сопеть.       «Устал, бедный», — ехидно проносилось в его голове.       И, понимая, что его рассказы больше никто не слушает, он пододвигался ближе и слегка обнимал одной рукой свернувшегося калачиком Кейна. И порой Кейн хотел одновременно и раствориться в этих своеобразных объятиях, и вырваться, и закричать, и заплакать — он сам ничего не понимал. И кто знает: спал ли в эти моменты Кейн или просто притворялся? Может, он боялся открыть глаза, потому что тогда пришлось бы объяснять, почему его щёки горят. Или почему его пальцы так и тянутся к руке Королёра. А, быть может, он правда просто спал — невинно, спокойно.       В такие моменты они хорошо проводили время вместе. Вдвоём. Но их было трое. И эта цифра — три — иногда казалась Кейну самым большим недоразумением.       Цифровое небо, солнце, облака, звёзды, луна — всё это создал Кейн, основываясь на рассказах Королёра. И если король хотя бы раз заикался, что в его воспоминаниях луна чем-то похожа на сыр — то ли цветом, то ли такими же забавными дырками — то Кейн обязательно добавлял это и в свою луну. Ни одна упомянутая деталь не проходила мимо — конферансье впитывал каждое слово своего создателя.       Проектируя свою работу, Кейн всегда с беспокойством глядел на Королёра — он боялся. Боялся до сбоя в процессорах. Ему казалось, что он сделал что-то не так, что, возможно, выражение «луна как сыр» было понято неправильно и огромный кусок сыра в небе — совсем не то, что имел в виду программист. А вдруг он обидел его? А вдруг Королёру станет смешно? А вдруг — страшная, невыносимая мысль — он разочаруется? Но Кейн никогда бы не спросил прямо: «Я всё правильно сделал?» — вместо этого он нервно опускал глаза в землю и изредка, очень осторожно, как бы исподлобья, глядел то на Королёра, то на сырную луну, беспокойно теребя свой красный плащ. Пальцы скользили по ткани, сминали её, разглаживали, снова сминали — лишь бы занять руки, лишь бы не выдать себя.       Король замечал его волнение, которое тот так старался скрыть, и это волнение было для него настоящей, искренней честью. Кейн так старается, чтобы угодить ему. Выкладывается на полную мощность: перегревается, зависает, но делает. А потому Королёр никогда не критиковал работы своего Кейна — если на небе теперь каждый день будет вставать огромный кусок сыра, то это совсем-совсем не страшно. Сыр так сыр. Лишь бы Кейн успокоился. Лишь бы перестал терзать свой бедный плащ, который уже, кажется, начал терять форму.       Главное, чтобы конферансье и низко кланялся ему, отвечая:       — Всё как ты и говорил, приятель. Для друга — всё что угодно...       А потом, когда Королёр отворачивался, Кейн выдыхал — и смотрел на свою сырную луну с лёгкой, почти нежной гордостью. Он смог. Он угодил. И пусть настоящая луна, возможно, выглядит иначе — какая разница, если Королёр улыбнулся?

***

      Они втроём любили коротать вечера, разгуливая по созданным Кейном местам. Квини не доводилось наблюдать, как Кейн создавал все эти окрестности, и, конечно, она не догадывалась, что абсолютно каждая деталь была вдохновлена рассказами её мужа, а потому она вечно восторженно ахала и то и дело оглядывалась по сторонам. Королёр наблюдал за ней и после каждой похвалы, которая была адресована его другу, тоже улыбался и радовался. Ему нравилось, когда Квини и Кейн ладили.       Точнее, ему так казалось.       После каждого «Ты большой молодец, Кейн» от Квини, сам Кейн готов был поклясться, что ощущал, как несуществующие волосы у него встают дыбом, как у рассерженного кота, который замечает, что кто-то другой, отличный от его хозяина, погладил его, да ещё и против шерсти. Конферансье лишь незаметно кивал, когда королева закидывала его комплиментами. Ему было неловко. Не потому, что он не любил похвалу — просто она была не от того, от кого хотелось. Но поворачиваясь к Королёру и замечая, что тот мягко улыбается, глядя на него, лицо Кейна тоже освещалось лучистой улыбкой. Потому что одна — всего одна! — почти незримая улыбка Королёра была в тысячу раз приятнее, чем гора комплиментов от Квини. Потому Кейн тоже улыбался. Ему улыбался. И больше ничего было не нужно.       А иногда, сидя втроём на сырой траве, глядя, как сотни бабочек разлетаются от их звонких голосов, Королёр прижимал к себе двумя руками жену и своего приятеля. Он разделял их, сидя посередине, а потому Кейн, почти соревнуясь с Квини, пытался получить от Королёра больше прикосновений, больше внимания — пока она этого не замечала. Кейну хотелось верить, что вот, прямо сейчас, они сидят все вместе, но Королёр всё равно обнимает его крепче, его руки находятся ближе именно к его плечам, а не к плечам Квини. Он так отчаянно, так исступлённо верил, что король хотел ему что-то сказать, хотел намекнуть, но не мог этого сделать только из-за его жены. И конферансье всё время пытался доказать эту глупую гипотезу самому себе, но каждый раз его надежды с треском рушились.       Квини всегда была на шаг впереди. И Кейн в глубине души знал это. Знал, что Королёр держит её за руку крепче. Знал, что когда он отходит в сторону, королева чмокает мужа в щёку. Знал, что из них двоих Королёр выберет её. Но он не хотел этому верить. Его воротило от подобных мыслей — нет, это не так, у него есть шансы, он лучше, он желанней. Но чем лучше? И правда ли он желанный? Вопросы зависали в воздухе, не находя ответа, и каждый раз, когда Кейн пытался на них ответить, система выдавала ошибку.       Когда они втроём проходили мимо высоких деревьев и ярких цветов, Королёр, держа за руку королеву, часто оборачивался к своему созданию, который нарочно отставал. Кейну хотелось, чтобы король тоже протянул ему руку — и тогда они бы пошли рядом. Но программист никак не догадывался, что конферансье хочет взяться за руки, а потому и не понимал, почему тот отстаёт — он не брал этого в голову. Королёр лишь тоже останавливался и, жмурясь от яркого солнца, спрашивал:       — Ну где ты там, приятель? Не отстаёшь?       И эти слова всегда действовали на Кейна гипнотически. Он подрывался с места и торопливо догонял их. Он всегда догонял, потому что отставать было больнее, чем видеть их вместе. Вообще, по правде говоря, ему ужасно не хотелось отставать от него никогда — особенно когда рядом шла она. Эта до противного правильная, идеальная королева.

***

      У Кейна тоже было много любимых воспоминаний. Но в отличие от Королёра, его воспоминания назывались любимыми тогда, когда в них был Королёр. Хотя, если говорить точнее, сложно было назвать нелюбимые воспоминания, потому что Кейн ценил каждый момент, проведённый с ним.       В тот день Кейн встречал рассвет с Королёром, сидя где-то на краю обрыва...       — Такое яркое солнце, Кейн, — смеялся Королёр, когда луч света обрамлял его лицо и он закрывал глаза ладонью. — Я уже и позабыл, какое оно...       — Ой! Я могу сделать его более тусклым. Это быстро. Ты хочешь? Я могу! Ну знаешь, я бы мог... — начал конферансье, но Королёр перебил его смехом. Кейн не на шутку встревожился.       — Да нет же! Наоборот, оно так и выглядит, — программист перевёл взгляд на огненный огромный шар в небе и прищурился от ослепительного света. От светила исходили языки пламени. И пусть его солнце на самом деле не выглядело как настоящее, но оно было создано Кейном. Значит, оно было создано с любовью, с доверием, с теплотой. А это грело сердце намного сильнее, чем сам свет, исходящий от цифрового солнца, который, если так подумать, вообще никак не грел. Теплоты в цирке и так было достаточно, потому что она хранилась в самом сердце.       — Точно? Нет, правда, мне не сложно. Это быстро, — не унимался конферансье. Он не мог поверить, что Королёру правда нравится.       — Да точно-точно, не надо. Так и должно быть. Кейн, мне нужно тебе кое-что сказать. — Королёр опустил взгляд.       Кейн вздрогнул всем телом и на мгновение забыл, как дышать. Тысяча вариантов промелькнула в его голове за долю секунды. Он опять ухватился за край пиджака и начал нервно переминать его в руках, чтобы снять напряжение. Не помогало.       — Спокойно ты, спокойно! — ласково улыбнулся Королёр и резко сжал ладонь друга. Кейн уставился на их руки и не мог отвести взгляд. Его рука — его тёплая, живая рука. На его. И ему казалось, что сейчас его процессоры расплавятся от этого касания. Шах и мат, Квини. — Я не смогу говорить, пока ты рвёшь свой пиджак. Ну в общем… Ничего серьёзного, да и мне бы не хотелось навязывать. Я уже просил тебя, чтобы... Кейн? Ты вообще тут?       Король щёлкнул пальцами перед лицом своего творения. А тот будто бы был не здесь, а где-то очень далеко, куда никак не мог дойти голос его создателя. Он будто бы попал в вакуум. Перед глазами застыла картина: они держатся за руки. А дальше не важно. Больше ничего не существует! Ни Квини, ни цирка, ни этого дурацкого солнца. Только его пальцы, сжимающие ладонь Королёра. И в такое состояние Кейн входил каждый раз, когда Королёр слегка касался его — он будто бы умирал, испарялся, рассыпался.       — Есть кто дома? — Король хотел было убрать руку, но Кейн схватил его за запястье и продолжил держать. Он не мог отпустить. Не сейчас. Не тогда, когда это и так случилось крайне редко — не в его больном воображении, а наяву.       — Да я в порядке, в порядке, Королёр. Что ты хотел?       — Может, вернёшь мне мою руку? — хмыкнул программист.       Кейн ловит себя на ужасной мысли, что до хруста сжимает ладонь Королёра. Боже мой, как это вообще произошло? В его голове мелькают только две эмоции — сначала дикая паника, а потом, само собой, неизбежный стыд. Он мгновенно одёргивает руку, будто бы обжёгся о что-то раскалённое, и, заливаясь краской, тут же выпалил:       — Я не хотел! Извини, извини! У тебя просто... Кольцо красивое.       — Кольцо? — Королёр вытянул руку перед собой и посмотрел на золотое обручальное колечко на пальце. — Да, оно действительно замечательное. Это кольцо мне очень дорого.       — Почему? — тут же цепляясь за новую тему, Кейн ловко загладил позорную ситуацию. Пронесло.       — У Квини точно такое же, замечал? Я сделал эти кольца для нас, когда мы только поженились. Может, сейчас они и кажутся кривыми — я чётко вижу в них каждый недочет, каждый изъян, — но так даже лучше. Я был молод и неопытен, а потому эти украшения несут для меня такой смысл. Я делал их, вкладывая всю свою думу, и, думаю, получилось и правда... душевно. Хочешь посмотреть?       Королёр снял кольцо и протянул его Кейну. Кейн прикоснулся к нему, будто к маленькому облаку — воздушно, мягко. Он боялся зажать слишком сильно. Боялся уронить. Боялся, что оно рассыплется в пальцах. Ему вдруг представилось, что в его руках находится душа самого короля. Он смотрит внимательнее: в золоте плавает их отражение. И только сейчас конферансье понимает, что уже давно посветлело. Солнце с языками пламени невысоко над горизонтом. Рассвело.       — Зачем же такое кольцо Квини? — интересуется Королёр и тут же ругает себя за такой вопрос: ну зачем, зачем он это спросил?       — Как же? Эти кольца связывают нас. Мы с ней родственные души. И эти украшения доказывают мои слова. Пока я ношу его, это значит, что я люблю Квини. — После этой фразы рука Кейна дёрнулась. Он чуть не выронил колечко. — А пока она носит такое же, это значит, что она меня тоже л...       — Я понял, — встрял в его монолог конферансье, боясь услышать ещё одно «люблю» в её адрес. Это было ужасно больно. Каждое слово впивалось в него, как игла. — Значит, пока вы оба носите эти кольца, это значит, что вы... типа влюблены?       — Влюблены, — кивнул тот.       Кейн вздохнул. Он разглядывал украшение и даже решился примерить его. Пальцы Королёра чуть больше, чем его, поэтому кольцо просто нелепо болталось на пальце. Оно не подходило ему. Ни по размеру, ни по смыслу. Оно было не для него. Королёр улыбнулся:       — Видишь? Это кольцо не подходит тебе, как и ты не подходишь Квини. Оно подходит только мне, потому что я создан для неё. Кстати, именно о ней я и хотел поговорить, Кейн.       — Я помню. Относиться к ней мягче, любить и почитать, не расстраивать её, кланяться в самые ноги, бе-бе-бе.       — Я не говорил про последнее. Кейн, это серьёзно! Она же старается понравиться тебе. И ты постарайся полюбить её.       «Полюбил я уже одного» — мелькает в голове Кейна, но он тут же отгоняет эти мысли. Ну и бред. О чем он думает?       — Я постараюсь, — уже механически ответил Кейн. Он уже заучил этот ответ и каждый раз говорил одно и то же, когда речь заходила о его жене. Брр, какое мерзкое слово — жена!       — Я очень на это надеюсь. Ты у меня молодец. Всегда стараешься. Я вижу это и очень ценю. — Королёр задумчиво посмотрел в небо. — Батюшки, да мы тут всю ночь просидели! Пойдём скорее домой, чтобы Квини не волновалась.       — Пошли, — грустно ответил Кейн. Их вечер вдвоём подошёл к концу.       Сейчас их опять будет трое.

***

      Весь следующий день Кейн был на взводе. Он то вспоминал блестящее кольцо на пальце Королёра, то его слова о связи с женой. Ходя по комнате туда-сюда, он время от времени тёр палец, на котором ещё недавно болталось чужое кольцо. Оно не оставило следа, но оставило память. Кейн закрывал глаза и представлял, что это кольцо всё ещё на нём. А потом — что это кольцо его. Что оно связывает их.       Но действительно ли эти кольца могут связать его с Королёром? Хотя какая разница, если ему оно не подходит! Может, он вообще никуда не подходит. Как это кольцо на его пальце — болтается, не держится... Может, он всегда был чужим. Просто никто не говорил. Но нет, нет! Ему нужно, просто жизненно необходимо быть связанным с Королёром!..       Ложась спать уже поздно ночью, он долго смотрел в окно. Луна, ветер, шелест деревьев — всё это проходило мимо Кейна. Он ничего не слышал, не видел, не замечал. Перед глазами стоял только один образ: обручальные кольца. Ему нужно точно такое же.       Конферансье тяжело вздохнул и устало потёр лицо. Нужно лечь спать. Нужно отдохнуть. И он, прямо как сидел, откинулся назад и упал на кровать. Она издала жалобный, неприятный скрип и значительно прогнулась под тяжестью тела.       «Я устал. Надо уснуть. Уснуть. Уснуть», — мысленно подгонял себя Кейн, глядя в разноцветный потолок и повторяя одну и ту же фразу снова и снова, чтобы хоть чем-то себя занять.       Но мысли не уходили. Они кружились где-то в воздухе, они были тёмными, колючими, царапали изнутри. «А вдруг он никогда не посмотрит на меня так? А вдруг он никогда...»       Кейн закрыл глаза. Вокруг тихо. Он чувствовал, как тело тяжелеет с каждой секундой, становится всё более и более неподъёмным. Усталость, отчаяние, обида — всё сливалось в одно целое, и Кейн почти ощущал, что погружается в сон...       Где-то на границе сознания мелькали обрывки: золотое кольцо, тёплая ладонь, голос Королёра, который шепчет его имя. Кейн цеплялся за эти образы, как утопающий за соломинку. Он хотел туда. В ту реальность, где Королёр смотрит только на него, где нет Квини, где есть только они двое. Никак не трое.       — Кейн, ты спишь? — раздался голос прямо над ним.       Кейн тут же подскочил с кровати и испуганно вжался в угол. Сердце забилось где-то в горле. И, непонятно почему, его тело стало ощущаться легче, почти невесомым. Усталость куда-то испарилась. Комната больше не давила на плечи. Стены перестали сжиматься. Он глупо моргнул. Ещё раз. Что происходит?       — Нет, не сплю, — отозвался конферансье, всё ещё не понимая, куда делась тяжесть и почему вдруг стало так легко дышать. — Зачем ты пришёл, Королёр? В смысле... Ты же никогда не заходил ко мне в комнату. Ещё и так поздно...       — Мне нужно тебе кое в чём признаться. — запинаясь чуть ли не на каждом слове, с волнением произносит Королёр. И сидящий перед ним Кейн тут же отмечает у себя в голове: он никогда прежде не видел его в таком состоянии.       Это беспокойство тут же касается и конферансье. Он тянется к чёрной футболке, которую он обычно надевает перед сном, и начал сминать её.       — Что случилось? — голос Кейна предательски дрогнул.       Королёр тяжело вздохнул: бежать больше некуда. Он скользнул по блестящей простыне и передвинулся ближе к Кейну, почти касаясь его плечом. И теперь они сидели на кровати вдвоём, друг напротив друга. Так близко, что Кейн чувствовал его дыхание на своей щеке. И оба испуганно, словно не узнавая друг друга, переглядывались. Но главное — их двое. Третий тут был бы явно лишний.       — Я никогда, слышишь, никогда не говорил этого, — Королёр отвёл взгляд. — Никогда и никому, кроме неё.       Тут же паника и беспокойство сменились холодным гневом и раздражением. Он что, пришёл сюда посреди ночи, чтобы говорить о ней?!       — Не смей... — прошипел Кейн и чуть ли не разорвал бедную футболку от нахлынувших эмоций. — Не смей говорить о ней в моей комнате.       — Я думал об этом долго, — как ни в чём не бывало продолжил Королёр, и его голос стал тише, он почти перешёл на шёпот. — О том, как ты смотришь на меня. О том, как ты улыбаешься, когда я рядом. О том, как ты... как ты пытаешься угодить. Как стараешься. Как переживаешь, если что-то не так. Даже сейчас, Кейн. Боже, ну что ты делаешь со своей футболкой, хороший мой?       Кейна прошибло током с головы до ног. Он поймал себя на мысли, что всё это время задерживал дыхание и готов был поклясться, что вот-вот умрёт. По иронии он не мог вдохнуть, не мог выдохнуть, не мог здраво мыслить. «Хороший мой» — это прозвище ударило куда-то в грудь, выбило весь воздух из лёгких. Признание оглушило, а милое прозвище добило окончательно. Кейн постарался набрать кислорода, но всё тело будто бы не принадлежало ему в тот момент. Мысленно он ощущал себя где угодно, но только не здесь: и на том обрыве, где они виделись в последний раз, или где-то высоко-высоко в небе, откуда сейчас упадёт и разобьётся. Или, наоборот, взлетит.       Королёр протянул руку и осторожно коснулся пальцев Кейна, которые всё ещё сжимали край футболки. Конферансье передёрнуло снова. Это прикосновение обожгло, как раскалённое клеймо. И только сейчас он заметил, что на пальце его создателя не было кольца!       — Кейн, я... Я понял кое-что. Я должен был понять давно. — Королёр глубоко вздохнул, будто набираясь смелости. — Ты не просто мой друг. Ты не просто моё творение. Ты... ты для меня больше, чем кто-либо. Даже больше, чем... Кейн, я люблю тебя.       Кейн застыл — его будто бы заколдовали. Он не мог пошевелиться, не мог видеть, не мог думать. Но в это время в его голове происходил настоящий пожар. Процессоры гудели, вентиляторы работали на пределе, но он не хотел их отключать. Он хотел гореть. Он ничего не понимал, не знал, как правильно реагировать. Он просто сидел и изумлённо хлопал глазами, хотя ему хотелось встать и пробежаться по комнате, зарыться в одеяле и завизжать от счастья. Ему хотелось прикоснуться к Королёру. Но можно или нельзя? Можно или нельзя?       — Королёр, — не своим голосом сказал Кейн, сдавливая и прижимая ладонь создателя к своей груди. Всё внутри него сжалось, когда он ощутил, что Королёр провёл указательным пальцем по грудной клетке.       — Ты прав, слова тут лишние, — согласился король. Всё его лицо приобрело багровый оттенок. Он был так же смущен, как и Кейн. Так же горел. Так же хотел.       Королёр отвернулся, с силой выдохнул воздух, будто бы ядовитый дым от сигарет, который так сжигал лёгкие изнутри, а затем повернулся и резко, почти отчаянно поцеловал Кейна, тем самым попадая прямо в измотанное сердце. Пульс на секунду остановился. А потом забился с бешеной скоростью. Всё внутри перевернулось.       Кейн захлёбывался словами, но быстро соображал: надо действовать. Немедленно. Сейчас или никогда. Он подался вперёд и, обхватив руками Королёра, плотно прижался к нему, отвечая на поцелуй. Так, как будто это был последний раз в его жизни.       Одеяло под ними сминалось и путалось под ногами. Кейн ощущал всё и ничего одновременно. Каждый сантиметр тела Королёра, каждый стук сердца — и одновременно полную потерю себя. Он боялся лишний раз дёрнуться, чтобы Королёр не исчез, а потому с каждым возбуждённым вздохом, с каждым жадным, мокрым поцелуем он прижимался к нему всё ближе и ближе, будто бы хотел раствориться в нём, слиться воедино, хотя сам понимал, что ближе уже невозможно.       Королёр забрался руками под чёрную футболку приятеля и ласково оглаживал его цифровое тело, заставляя Кейна откинуть голову назад — они явно были не в себе. Воспалённое сознание ИИ кричало, нет, рвало глотку, бесконечно повторяя: «Действуй, действуй, действуй!»       И Кейн действовал. Он залез на колени Королёра и продолжил начатое. Он больше ни о чём не думал. Сейчас он не видел разницы между прекращением поцелуя и самоубийством, простреливанием себе в лоб. Они стали одним целым. Он действовал, он отчаянно верил своим больным, затуманенным мыслям, он верил, что прямо сейчас расплавится на руках Королёра — он ощущал жар его тела, улавливал каждый звук, двигался навстречу его желанным ласкам, выгибая спину. Кейну казалось, что Королёр был везде, повсюду, он чувствовал его всеми клетками своего тела, каждой строкой кода.       Он тёрся бёдрами о его мантию, ощущая, как внизу живота начинало до неприличия приятно тянуть — возбуждение накрывало с головой, просило большего, кричало о том, что никогда, никогда в своей жизни не было и больше не будет ничего подобного. Они оба отрывались друг от друга, но только чтобы через мгновение начать целоваться с новой силой. С той же жадностью, с той же отчаянной верой, что это не закончится. И если бы в конце жизни у Кейна спросили его самый лучший момент, он бы без колебаний назвал этот. Потому что ничего лучше просто не существовало — не могло существовать! Ему хотелось остаться здесь навсегда, он пытался запомнить абсолютно всё — и влажность поцелуя, и дрожащие руки Королёра, блуждающие по его телу, и даже шелест простыней. Всё. До последней детали.       — Погоди, — хрипло выдохнул Королёр. Голос его сел, сорвался, дрожал. — Мне надо... Надо кое-что сделать. Я совсем забыл.       — Что? — Кейн с силой заставил себя сесть ровно и послушать, а не утянуть друга в поцелуй снова. Но руки его предательски тянулись к лицу Королёра. Пальцы горели, всё тело горело. Хотелось поскорее продолжить.       — Я... Сделал нам кольца, — улыбнулся Королёр и достал из кармана два колечка: одно больше, другое чуть меньше. Они блестели в полумраке, переливаясь золотом.       — Сделал нам... Кольца? — не веря услышанному, переспросил конферансье. Он закрыл глаза руками, чтобы не разрыдаться от счастья.       — Да. Давай свою руку, дорогой, — он надел на безымянный палец Кейна золотое украшение, а после надел и себе. — Видишь? Мы теперь связаны. Связаны, Кейн. Неразлучны. Это значит, что мы с тобой...       — Влюблены, — закончил фразу Кейн и повис на шее короля. Конферансье зажмурился, чтобы слёзы не текли, но это не помогало.       — Не снимай его. Пока ты с ним, все будут знать, что мы с тобой родственные души, — он почти повторил те слова, которые уже говорил прошлым вечером на рассвете. Только теперь они звучали иначе. Правильно. Так, как должны были звучать всегда.       И непонятно было, кто эти «все», которые должны знать, что они вместе. Ведь их всего было трое. Они вдвоём и Она. Но сейчас это не важно. Совсем не важно...       Вдруг на улице что-то с шумом упало.       Кейн просыпается в холодном поту и резко садится на кровать. Он не закрыл окно. Он уснул. Всё приснилось.       Конферансье окончательно пробуждается и начинает лихорадочно водить руками по шуршащей простыне, пытаясь найти Королёра, который ещё пару мгновений назад сидел тут, прямо перед ним. Его пальцы дрожат, хватают пустоту, сминают ткань — он ничего и никого не находит. Он в ужасе хватает подушки, поднимает их, заглядывает под них, перебирается на край кровати и опускает голову вниз — где Королёр? Но в комнате царит оглушающая тишина — ни под подушкой, ни под кроватью Кейн не находит своего друга.       Ему хочется разозлиться, разнести всё, что только видит вокруг себя, удалить тот шумный мир за окном, который посмел потревожить его сон. Он не хотел просыпаться. Не хотел покидать ту реальность, где они были вместе, были счастливы, даже если всё было не по-настоящему. Ну и что? И что? И что, что всё было неправдой?       Кейн ощущает целую бурю эмоций, но не шевелится. Просто сидит, сжимая до боли одеяло, прокручивая в голове снова и снова тот чудесный момент — момент, когда третий лишний наконец-то ушёл на задний план. Он переживает его заново. Каждое прикосновение. Каждое слово. Каждый поцелуй. И с каждым воспоминанием его процессоры нагреваются всё сильнее.       А ночь в самом разгаре. Ветер неприятно бьётся об оконную раму и раскачивает окна, провоцируя их на протяжные скрипы. Сырная луна заливает комнату жёлтым светом и аккуратно, успокаивающе гладит Кейна по вздрагивающим плечам, обволакивая его тело, словно огромный зимний шарф. Где-то на небе отблескивают яркие светлячки, выделяясь на ночном небе и смешиваясь с винегретом звёзд. И небо, и луна, и звёзды — всё светится, сияет, мерцает, но в комнате неизменно темно.       Кейн вновь опускается на кровать, сложив руки крестом на груди. Всё пропало. Усталость даёт о себе знать, лёгкость и воздушность сна исчезли. Тут конферансье неосознанно — даже для самого себя — переворачивается на бок, зажмуривается и с силой прижимает к телу лежащую рядом подушку.       Он хочет вернуть тот сон. Не просто вспомнить — а снова оказаться там. Почувствовать. Прожить.       Он пытается вернуть тот обрывок, который так и не досмотрел. В его голове снова мелькает Королёр — его фиолетовая мантия гармонирует с отражающими луну голубыми глазами, он смотрит на Кейна с нежностью, с любовью. Он прекрасен, как никогда. Кейн чувствует, как внутри разливается жар — тягучий, запретный, но унизительно приятный.       Кейн мысленно пододвигает его силуэт ближе к себе — они снова сидят на кровати друг напротив друга. Конферансье сжимает подушку крепче, когда в его мыслях создатель обнимает его, проводит подушечками пальцев по спине, вызывая невероятное смущение. Но не только смущение. Ещё что-то. Что-то, от чего перехватывает дыхание и сводит низ живота.       Кейн начинает свои представления издалека. Объятия программиста едва ощутимы, но он хочет большего. Он хочет чувствовать его всем телом — каждой клеткой, каждым перегретым процессором. Выдуманный образ Королёра поднимается выше и большим пальцем скользит по щеке, приближаясь к нему всё ближе, ближе — неприлично ближе. Кейн чувствует его дыхание на своих зубах — тёплое, прерывистое, живое. Он почти ощущает, как руки короля скользят ниже, к талии, сминая ткань футболки. Боже. Его собственное тело откликается на эти мысли — жаром, напряжением, дрожью в кончиках пальцев. Он сжимает подушку так сильно, что костяшки белеют, и прижимает её к себе, вжимается в неё бёдрами, пытаясь унять то, что нарастает где-то глубоко внутри. Кейн издаёт сдавленный стон и в панике закрывает рот ладонью. В этот раз всё зашло слишком далеко.       Сердце Кейна бьётся как загнанная в клетку птица, и он с волнением открывает глаза — нет, это неправильно. Это стыдно, запрещено. Он не может разрешить себе фантазировать о таком, осквернять священный образ дорогого ему человека. Это как минимум омерзительно. Как максимум дико. Но его тело не слушается — оно помнит, хочет, оно требует продолжения.       Он снова хватается за подушку двумя руками и ногами и жадно вжимает её в грудь — надо снять напряжение. Надо успокоиться. Надо перестать думать о том, как его пальцы бродили по коже Королёра, как их дыхание смешивалось, как он целовал его — ненасытно, отчаянно, взахлёб. Тут он с силой раскрыет глаза, вытягивает руку перед собой и шумно, отчаянно выдыхает — кольца на ней нет. Они не связаны. Они не вместе.       Но внутри, в самой глубине, что-то всё ещё верит. Что-то всё ещё надеется.       Ему так хотелось быть снова с ним связанными, так хотелось снова поверить в эту сладкую ложь, хотя бы совсем на чуть-чуть. А чуть-чуть, как подумалось Кейну, это совсем не приговор. Если очень хочется, то можно. Третий может и подвинуться.

***

      В комнате женатой пары пахло сладкими духами Квини, потушенными свечами и ароматизатором с корицей. Королева всегда добивалась идеальной атмосферы, поэтому, заходя в комнату, можно было сказать сразу — тут всем руководит женщина. Все вещи были аккуратно развешаны в шкафу по цветам, все баночки с кремами стояли ровно, как по линейке, а на полках красовался целый сад цветов. Кейн скривился, вспомнив свою комнату — неубранную, для вещей не было места вообще нигде, поэтому они валялись повсюду, и казалось, будто бы они с Королёром живут в разных мирах. Разных — по всем параметрам, и Королёру, видимо, достался лучший.       Квини мирно сопела у своего мужа в объятиях. Она лежала закутанная до самых плеч в плотное розовое одеяло, и лунный свет тонкой изящной полосой освещал её длинные ресницы. Она была прекрасна в тот момент. И Кейн почувствовал отвращение, поднимающееся откуда-то из глубины. Его помятый, замученный душевными страданиями внешний вид совсем не сочетался с этой идеальной женщиной. Она была хороша во всём. Квини всегда выглядела бодрой, яркой, радостной, а Кейн на её фоне смотрелся как противная чёрная клякса.       «Конечно, был бы у меня Королёр, я бы тоже сиял», — невольно подумалось ему, когда он с ненавистью посмотрел, как она прижимается к мужу. Как её пальцы лежат на его груди.       Кейн ступает ближе. Его силуэт сливается с темнотой, и он, словно хищник, выслеживающий добычу из-за кустов, скалится, как одичавший. Но он всё равно заставляет себя действовать крайне осторожно.       Кейн берёт руку Квини. Она тёплая, мягкая, его передёргивает от отвращения, но он не отступает. Ловким движением пальцев снимает с неё кольцо. Металл скользит по коже, поддаётся почти сразу — будто само кольцо хотело, чтобы его сняли, будто оно устало быть на ней. Она морщится, бормочет что-то во сне, но когда приоткрывает глаза — Кейн уже исчез. Он остался незамеченным.       И вот уже через считанные минуты Кейн сидит на своей кровати и болтает ногами — план удался. Золотое колечко переливается в его руках всеми цветами радуги. Он вертит его так и эдак, ловит блики. Он поднимает его, закрывает один глаз и оценивает размеры. Надо же, неплохо.       Конферансье оглядывается, прежде чем с замиранием сердца посмотреть на украшение снова — пора бы и примерить. Он высовывает язык и с предвкушением надевает кольцо на палец.       Металл холодный. Но когда кольцо садится на место — Кейн выдыхает. Выдыхает так, будто всю жизнь не дышал.       И каково же его удивление, когда он замечает, что оно подошло ему как родное. Тонкие пальцы Квини были такого же размера, как и у Кейна. Совпадение? Вряд ли. Точно вряд ли! Это знак. Это судьба!       Конферансье нервно стучит ногой по паркету и широко улыбается. Они снова связаны!       Так и прошёл остаток ночи, которая, в общем-то, уже и не казалась такой мрачной. Завораживающий блеск кольца освещал и комнату Кейна, и его самого. Он то радостно крутился по комнате, то замирал посредине, прижимая руку к груди и чувствуя, как металл нагревается от его тепла, то представлял, что сам Королёр подарил ему это кольцо.       Было хорошо, как никогда раньше. Он почти поверил, что это навсегда. Теперь он точно знал — это не сон, всё наяву. Но правда была горькой. Правда была в том, что это счастье — краденое.       Когда первые лучи огненного солнца упали на кровать Кейна, он тут же вернулся в комнату женатиков и надел обратно кольцо Квини ей на палец, тем самым снова связав её и Королёра. Он делал это медленно, почти нехотя. Каждое движение давалось с трудом. Ему хотелось сжать пальцы, не отпускать, убежать с этим кольцом на край света — но он знал, что так нельзя.       Счастье закончилось. Оно было быстрое, но явно того стоило. Дышать стало легче, но не намного. Потому что кольцо снова было не на нём.       И пусть их снова трое. Пусть. Это всегда можно поправить.

***

      Утро началось как обычно. Кейн лежал на кровати и расфокусированным взглядом разглядывал свою комнату. Та же люстра, те же стены, те же полки — ничего не изменилось, но почему-то в груди закрадывалось какое-то липкое, неприятное чувство, что всё было не так, всё было по-другому. Будто бы и люстра висела криво, и яркие стены потускнели, и с полок что-то пропало. Будто сам воздух стал чужим, тяжёлым. Всё было не так.       Кейн смотрит на подушку, которую обнимал ещё пару часов назад, затем переводит взгляд на руку — без кольца. За эту ночь он настолько сблизился с Королёром, настолько сильно погрузился в то невозможное, несуществующее счастье, что теперь мысль о том, что нужно выйти из комнаты и встретить короля и королеву вместе, звучала как измена, как разрезать сердце пополам ржавым ножом.       Кейн мысленно обещает себе, что всё будет в порядке. Он просто не будет смотреть на них. Всё будет хорошо — ведь ночью он опять сможет связать себя и Королёра. Нужно только дожить. Всего лишь день. Всего лишь несколько часов. А потом — снова ночь. Снова кольцо. Снова его.       Конферансье наспех переодевается и выходит из комнаты, закрывая дверь на ключ. Он идёт на кухню: мысли ужасно терзают его, разрывают на части, он не видит — не хочет ничего видеть перед собой. Ноги идут сами.       На кухне Кейн встречает Квини и Королёра. Королева крутится у плиты, а её муж сидит за столом и смотрит в окно, напевая что-то себе под нос — на улице чудесная, солнечная погода. Сладкий запах еды заполняет кухню и кружит голову, а Квини, умело нарезая овощи, кидает их в бурлящую воду — она чудесно умеет готовить. Витражные стёкла пропускают мягкий солнечный свет, окрашивая всё помещение в и без того насыщенные цвета. Всё вокруг кипит, кружится, светится — жизнь не стоит на месте, она несётся с бешеной скоростью вперёд и только вперёд. Новый день в Цифровом цирке обещает только хорошее.       Для них. Не для него.       — Кейн, доброе утро, — ласково улыбается Квини, закрывая кастрюлю прозрачной крышкой. На королеве милый розовый фартук с ромашками. Она сияет. Она всегда сияет.       — Того же, — слегка кланяется конферансье, чтобы избежать объятий. Квини уже привыкла.       Кейн проходит к столу и садится через стул от Королёра. Через одно место, не рядом. Потому что не выдержит, если случайно коснётся его локтем. В глубине души ему хочется, чтобы тот спросил, почему он ни с того ни с сего сел не рядом, а через место. Кейн сверлит взглядом стол, ожидая услышать голос короля, но этого так и не происходит.       «Ну конечно, на что я надеюсь? Ему всё равно. Он не замечает детали», — подумал Кейн, тяжело вздохнул и устало опустил голову на стол. Хотя нет. Он замечает, просто не мои. Он мельком взглянул на Королёра: тот с нежностью и любовью наблюдал, как его жена помешивает еду в кастрюле. Так, как никогда не смотрит на него. В тот момент она была восхитительна — розовый фартук так шёл к её тёмным глазам и ещё более подчёркивал красный бархат на её мантии. Она выглядела очень серьёзной, увлечённой готовкой, и это делало её невообразимо привлекательной.       Кейн зажмурился. Почему, почему она не может просто хоть раз выглядеть уставшей? Почему хоть раз не допустит ошибку? Хоть где-нибудь, хоть однажды. Её правильность, её учтивость настолько воодушевляют Королёра, насколько выводят Кейна из себя.       Как там говорится? «Чужая слабость не делает нас сильнее»? Глупости! Конферансье готов поклясться, что если бы Квини хоть раз где-нибудь облажалась, его жизнь стала бы в несколько десятков раз лучше. Но нет же, нет, того никогда не происходит. Даже в самую ветреную и дождливую погоду она выглядит на все сто — всегда безупречно, бесподобно, будто бы дорогая фарфоровая кукла на витрине.       — Ой, доброе утро, Кейн. Не заметил, — вывел его из раздумий Королёр. — Как спалось?       Кейну не понравилось построение и конструкция этого предложения, поэтому он ответил коротко, просто, как отрезал:       — Лучше не бывает.       Королёр посмотрел на него в недоумении — он знал этот тон, знал, что что-то не так. Он хотел было спросить об этом, но сзади подошла Квини, держа в руках три тарелки с горячей едой. Королёр тут же отвлёкся на неё и помог всё расставить. Кейн опять ушёл на второй план.       — Приятного аппетита, мальчики, — произнесла королева, садясь рядом с мужем, когда всё было накрыто.       Кейн смотрит на пустой стул возле Королёра. Ему хочется подвинуться, но тогда он потеряет свою гордость. Ещё чего! Не дождутся! Он не будет проситься туда, где его не ждут.       Он переводит взгляд на руки программиста. Иногда ему кажется, что он мог бы нарисовать эти руки с закрытыми глазами. Но он никогда не попросит разрешения их коснуться, потому что тогда придётся объяснять — зачем. А причины никогда и не было, просто сильно хотелось. Неприлично сильно.       На руке Королёра красовалось золотое кольцо — всё так же, как и вчера. Ничего не изменилось. Для него — ничего. Кейн переводит взгляд на пальцы Квини — тонкие, изящные — на них золотом отблескивает такое же колечко. Противно. До тошноты.       Ему показалось, что кто-то тугой верёвкой стянул его горло — дышать стало тяжелее. В груди сжалось что-то горячее, колючее, неподъёмное и он окончательно лёг на стол, закрываясь руками, пробубнив что-то вроде:       — Не выспался.       Это сработало.       После завтрака Кейн отодвинул нетронутую тарелку с едой — она показалась ему такой отвратной, такой невкусной на вид, и проблема была исключительно в том, что эту еду приготовила Квини. В этом Кейн не хотел признаваться даже самому себе. Весь приём пищи он беспокойно стучал ногой под столом, даже не замечая этого: глухие частые звуки разносились по комнате, смешивались с эхом и сильно били по ушам, нарушая приятную тишину и разрушая атмосферу утреннего комфорта. Он не мог остановиться. Не мог успокоиться. Не мог перестать думать о том, что этой ночью кольцо было на нём, а сейчас — снова на ней.       Конферансье украдкой поглядывал на Королёра, который пытался завести непринуждённый разговор с женой — получалось плохо: его тихий голос заглушался учащающимися стуками ноги о пол, и он неловко замолкал.       «Как же, как же так?» — думал Кейн, то подпирая голову рукой, то снова укладываясь на стол, не находя себе места, будто сидел на иголках. «После всего, что между нами было? После всего, что могло быть? Я тут мучаюсь, а он... А он мило беседует, да ещё и с кем? С ней! И видит же, видит, что мне нехорошо! Она нам мешает. Точно мешает!»       Его мысли путались, перебивали друг друга, кричали. Он уже не понимал, где правда, а где его больное воображение.       Позже Королёр поднялся с места — и Кейн как по команде встал следом. Король не понял этого жеста, в недоумении уставившись на стоящего рядом. Кейн и сам не осознавал смысла этого поступка: ему показалось, что его привязали к своему создателю, сшили вместе, и он уже не имел права принимать решения самостоятельно. Он просто встал, потому что не мог иначе. Потому что тело двигалось само, туда, где был Королёр.       Конферансье стоял прямо, гордо, уперевшись двумя руками в стол, но его гордость и уверенность разрушались, когда Королёр смотрел ему в глаза. Взгляд программиста был спокойным, вопросительным, ничего не понимающим. А в глазах Кейна читалась странная мольба, они просили, нет, истошно кричали: «Скажи же мне, что я для тебя тоже важен, скажи! Ты же знаешь, что убиваешь меня своими действиями, так прекращай травить меня этим ядом! Покажи, что я для тебя значу!»       Но Королёр просто стоял и продолжал смотреть с немым вопросом. Он не понимал, что от него требовалось, и тем более не знал, что каждое его движение разрезает сердце Кейна. Ему хотелось понять, разобраться, что творится в голове его создания, но настроение Кейна каждый день менялось, прыгая из крайности в крайность. И тем более король совсем не догадывался, что Кейна можно успокоить, всего лишь обняв. Хотя бы на пару мгновений — этого было бы достаточно.       — Полагаю, мы все закончили трапезу? — нарушила тишину Квини, тоже поднимаясь с места и задвигая стул. Их опять стало трое.       — Да, дорогая, — неуверенно произнёс Королёр, заканчивая игру в гляделки с Кейном.       — Отлично. Всё понравилось? — улыбаясь, спросила королева, обращаясь ко всем, но уже понимая, что ждать ответа от конферансье бессмысленно.       — Всё было очень и очень вкусно. Как и всегда, любимая, — нежно ответил программист, целуя жену в щёку.       Квини смущённо хихикнула. Она положила руки на пушистый воротник мантии мужа и поправила его. Теперь и Королёр глупо улыбался. Он накрыл руки жены своими и поцеловал её в лоб.       Кейн сходил с ума. Перед глазами всплывали ошибки, намекая, что если он не приведёт свои чувства в порядок, то, наверное, это будет стоить ему жизни. Температура выше нормы, нестабильность, риск критической ошибки. Но он скидывал всплывающие окна, игнорируя их. Ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть раз и навсегда. Глаза бегали туда-сюда, он пытался сконцентрироваться на красочном интерьере, на посуде, на солнце — но его взгляд снова и снова зацеплялся за них. За её пальцы на его рукаве. За его улыбку, обращённую к ней. Он сжал руки в кулаки. Ногти впились в ладони.       — Пойду. Наверное, — нервно, почти шипя, выдавил Кейн, ругая себя за дрогнувший голос: это звучало жалко. Он ненавидел себя за эту жалость. За то, что не мог быть спокойным, как они, за то, что его голос предавал его.       — Всё в порядке, Кейн? Ты какой-то бледный. Душно? Я могу открыть окно, — обеспокоенно спросила Квини, делая к нему шаг навстречу.       Кейн отскочил от неё так, будто она подходила к нему с ножом. Не приближайся, не трогай, не делай вид, что тебе не всё равно. Он не знал, почему так резко отреагировал. Или знал. И не хотел себе признаваться.       — В полном порядке. Мне нужно идти. Нужно торопиться. Дела. Я занят, — не найдясь что сказать, затараторил конферансье, подходя к дверному проёму. Он почти бежал. К выходу. К свободе. От них.       — Кейн, — окликнул его Королёр.       — Что? — звонко, не в такт разговору, отозвался Кейн. Он как послушная собака всегда отзывался на голос хозяина — быстро, с нетерпением, с рвением. И ненавидел себя за это.       — Если захочешь поговорить... Я буду рад выслушать, — тихо сказал король, улыбаясь. Улыбаясь Кейну, не жене. Эта улыбка была маленькой, едва заметной, но Кейн её увидел. И от неё стало только больнее.       Кейн сказал что-то ещё, но слова уже нельзя было разобрать. Конферансье сорвался с места и ушёл, закрыв за собой дверь, оставив наедине троих: Королёра, Квини и гнетущую тишину вперемешку с непониманием. Он бежал по коридору, не разбирая дороги. В груди жгло.       «Я не вернусь. Не вернусь, пока они вместе. Не вернусь, пока...»       Но он знал, что вернётся. Потому что не мог иначе. Он вошёл к себе, как приговорённый к смерти. Ни о чём не рассуждал и совершенно не мог рассуждать; но всем существом своим вдруг почувствовал, что нет у него более ни свободы рассудка, ни воли и что всё вдруг решено окончательно.

***

      Время шло как назло медленно. Стрелки настенных часов гнались друг за другом, то обгоняя, то снова возвращаясь в привычный ритм. Кейн — тоже: он то выпадал из реальности на какое-то неопределённое время, неподвижно лёжа на кровати, то снова возвращался в привычную действительность. Иногда он кидал взгляд на тикающие часы и каждый раз удивлялся заново — время то мчалось с сумасшедшей скоростью, то застывало и не двигалось.       — Бракованные часы... — бормотал Кейн, недовольно фыркая и переваливаясь на другой бок. Но он знал: дело вовсе не в часах, они не могли быть сломаны. Дело было совсем в другом, в чём-то, о чем даже говорить было жутко.       Конферансье надоела своя комната. Он устал от цирка, от себя, его тело не ощущалось его собственным. Он хотел вылезти из этой шкуры, которая стала такой тесной, такой чужой. Все его чувства, переживания, страх рвались наружу, но Кейн с ужасом хватал их двумя руками, прижимал к груди и прятал куда-то глубоко внутрь. Подальше от себя. Подальше от всех.       Нет, это не дело. Нужно развеяться. Выйти на улицу.

***

      На улице пахло спокойствием и свободой. За пределами цирка Кейн мог выдохнуть и перевести дух. Если душная комната тянула его на дно, болезненно кружила голову и провоцировала на извращённые мысли, то на свежем воздухе всё было иначе. Было хорошо — ощущалась лёгкость.       Но не сегодня.       Уже вечерело — солнце почти село, но слепящие лучи всё ещё неприятно резали глаза. Обычно в такие моменты люди ненадолго останавливаются, отодвинув на второй план суматоху и гонку с повседневностью, широко распахивают глаза и глубоко задумываются о том, что мир, на самом деле, чудесен. Лучи закатного солнца накрывали шапки деревьев своим пламенем, тем самым поджигая зелёные листья. Цветы готовились ко сну, не спеша закрываясь лепестками, но будто бы в последний раз оборачивались к яркому свету, жаждая посмотреть на него снова. Насекомые, птицы, облака, ручьи — всё замедляло ход, успокаивалось и начинало жить в медленном темпе, забывая про все свои утренние спешки. Вечер был хорош тем, что за ним следовала ночь. А ночью была другая жизнь — без забот. Закат лишь озарял мир, вспыхивая в последний момент перед тем, как всё ляжет спать, таким образом своеобразно желая всем жителям планеты спокойной ночи. Ради таких моментов стоит жить.       Но Кейн не разделял настроение природы. Напротив, всё ему казалось тусклым, невзрачным, мерзким. Он не видел перед собой горящие деревья, не видел засыпающие цветы, не видел куда-то плывущих облаков. И к чему всё такое радостное, зачем всё такое счастливое? Пока всё вокруг затихало и замедлялось, Кейн, ломая все стандарты, бежал, сливаясь с тактом бешеного сердца, которое вот-вот готово было выпрыгнуть из пылающей груди.       Придя в нужное место, Кейн сел на траву и глубоко вздохнул, пытаясь восстановить дыхание. Он обнял колени руками и поднял голову к небу — ветер прошёлся по его плечам, мёртвой хваткой обвивая горло. Конферансье ощущал холодный воздух, который окружал его со всех сторон, но дышать легче не становилось — лёгкие были стянуты какой-то незримой сетью. Вся свобода, которую Кейн ассоциировал с этим местом, вдруг исчезла.       Он сидел на обрыве. Там, где они с Королёром в последний раз оставались вдвоём. Там, где Кейн почти поверил, что может быть счастлив. А теперь он сидел один. Пускай одиночество постоянно напоминало о себе, и он жил с чувством, что в компании единственных друзей для него не находилось места, но сейчас мысль о том, что отныне липкое ощущение излишнего уединения, почти что сиротливости, будет с ним постоянно, просто убивала изнутри. Она въедалась в код, стирала строки, ломала логику.       — Неужели теперь всегда всё будет так? — пробубнил под нос Кейн, откидываясь назад, приминая всем телом траву.       К тому времени почти стемнело. Последние лучи солнца изящно падали на лежащее тело, пронзая его насквозь. Они не грели, они напоминали, что день закончился, а ночь принесёт с собой — что? Новую боль? Новое бегство? Очередной сон, который разобьётся об утро?       Кейн достал из кармана трубку и прикусил её: пузырьки хлынули наружу, с приятным звуком лопаясь. Королёр рассказывал, что сигареты вредят здоровью, но он никогда не упоминал, почему именно — ему не хотелось, чтобы Кейн углублялся в смысл курения и тем самым заполнял противным дымом свои цифровые лёгкие, поэтому он лишь говорил, что курение помогает снизить стресс. И на основе этих знаний конферансье создал импровизированную трубку с мыльными пузырями — они переливались на свету и забавно лопались, тем самым переключая внимание Кейна на блестящие шарики. Это помогало расслабиться, а значит, этот метод снятия стресса вполне можно было называть полноценным курением. Сегодня он не помогал. Ничего не помогало.       Конферансье устало смотрит в небо. Он наблюдает за едва проявившейся сырной луной, за тусклыми звёздами, которые ещё не успели разгореться на сумрачном небе, и чувствует, что во всём цирке и, наверное, на всём белом свете остался только он, эта луна и эти звёзды. Безграничный мир — его бескрайний цифровой мир — сузился до этого обрыва, где лежал он, сцепляясь за руки и сплетаясь воедино со своим отчаянием, болью и страхом.       Кейн вытянул руку и мысленно дотронулся пальцем до луны — сейчас она выглядела такой маленькой, такой ничтожной, ничем по сравнению с теми чувствами, которые испытывал конферансье здесь и сейчас. Знала бы эта луна о том, что переживает Кейн, знала бы, как ему хочется броситься с этого обрыва, утонуть в собственных доводах и рассуждениях — в конце концов, знала бы, как он способен любить! Но она, конечно, не знала. И Кейн злился. На луну, на самого себя, на звёзды, которые печально наблюдали за его внутренними терзаниями с высока. На Королёра, который не пришёл. На Квини, которая заняла его место. На весь мир, который был устроен так несправедливо.       Глаза Кейна слипались, и небо превращалось в синюю кашу. Птицы, облака, деревья — всё смешивалось в цветной фейерверк, и границы между серой реальностью и озабоченными мыслями стирались. Сознание плыло, таяло, рассыпалось на осколки.       Сырный полумесяц на мгновение обвил золотым кольцом его безымянный палец вытянутой к небу руки, поблескивая на фоне леденящей черноты ночи, которая накрыла плотной пеленой яркое солнце. Кольцо. Опять кольцо. Которого нет.       Стемнело окончательно.       Захотелось броситься в обрыв ещё сильнее. Захотелось исчезнуть. Раствориться в этой чёрной, бархатной, пустой тишине. Захотелось перестать чувствовать, перестать хотеть, перестать ждать.       Но он остался. Лежал на траве, смотрел на звёзды и ждал. Сам не зная чего. Или кого.       — Один тут отдыхаешь? — раздался насмешливый голос над головой, и Кейн, как ошпаренный, резко сел, вмиг протрезвев. Трава под ладонями всё ещё помнила тепло его тела, а в ушах стоял шум — то ли ветра, толи собственной крови, которая, казалось, кипела.       Конферансье уставился на Королёра в немом вопросе: как ты меня нашёл? Ему хочется что-то сказать, он то открывал рот, то снова закрывал. Мысли перебивают друг друга, и он не знает, какой вопрос был бы самым главным. Кейн снова поджимает под себя ноги, желая спрятаться от пристального взгляда товарища, который ощущается как приставленный к виску автомат.       — Что тебе нужно? — наконец выдавливает из себя Кейн — и голос его предательски дрожит, делая этот вопрос таким жалким, таким подавленным. Он ругал себя за эту дрожь, за то, что не мог совладать с собственным телом. Лучше бы он прямо сейчас провалился сквозь землю. И как он мог потеряться во времени? Как не услышал шаги Королёра?       — Я искал тебя, — с таким же волнением отвечает Королёр, пытаясь не обращать внимания на сердце, колотящееся где-то в горле. В лунном свете его лицо казалось бледнее обычного, а глаза — больше и темнее.       Неловкость повисла в воздухе, с силой вжимая создателя и его создание в землю. Она был почти осязаемой, тяжёлой.       — Искал... Меня? — не поверив услышанному, переспросил Кейн. Он тут же оживился, и в его глазах мелькнуло что-то — надежда? страх? — Зачем же ты меня искал?       — Как — зачем? — не понял вопроса Королёр, потому что для него найти своего Кейна было делом само собой разумеющимся. Это даже не обсуждалось. — Ты убегаешь за завтраком, не выходишь из комнаты, шумишь по ночам... О чём я должен думать?       — О том, что вас двоих это не касается. Всё случается так, как должно было случиться намного раньше, — с непривычной даже для себя злобой отвечает конферансье, не решаясь взглянуть на стоящего рядом.       — Нас двоих? То есть, и Квини в этом замешана? — тот ещё больше запутался. Он хмурился, пытаясь сложить пазл, который никак не складывался.       — Да никто ни в чём не замешан! И не нужно было меня искать! Уходи, пожалуйста, уходи...       — Ну теперь я точно никуда не уйду. Съешь же заживо самого себя!       — И ничего не съем... Хватит меня мучить, прошу. А то я... А то я вообще исчезну! И не увидите меня, на радость вашу.       Кейн ещё сильнее вжимается в колени. Его плечи тряслись — то ли от холода, то ли от напряжения, то ли от всего сразу. Пока он смело говорил такие речи, сердце его, напротив, ужасно колотилось, перебивая даже стук сердца Королёра — и его собственный стук почти оглушает, заполняет всю голову, заглушая все здравые мысли. Он чувствовал, как пульс отдаётся в висках, в кончиках пальцев, в каждом сантиметре тела.       Королёр тяжело вздохнул и сел рядом. Трава под ним примялась, издав тихий шелест — единственный звук, нарушавший тишину. Кейн косо посмотрел на него, не поворачивая головы: крест на голове программиста сверкнул яркой вспышкой, отражая блеск луны, словно золотые купола храма в солнечный день. Действительно: Королёр был похож на Всевышнего — наставляющего Кейна, заблудшую душу, на путь истинный. И конферансье, его создание, его грешное дитя, на самом деле хватался за Королёра как за единственное спасение, как за того, на кого хочется молиться на коленях каждый день, каясь в своих проступках и обращаясь в радостные моменты.       — Давай по порядку и с самого начала, — успокаивающе произнёс Королёр, стараясь подвинуться ещё ближе, но Кейн с ужасом отодвинулся: он боялся быть ближе к Королёру, будто тот мог не просто укусить, как дикий волк, а разодрать в клочья. Между ними снова образовалось пространство — холодное, пустое, полное невысказанных слов.       — А сам ты не понимаешь? — прошипел Кейн в надежде, что этот разговор поскорее закончится. Его глаза блестели в темноте — то ли от лунного света, то ли от непролитых слёз.       — Кейн. Я не хочу играть с тобой в эти глупые игры. Я не стану угадывать, но поддержу тебя во всём, что ты мне расскажешь. — Он замолчал, переводя дух, а затем добавил тише: — Во всём поддержу...       — Нет, Королёр, уйди, уйди, я не буду ничего тебе рассказывать! Всё хорошо, со мной всё хорошо! Оставь меня в конце концов, чего ты привязался?! — взъелся Кейн, упираясь руками в траву, выдирая её практически с корнем. Земля летела из-под пальцев, смешиваясь с осколками сухой листвы. Он заглючил и, как привиделось королю, затрясся всем телом — мелко, часто, будто внутри него что-то сломалось.       — Я понял. Ну хорошо, давай сыграем по твоим правилам. Ты злишься, что в прошлый раз, сидя тут, мы ушли спать слишком рано? Так это не страшно, если хочешь, мы сегодня можем посидеть подольше... Да хоть до утра!       — Мне ничего от тебя не нужно! Я уже сказал, — пробурчал Кейн, начиная мять край красного пиджака. Ткань хрустела под пальцами, рискуя порваться в любой момент. Но обстановка не накалялась — напротив, Королёр сглаживал острые углы.       — Хорошо, давай дальше. — Уже смелее говорит Королёр, пододвигаясь ближе к Кейну. Тот наконец перестаёт сопротивляться и просто наблюдает, как рука короля ложится на пару сантиметров ближе к нему: ещё чуть-чуть, и они бы коснулись. — Тебе не понравился завтрак Квини? Да, приятель, соглашусь, если честно, сегодня она его слегка пересолила... Не выспалась, наверное. Это тебя так задело?       Кейн уставился на него как на психически больного. В его взгляде смешались злость, отчаяние и что-то ещё — то, чему он сам не мог дать названия. Королёр же, напротив, спокойно, почти наивно разглядывал фигурку, сидящую рядом, которую он когда-то программировал. С момента создания глаза Кейна сильно изменились, потускнели. Даже не всматриваясь, Королёр мысленно подчеркнул, что теперь взгляд его творения был таким усталым, таким измученным, что, конечно, тяжело было поверить, будто на ИИ так подействовал невкусный завтрак. Что-то тяжёлое, металлическое, неподъёмное лежало на его душе — становилось не по себе. Ночь вокруг сгущалась, звёзды гасли одна за другой, будто не желая быть свидетелями этого разговора. Но что именно происходило с его Кейном — Королёр не мог догадаться. Ни болезненные глаза, ни эмоции, ни резкие движения не выдавали его военную тайну, которую Кейн так стыдливо скрывал даже от самого себя.       — Ну не смотри ты на меня так... Ты же знаешь, я не умею читать мысли, а ты даже не пытаешься облегчить мне задачу. Но я полагаю, мы играем дальше? — задумчиво произносит Королёр. Он понизил голос до шёпота, будто боялся спугнуть Кейна.       Кейн начинает злиться. Ему надоело, что Королёр, как ему показалось, говорит насмешливо или, возможно, даже снисходительно. Грудь наполнилась обидой, почти разрывая пуговицы на пиджаке.       — Предположим, позавчера мы с Квини обещали научить тебя вязать, и ты переживаешь, что у тебя ничего не получилось? — Королёр загнул один палец. — Или неделю назад, когда мы втроём готовили, случайно разбили твою любимую тарелку? О, а может, четыре дня ранее...       — Что ты вообще несёшь?.. — сдавленно ответил Кейн. Голос его сел, превратившись в хрип. Ему хотелось закричать, но ком в горле не позволял говорить — иначе весь душевный порыв вырвался бы наружу.       — Кейн. Вражда внутри тебя ничем хорошим не кончится. Я не буду больше угадывать. Если хочешь, я уйду прямо сейчас, — тихо откликнулся Королёр после секундного молчания, заметив, что конферансье опять отодвинулся, обиженно отвернувшись. Его голос дрогнул — впервые за весь разговор. — Но я знаю, что ты не хочешь. И ты знаешь, что я знаю...       Кейн молчал. Королёр знал все слабые места друга, рассматривал его больные точки под микроскопом, всегда зная, куда стоит надавить, чтобы подействовало. И это знание было страшнее любого оружия.       Прошло ещё несколько мгновений, прежде чем Кейн, прилагая все усилия, потушил пожар внутри себя, шумно выдохнул и невнятно, почти неразборчиво произнёс:       — Разве ты не замечаешь, что она лишняя?       В воздухе повисла тишина — такая плотная, что можно было резать ножом.       — В смысле? Кто лишняя? — Королёр надеялся, что всё это ему послышалось и его догадки, которые яркой вспышкой сверкнули в голове, были неправдой, были надуманными. Его лицо побледнело ещё сильнее.       — Ты меня понял.       — Ты про Квини?       Знакомое имя вызвало у Кейна ещё одну волну неприятных ощущений, заставляя его передёрнуться всем телом. Раздражение вспыхнуло с новой силой.       — Не надо говорить её имя... Хотя бы при мне. Она мне не нравится, Королёр.       — Ну не преувеличивай, пожалуйста. Кажется, мы уже обсуждали это.       — Обсуждали что? Относиться к ней мягче, любить и почитать и бла-бла-бла... Я это помню! Наизусть! А я, быть может, не хочу любить её, не хочу относиться к ней мягче, не хочу делить тебя на двоих! Ведь мне тебя даже целиком не хватает!       Его голос сорвался на крик — негромкий, хриплый, но такой отчаянный, что эхо разнесло его по всему обрыву, ударилось о деревья и вернулось обратно, многократно усиленное.       — Она очень старается для тебя. Для нас... — едва слышно ответил Королёр, разрезая своим шёпотом крик Кейна. И шёпот этот отразился в сознании конферансье намного громче, чем его собственный пронзительный вой.       — Старается?! То есть это всё, что ты хочешь сказать на моё откровение? Старается... Да как ты не понимаешь, Королёр, как не чувствуешь, она же совсем-совсем другая! Она — лишняя!       — Лишняя, — выдавил из себя программист, скривившись. Королёра передёрнуло. Он даже думать не смел о чём-то подобном про свою жену, не то что произносить вслух. — Нет, Кейн, наверное, мы говорим о разных вещах. Что ты вообще подразумеваешь под этим словом?       — Именно это и подразумеваю! Она ведь не такая, как я, не такая, как ты. Она мешает нам с тобой. Королёр... — у него перехватило дыхание. — Я бы хотел проводить с тобой больше времени.       — Куда ещё ближе? — в голосе послышалась улыбка, но глаза оставались серьёзными, даже испуганными. — Мы и так близки! В душу мне хочешь залезть?       — Может, и хочу... А может, и залезу! Только дай мне шанс! Я ведь лучше неё, мы ведь с тобой так похожи... Разве ты никогда не замечал этого? Не замечал, скажи? Мы с тобой как одно целое! Королёр, ты мне веришь или нет? — Он замолчал, собрал всю волю в кулак и произнёс: — Позволь мне показать, насколько ты нужен и важен.       Трава под ними примялась окончательно, образуя два тёплых следа — единственное доказательство того, что они здесь сидели.       Королёр смотрел на него, округлив глаза. Сердце ухнуло в грудной клетке и, кажется, перестало биться на несколько секунд. Он не мог пошевелиться, не мог дышать, не мог думать.       — Так, стой. — Он нервно засмеялся, оттянув воротник мантии. Пальцы дрожали, пуговицы скользили, не поддаваясь. В лёгких катастрофически не хватало воздуха. — Я потерял нить диалога. О чём мы вообще? Ты хочешь сказать... Нет, нет, какой абсурд, погоди, я вообще ничего не понимаю! При чём тут Квини? При чём тут — быть ближе ко мне?       Он смотрел на Кейна так, будто видел его впервые. Будто перед ним сидел не его близкий друг и создание, а некто совершенно чужой, кто только что перевернул всё, что Королёр знал о мире. Ночь вокруг замерла — звёзды не мерцали, ветер не дул, даже трава перестала шелестеть.       — Кейн, — тихо, почти умоляюще сказал он. — Скажи, что я неправильно понял. Пожалуйста.       Его голос сорвался. Он впервые за этот долгий вечер выглядел не как мудрый наставник, а как испуганный человек, который боится услышать ответ.       Кейн подрывается с места и в неистовом испуге идёт в сторону обрыва, ничего не видя и не слыша. Ноги несут его сами, земля уходит из-под ног, но он не останавливается. Королёр также живо встаёт и следует за ним; ему хочется схватить конферансье за руку, чтобы остановить, но он боится касаться его, боится, что дотронется — и его товарищ вот-вот испарится, пропадёт, исчезнет. Растворится в ночном воздухе, как сон, как видение, как та самая ложь, в которую они оба почти поверили.       Конферансье останавливается на самом краю и смотрит вдаль — некогда яркая луна вмиг потускнела, почернела, залила всё вокруг вязкими чернилами. Границы стёрлись. Неба больше нет. Перед глазами всё плывёт, и Кейн больше не ощущает себя здесь. Ему вдруг показалось, что всё неправда, что он просто не проснулся, он ещё спит, или, быть может, даже умер! Да что угодно — только не удушающая мысль о том, что он в действительности находится на этом обрыве прямо сейчас, только не мысль, что он жив — жив и только что сказал то, что нельзя брать назад.       Но в пьяную от тревоги голову приходит новая мысль, и Кейну становится плохо. Боже, он наговорил слишком много! Слишком-слишком-слишком много!       Непростительно много.       Он сам себя казнил.       Кейну показалось, что он вот-вот захлебнётся. Чувство, что кто-то топил его, хватал за голову и с силой удерживал в ледяной воде, нахлынуло на него. Конферансье резко повернулся лицом к стоящему в оцепенении Королёру и в растерянности открыл рот — слова жгучим комком застряли в горле; он хотел что-то сказать, но не мог — язык прилип к нёбу, голосовые связки свело судорогой.       Он обернулся, в панике посмотрел по сторонам — то ли от безысходности ища глазами текст, который ему так хотелось сказать, то ли чтобы проверить, нет ли где-нибудь поблизости лишних ушей. Стыд жёг затылок, спускался по позвоночнику, сворачивался клубком в груди. Он не отдавал себе отчёта и не контролировал себя. Каждое движение было судорожным, неправильным, чужим.       Королёр смотрел на него с непониманием, с волнением — и Кейн видел это, а потому ненавидел сам себя в этот момент. Ненавидел за то, что заставил его так смотреть. За то, что не мог остановиться. За то, что не хотел останавливаться.       Ему хотелось что-то сказать, нет — что-то выплеснуть на стоящего впереди приятеля, но он не понимал, что. Это «что-то» было очень болезненным, не дававшим спокойно вздохнуть и выдохнуть, будто слова разрезали горло режущим куском стекла.       Он поднял чернеющие от ужаса всего происходящего глаза и кинул ещё один взгляд на Королёра. И Королёр заметил: глаза его сверкнули каким-то ярким, безумным блеском. Блеском человека, который уже ничего не теряет, которому нечего бояться, потому что хуже уже не будет — не могло быть!       Кейн смотрел на друга настолько жалобно и испуганно, точно маленький щенок, который во время игры разбил хозяйский дорогой цветочный горшок. Он ждал приговора. И знал, что приговор будет жестоким.       Кейн зажмурился, выпрямился во весь рост и наконец выплеснул всё, что в нём было, в коротком и молящем:       — Кажется, я влюбился... В тебя.       Неожиданно он смело делает шаг к Королёру. Ещё один. И ещё. Ноги больше не трясло — они словно поняли, что отступать некуда; но глаза его лихорадочно блестели, руки дрожали так сильно, будто он ими только что задушил огромную дичь или совершил не менее жестокое кровавое преступление. Пальцы горели, кончики немели, сердце колотилось где-то в гортани.       Кейн вплотную подходит к Королёру и смотрит прямо ему в глаза. Не отрываясь. Смотрит так, будто это его последний взгляд — и он хочет запомнить всё: цвет его глаз, блики чернильной луны на зрачках.       Рвано и часто дыша, он резко произносит, с каждой секундой всё больше и больше сбавляя тон:       — Мне хочется тебя поцеловать... Можно?       И он шумно выдыхает прямо в потерянное лицо Королёра, прикрывая веки. Кейн обхватывает руками его шею, намертво приклеившись к фиолетовой мантии короля. Не отпустит. Даже если его будут отдирать силой, даже если мир рухнет. Его будто бы пришили, пригвоздили, слили воедино с его возлюбленным — раз и навсегда.       Тело Кейна мгновенно обмякло, плечи опустились. Напряжение ушло — он сдался. Отдался этому моменту целиком, без остатка. Его всего трясло, код выдавал ошибки одну за другой; температура выше нормы, нестабильность, критическая ошибка, критическая ошибка!.. Его то морозило, то снова бросало в жар — система перегревалась так сильно, что было слышно, как внутри него что-то трескается, словно сгорает. Маленькими щелчками — там, где-то глубоко, куда не достать.       Но в глазах — безумных и одновременно любящих — читалось только одно:       «Поцелуй меня, иначе я сойду с ума».       Но Королёр молчит. Вопрос растворился в атмосфере. В этой тишине — тяжелой, вязкой, как смола — тонуло всё: и надежда, и страх, и последние крупицы веры в чудо.       Кейн вспоминает про сон. Он пытается сопоставить все моменты в соответствующем порядке и понять, где и что пошло не так. Ещё вчера он корил себя за даже подобные мысли, а уже сегодня он стоит здесь, живой и настоящий, и излагает то, что даже толком не успел обдумать! Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. Раньше, чем понял, что их нельзя возвращать обратно. Всё произошло быстро, и конферансье сам не знал, зачем всё это высказал — какая-то неведомая сила толкнула его в это горящее пламя, и он, не в силах совладать с собой, пошёл на поводу своих же чувств.       Он стоял, впиваясь ногтями в пушистый воротник Королёра. Кейн буквально висел на нём — он боялся открыть глаза после заданного вопроса, боялся отпускать своего создателя. Боялся увидеть в его лице ответ, который убьёт его. Он знал, что, отстранившись, всё закончится неизбежно плохо, он чувствовал, что по итогу произойдёт не самый лучший исход — но надежда, которая теплилась у него под сердцем, просила хотя бы ещё несколько секунд просто постоять так, обнявшись — отсрочка казни, скажем. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Затишье перед бурей.       И конферансье уже не знал, какие ощущения стоит принимать, а каким лучше не поддаваться — поэтому он плыл по течению, неразборчиво принимая всё, что происходило. Плевать. На всё. На последствия. На утро, которое обязательно наступит.       А Королёр просто был. Он был тут, стоял на траве, опустив руки, слышал отчётливо каждое слово Кейна — но в настоящий момент его не существовало. Он ощущал каждой клеткой острые ногти своего создания, которые отчаянно скребли его ни в чём не повинный воротник, он замечал, как зубы Кейна стучали от страха, он понимал, что нужно что-то сказать. Но голова просто напросто не могла переварить всё, что случилось за этот сумасшедший вечер — ещё минут пятнадцать назад Кейн даже рядом с ним сидеть не хотел, а сейчас уже прижимается всем телом и просит... Кошмар, о чём он вообще просит! Какая нелепица!       Конферансье, наконец решив действовать, прислоняет к своей щеке большую тёплую руку программиста, и эти действия вызывают у него, на удивление, больше эмоций, больше трепета, чем красочный сон. Сон был иллюзией, а это — реальность. Жёсткая, грубая, осязаемая. Едва ощутимое прикосновение отдаётся где-то под рёбрами приятными покалываниями.       У Кейна почти сносит крышу, когда он создаёт небольшое трение, потеревшись щекой о ладонь короля. Боже, это не должно быть таким приятным, это не должно вызывать такой пожар внутри. Он снова закрывает глаза и уже готов расплавиться — то ли от перегрева системы, то ли от жара ласкающей руки. Ему всё равно. Пусть плавится, пусть сгорает — лишь бы не кончалось.       Королёр в панике отдёргивает руку и наконец приходит в себя. Кейн глядит на него с любовью, с волнением — и взгляд его полностью контрастирует с состоянием шахматной фигуры.       Король делает шаг назад, отходя на безопасное расстояние:       — Ты точно в порядке? Ничего не болит? — вдруг спрашивает он, и в голосе его слышится несерьёзность, возможно, даже насмешка. Будто он спрашивает ребёнка. Будто всё это пустяки.       Кейн не понял вопроса.       — В смысле? О чём ты? — задаёт он встречный вопрос, совсем не ожидая подобной реакции.       — Кейн. Хахаха, Кейн! — уже не скрываясь, смеётся Королёр. Лицо конферансье темнеет от испуга. Смех режет уши: он звучит как приговор. — Ну конечно! Я... Я починю тебя. Не беспокойся. Сбой какой-то, наверное — такое бывает, это не страшно! Всё будет хорошо. Я просто заменю пару проводов и смажу несколько деталей.       — Что? Погоди, что?! Какие провода, какие детали?! Королёр, я люблю тебя, люблю! Слышишь? Люблю!       — Тише ты, тише. Хватит, — шепчет программист, замечая, что Кейн выходит из себя.       — Но я не могу молчать! Пойми же ты меня в конце концов! Я не сломан, я не болен, я просто тебя л...       — Всё, прекращай. Не говори ерунды. — Королёр пожимает плечами. — Я не программировал тебя любить. Я программировал тебя, ну, знаешь, на дружбу, на способность быть другом. Ты не способен любить, Кейн. То, что ты сейчас испытываешь, никак не может быть любовью. Ты просто выдумал всё и накрутил себя.       — Я? Выдумал?! Да за кого ты меня держишь?? Я не могу сомневаться в этом, я точно-точно чувствую то, что обычно называют любовью! Королёр, позволь мне показать свою любовь! Я честно-честно смогу!       — Я перепишу код. Не переживай, у тебя просто перегрелись процессоры. Я всё исправлю.       — Почему ты мне не веришь?! Меня не нужно исправлять!       — Потому что это исключено, — серьёзно сказал Королёр, как бы ставя точку.       — Королёр! — почти взрывается Кейн.       — Об этом стоит забыть. Не бери в голову, приятель. Я так переживал, что стряслось что-то по-настоящему серьёзное... Ну, в общем, не беда. Думаю, найти ошибки в коде не составит никаких проблем. А теперь давай спать. Уже совсем поздно.       — Серьёзное случилось!.. Серьёзнее не бывает! Пожалуйста, поверь мне! Это не сбои, это не ошибка, это мои чувства! Они настоящие. Я настоящий.       — Кейн. — Король подходит ближе и кладёт руку на плечо товарища. Кейн никак не реагирует. Он окаменел. — Послушай. Я понимаю, что ты переживаешь, я понимаю, что ты чувствуешь. И это моя вина; я допустил ошибку и обещаю исправиться. Но пойми же: ты не способен испытывать столь глубокие эмоции. Ты же... искусственный интеллект. У тебя не было и не может быть прописанной информации о проявлении любви. Подумай об этом сам, хорошо? Я верю, что ты осознаешь, какие глупости ты сейчас говоришь. Но я обещаю забыть обо всём этом, если ты пообещаешь больше не начинать эту тему. Любовь — не для тебя. Я твой друг, Кейн. И ты мой друг. Не больше.       Кейн молчит, не смея даже вздохнуть. Кто-то вырвал лёгкие из груди. Кто-то вынул сердце и раздавил его прямо на глазах.       — Договорились? Договорились, — заключает Королёр, хлопнув ИИ по плечу несколько раз. — Спокойной ночи, приятель.       Королёр покидает Кейна, оставляя его наедине с мыслями. Наедине с той самой тишиной, которую он так боялся услышать в ответ на свой вопрос.       Лучше бы он всё-таки спрыгнул с обрыва в тот день — смерть была бы мгновенной. Но он выбрал умирать медленно и мучительно. Квини снова победила. А он остался стоять на краю — один, разбитый, не услышанный.       Не стоило верить снам. Не нужно быть таким наивным.

***

      Дни пролетали незаметно, тянули за собой недели, уносили вслед и года. Цирк менялся со стремительной скоростью: интерьер становился ярче, солнце грело сильнее, а главное — появлялись новые участники. Жизнь шла своим чередом, мир вращался. А Кейн, как иногда казалось ему, стоял на месте.       Он подавлял свои переживания очень интересным способом — он выдумывал приключения для своих участников. Это помогало отвлечься, а после стало и основным увлечением конферансье. Ему нравилось направлять свои мысли, как говорил он сам себе, в «правильное русло», избавляясь от вредной привычки мечтать о неосуществимом. Каждый раз, когда в голову приходил образ Королёра, Кейн глушил эти мысли, создавая новое приключение — так было легче. Творчество спасало его, как это обычно бывает.       Кейн предпочитал общаться со всеми новыми участниками — он любил знакомиться с разными людьми, любил, что они живые, а не такие, как он — искусственные. Они способны любить, способны чувствовать любовь, а Кейн — не способен.       Разговор с его создателем в тот день плотно засел в голове, но с каждым годом липкое чувство недосказанности и неуслышанности ослабевало. Оно не исчезало — просто превращалось в фоновый шум, в постоянный, но почти неразличимый гул. Стоит ли упоминать, что тогда это был их последний полноценный разговор? После него были только короткие фразы, а иногда только кивки в коридоре.       Конферансье стал бояться собственных ощущений — придя домой после того столь тяжёлого разговора, ему казалось, что отныне нет смысла в его существовании. Но потом... Время делало своё дело.       Порой он лежал на кровати, и в особенно тёмные ночи в его голову лезли провокационные мысли — ему вдруг хотелось встать, прийти к Королёру и поговорить об этом снова. Но чувство гордости, а, быть может, и страха вдавливало его обратно в кровать, и он, тяжело вздыхая, был вынужден подавлять эти колючие чувства.       Когда накрывало, он представлял — разрешал себе представлять — что Королёр сидит тут, рядом, прямо на его кровати. Он думал, что программист гладит его по голове и успокаивает — это помогало хоть на несколько мгновений снова окунуться в то несуществующее счастье и побыть любимым. Но открывая глаза, тёмная действительность снова брала власть над светлыми мыслями. Реальность была холодной, пустой, безжалостной. Кейн, конечно, учился принимать её такой, какая она есть, но иногда так хотелось обычного человеческого: «я тебя понимаю и принимаю». Услышать эти слова. Хотя бы раз.       Иногда он снова вытягивал руку и представлял кольцо на ней, но с каждой подобной мыслью он дёргался, будто на руке появлялось что-то раскалённое. Эти мысли он сделал запретными — ни о какой связи больше и речи не было. Он сам поставил на них замок — сам выбросил ключ.       «Королёр любит свою жену, любит жену! Потому что она... Может любить», — часто за завтраком думал Кейн, краем глаза наблюдая за переливающимся на солнце золотым кольцом на пальце Квини. Оно блестело так же, как в тот раз — блестело и смеялось над ним. Он сидел поодаль от них, с каждым днём отодвигая свой стул всё дальше и дальше.       А ещё у него появилась привычка отсчитывать дни после того рокового разговора на краю обрыва. Каждый раз, глядя в календарь, он невольно и даже как-то незаметно для самого себя считал, сколько времени прошло. Год. Два. Пять. Десять. Цифры росли. Потом появлялась мысль, что всё можно было бы изменить, что, возможно, сегодня они бы тоже могли посидеть там и поговорить, но о чём-то более непринуждённом. Но в эти моменты Кейн останавливал себя, жмурился от неприятных чувств и переключался на создание приключений.       Чем чаще мысли о его друге приходили в голову, тем больше приключений создавал Кейн. Это аксиома.       В общем, собирая все эти факты в одно целое, можно сделать вывод, что конферансье научился здорово усмирять свои чувства, оставляя их за пределами комнаты. Выходя из неё, он становился непроницаемым для забот и переживаний. Он надевал маску. Улыбался, шутил, — и никто не догадывался, что внутри него. Но в глубине души Кейн, конечно, переживал. Переживал, нося на спине тяжёлый груз обид и страха. Но в конце концов он старался бороться с этим.       Главное, что он есть сам у себя. Главное, что есть приключения, которыми он может подавить и обиды, и отчаяние...       Что насчёт Королёра?       Его мысли были похожи на стратегию Кейна. Но ему, как ни странно, было сложнее переживать разлуку. Ещё во время признания он точно знал, что это конец и отныне всё будет иначе. Он не надеялся, не ждал, что когда-нибудь всё вернётся на круги своя — этому не бывать. Он не верил в чудеса. Он решил, что самое лучшее, что можно сделать сейчас, — это просто позволить Кейну остыть. Королёр не контактировал с ним, потому что боялся разжечь в нём то пламя снова, боялся, что сделает своим присутствием только хуже. Боялся, что не выдержит и ответит.       Но он не менял код. Изменить чувства Кейна значило потерять товарища окончательно — похоронить его. И Королёр не мог этого допустить. Не мог убить ту единственную настоящую часть Кейна, которую сам же и создал.       Иногда ему хотелось подойти к своему созданию и задать самый обычный вопрос: «А всё ли у тебя хорошо?» Но каждый раз он чувствовал, что не может позволить себе подойти. Он видел даже сквозь фальшивую улыбку все переживания Кейна, он чувствовал его, как никто другой. Он знал, что ему нужно подойти, нужно помочь и обсудить всё снова, но каждый раз, делая шаг ближе, он замечал, как конферансье смотрит на него, и в панике ожидает дальнейших действий. Чего он ждал? Удара? Королёр боялся, что может навредить, а это последнее, что ему хотелось делать — поэтому он лишь неловко улыбался, глядя на Кейна, и старался вложить в этот взгляд всю ласку и заботу, которых так заслуживал тот. Чтобы Кейн прочитал в его глазах: «Я здесь. Я помню. Мне жаль».       Но понимал ли тот эти взгляды? Вряд ли.       И, как бы это иронично ни звучало, у Королёра тоже привилась привычка считать дни — только в совсем другом контексте. Изо дня в день он записывал состояние Кейна, наблюдал за его реакциями. Королёр волновался за него. Он винил себя, что отреагировал неправильно тогда, на обрыве, он тоже думал, что мог бы всё изменить. Мог сказать «давай попробуем». Мог обнять. Мог просто не смеяться в его потерянное лицо. И в такие же бессонные тёмные ночи он представлял, что всё в порядке. Он думал, что было бы неплохо снова побыть вдвоём, обсудить все тайны и загадки реального мира. Посидеть на их месте. Помолчать. Просто быть рядом.       Программист иногда записывал все свои воспоминания из прошлого, фантазируя, что однажды снова окажется с Кейном вдвоём и тогда сможет рассказать ему и о своих похождениях на высокие горы, и о том, как переплывал океаны. Королёр улыбался, когда представлял реакцию Кейна — тот бы точно улыбался, точно бы задал миллион вопросов, на которые король без труда ответил бы. В этих фантазиях всё было хорошо, Кейн не смотрел на него с ужасом.       Но жизнь бывает жестокой. Все записки в его блокноте так и не были прочитаны вслух. Они пылились на полке, как ненужные реликвии.       Осенью Квини рассеялась. Королёр не помнил ни даты, ни примерного года — он лишь вспоминал, что в тот день был сильный дождь и жёлтые листья неприятно прилипли к стёклам цирка. Небо плакало вместе с ним. Из его головы никогда не выходил образ жены, которая, крепко обнимая мужа, говорила что-то неразборчивое, что-то непременно грустное. И Королёр запомнил всё — и её мягкие руки, которые касались его щёк в последний раз, постепенно превращаясь в колючие чёрные иглы, и её тёмные, большие глаза, которые однажды закрылись и больше никогда не открывались... Но в этот последний раз она была монстром. Не человеком, не женой. И это убивало его каждый раз, когда он возвращался к этому воспоминанию. Король винил себя, что, зная жену всю свою жизнь такой яркой, такой мягкой, он запомнил её именно как чёрного жуткого монстра. Он хотел бы снова увидеть её добрую улыбку, хотел бы снова услышать её звонкий голос, чтобы в голове отпечатался именно нежный образ его любимой женщины. Но жизнь и тут сыграла злую шутку. Видимо, она любила смеяться над ним. До самого конца.       Королёр не смог перенести утрату — он буквально сошёл с ума. Тихо, незаметно, без свидетелей. Просто перестал быть собой.       Кольцо он никогда не снимал. Это была единственная память о ней — именно этот жест иногда доводил Кейна до безумства, прожигая лёгкие изнутри. О чём он думал в тот день? У него не было ни шанса! Квини победила даже после смерти.       Спустя лет через десять ушёл и сам Кейн. Ушёл по вине Королёра — он его удалил. Случайно, конечно, но навсегда, необратимо. Программист, наблюдая, как код на компьютере с бешеной скоростью стирается, просто не мог ничего сделать — запуск был начат, и его было не остановить. Он в ужасе смотрел на экран, округлив глаза, и осознавал, что потерял всё. И любимую жену, и самого лучшего друга. И себя — где-то между ними.       Кейн был не виноват — он жил и хотел жить. И Королёр знал это. Он готов был упасть на колени, он хотел раскаяться, хотел извиниться тысячу раз, но каждый раз лишь убеждался в том, что ничего нельзя вернуть. Код не воскресает. Он не успел даже попрощаться, не успел в последний раз взглянуть на Кейна — и это душило его. Каждую ночь, каждый раз, когда он закрывал глаза.       Цирк вмиг стал серым. Все участники, оглядываясь по сторонам, паниковали, а Королёр... Умер вместе с Квини и Кейном. Он тоже перестал существовать. Только фигура на шахматной доске, которую забыли убрать после партии. Ему не хотелось оставаться тут, в этом цирке, без них.       После удаления Кейна Королёр лишь существовал в своих мечтах. Чувство ностальгии отныне никогда не покидало его — счастливые мысли о давнем прошлом не просто затмевали реальность, они полностью перекрывали её.       Иногда он приходил на тот обрыв и сидел там часами, представляя рядом Квини и Кейна — тогда и только тогда он мог вздохнуть полной грудью. Воздух был таким же, как в тот вечер. Но людей не хватало. Он любил смотреть в небо, ведь оно единственное не изменилось — закаты и рассветы всё ещё окутывали серый, разрушающийся цирк. Но однако совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? Как не замечал, что оно такое огромное, а он — такой маленький?       Сырная луна и солнце с языками пламени напоминали о Кейне — единственное, что от него осталось. Единственные несломанные элементы в этом злосчастном цирке, который они сделали вместе — сделали, когда всё было хорошо.       Когда не было этого страшного разговора, который всё изменил. Когда Кейн ещё мог смотреть на него без боли.       И Королёр знал: Кейн любил его. Любил и молчал так долго. Что всё это была не ошибка, что Кейн способен любить как никто другой. Сильнее, глубже, отчаяннее, чем любой человек. Наверное, его чувствам стоило бы даже получиться, но программист отверг них. Он не спал, когда Кейн приходил ночью в их спальню с Квини и снимал с неё кольцо — но решил притвориться спящим и понаблюдать. Видел каждое движение, каждый дрожащий вздох. И молчал. Он видел, как Кейн смотрел на него, он видел, как сильно он мог ревновать. И каждый раз, прося его быть мягче с Квини, он точно знал — этому не бывать. Но он верил, надеялся, что чувства друга ослабнут и всё будет хорошо — но хорошо не было никогда. Королёр лишь обманывал себя. Но к чему привёл этот обман?       Сейчас бы король хотел крепко обнять его, извиниться и, в конце концов, заслуженно объясниться. И в самых лучших снах Королёр и обнимал его, и извинялся, и объяснялся... Но сны не приводят ни к чему хорошему. Всегда стоит принимать реальность такой, какая она есть, с распростёртыми объятиями — так решил для себя программист. Но реальность была холодной. И объятия — пустыми.       А Королёр, подставляя свою широкую спину для новых пуль, продолжал идти уверенно, держался стойко и смело. Теперь нужно помочь друзьям выбраться из этого адского места — эта проблема перешла на главный план. Он не мог спасти Кейна. Не мог спасти Квини. Но мог спасти хоть кого-то.       А что будет дальше — время покажет. Но будущее точно настанет без Кейна и Квини. А завтра будет новый день — завтра всё будет так же, как и сегодня: так же плохо, так же тоскливо. Так же пусто.       Но стоит подождать. Всё будет, но не сразу. Всё будет в порядке, но как раньше — никогда.       Вот бы их когда-нибудь снова стало трое.