Таможенная война

29 января (ныне 10 февраля) 1894 год, Берлин.

— Du kannst dir gar nicht vorstellen, wie glücklich ich bin, dich in Berlin zu sehen! — Германская империя сиял от радости, встречая своего гостя у здания Министерства иностранных дел. — Да-да, можете опустить всю эту торжественную часть, — РИ прошёл вперёд немца, поторапливая его. — Пускай они сами разбираются с документами. — Да-да, конечно! — ГИ повёл русского к своему кабинету. — Я только хотел спросить... А на сколько процентов Вы в итоге согласны? Хотелось бы знать, чтобы это не стало сюрпризом. — Ну от восемнадцати до шестидесяти пяти. Вас устраивает? — Вполне! — ГИ открывает дверь перед РИ, пропуская его вперёд. — Я бы еще хотел с Вами кое-что обсудить... — Слушаю, — ответил он машинально, разглядывая кабинет. Стол с двумя стульями стоял в самом углу, а у каждой стены были книжные шкафы, заполненные книгами и разными папками с документами. Помещение было без окна, но хорошо освещалось, только было очень душно. Кажется, свежый воздух сюда поступал только из коридора. — Это касается Франции, — Германская империя запер дверь, что осталось незамеченным. — Опять Вы об этом... — РИ обернулся. — Вы позволяете ему слишком много, Вам так не кажется? Почему Вы не держите его на расстоянии, как меня? — он стал медленно подходить к нахмурившемуся Российской империи. — Вы, кажется, преувеличиваете. Я не держу Вас на расстоянии, — он стал также медленно отступать, но чуть в сторону, чтобы не загнать себя в угол. — Ещё как держите, не надо притворяться, будто ничего не происходит. Я видел его письма Вам, на которые Вы отвечаете. А на мои приличные письма - нет. Вы вообще их читаете? — Расстояние между ними становилось всё меньше и меньше, как и путей к отступлению. — Разумеется. Но из-за того, что Вы приезжаете чуть ли не с письмом, мне незачем отвечать. — Я очень редко еду вслед за письмом. Я чуть ли каждый день пишу Вам... — Российская империя замер и дальше уже не слышал. "Чуть ли не каждый день, "— только и звучало в его голове. Он не получал так много писем от него. Напротив, он получал одно, максимум три, письма в месяц, а должен был около тридцати. Теперь гнев ГИ стал понятен. — Я получаю только одно-два Ваших письма за месяц, — перебил он. — Was? Так мало? Уверен в этом замешан этот французишка. Впрочем сейчас это уже не важно, — Германская империя резко притянул к себе русского за руку, на что получил звонкую пощёчину. — Не распускайте руки! — Я люблю Вас всю свою жизнь, почему Вы всё ещё никак не можете это принять? — ему ничего не ответили, РИ направился к выходу, но его остановила рука, хватает за талию и не давая уйти. — Nein, nein, diesmal lasse ich dich nirgendwohin gehen. — Ты собираетесь подраться со мной прямо сейчас? Не думаю, что тогда у нас получиться заключить договор... — Российской империи не составило никакого труда освободиться от назойливой руки. — Не надо мне угрожать. Если надо подраться с Вами, чтобы заслужить любовь - я готов. РИ нахмурился, останавливаясь. Заслужить его любовь? Хах, да это же смешно. Как мужчина, может заслужить любовь другого мужчины? Никак. Об этом не может идти и речи, в конце концов это неправильно, грешно. Тогда почему ему хочется ответить: "Ты уже её заслужил"? — Что Вы сказали? Повторите, — Я? Я ничего не... — "Ты её уже заслужил." Разве это ничего? Германская империя подошёл вплотную и обнял русского, который стоял не двигаясь. Что пошло не так? Разве он не просто думал про себя? Он действительно сказал это вслух? Быть такого не может... Но ГИ же услышал. Значит сказал. Но он не хотел. Да он подумал так, но ведь это мысль неправильна. Немец не должен был её слышать. А РИ не должен был о таком даже думать... Из мыслей его вырвало странное ощущение чужих холодных губ у себя на шее. — Что ты...? — Неужели Вам всё-таки противно от меня? Я огорчён. Неужели на самом деле Вы поглощены Францией? — пальцы с каждым словом всё сильнее сжимались на спине Российской империи. — Неужели этот развратник, что не стыдиться своих немалых любовных похождений, привлекает тебя более меня..? — в конце ГИ перешёл на яростный шёпотом, который и пугал, и умилял в какой-то степени. — Прекратите и отпустите меня. Это переходит все границы, в конце концов мы оба мужчины, нам не подобает говорить о любви между друг другом. — Только это смущает тебя? Du machst dich nur über mich lustig... — Германская империя наконец отпустил русского, но не отошёл от него. — Вы правда издеваетесь надо мной, — он закрыл лицо рукой, рассмеявшись. — Вы завели дружбу с Францией, но всё равно считаете, что мужчина не может любить мужчину, я поражён Вами до глубины души. — Какая здесь связь? — А что, хотите сказать, что писать о том, что пишет он - норма для друзей, скажем? — Я ничего не хочу сказать. Я стараюсь не читать его лирические отступления. — Почему ему Вы позволяете это, а мне даже не даёте шанса...? — голос Германской империи дрогнул, и он резко отвернулся, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Российская империя молчал, глядя на его напряжённую спину. В висках стучало, в горле пересохло от спёртого воздуха кабинета. Он машинально коснулся пальцами собственной шеи — кожа ещё хранила холод чужого прикосновения, и от этого по позвоночнику пробегала дрожь, которую он не мог объяснить. — Это другое, — наконец произнёс он тихо, сам не узнавая своего голоса, такого хриплого и ничтоженого. — Франция... он просто болтает. Это ничего не значит. — А я? — Германская империя обернулся, он выглядел сурово. — Was bedeute ich dir? Российская империя медленно выдохнул, потирая переносицу. Голова гудела. Слишком душно. Слишком много слов. Слишком много чувств, которые он привык хоронить под протоколами. — Вы хотите честного ответа? — спросил он, и его голос прозвучал глухо, будто издалека. — Я ничего другого от Вас и не жду. РИ подошёл к столу, опёрся на него пальцами, глядя в пустоту перед собой. Дерево было холодным и твёрдым — единственная реальная вещь в этом кабинете, где всё вдруг стало зыбким. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я не знаю, что вы значите. Вернее... — он запнулся, подбирая слова. — Я запретил себе об этом думать. Потому что это неправильно. — Неправильно для кого? — ГИ приблизился снова, но теперь медленно, словно боялся спугнуть. — Для Вашего министерства? Для императора? Для Бога? — он остановился в шаге, не решаясь снова коснуться. — Или неправильно для Вас самого? Российская империя поднял на него глаза — усталые, покрасневшие, но в глубине которых теплилось что-то, чего он сам боялся. — Для всего сразу, — прошептал он. Повисла тишина, нарушаемая только приглушённым стуком часов из коридора. Германская империя смотрел на него неотрывно, и в этом взгляде не было больше ни гнева, ни упрёка — только бесконечная, выстраданная годами тоска. — Я помню Вас совсем другим, — тихо произнёс он, и его пальцы легли на руку РИ, лежащую на столе, едва касаясь. — Когда мы только встретились, Вы были... теплее. Вы смеялись. Вы смотрели на меня без этой вечных настороженности и холода. Что случилось с Вами? Российская империя не отдёрнул руку. Он смотрел на их пальцы — свои в перчатках, чуть дрожащие, и его, бледные, с тонкой сеткой голубоватых вен. Мужские руки. Чужие. Но почему-то от этого прикосновения впервые не хотелось бежать. РИ встряхнул головой, стараясь отогнать эти глупые мысли подальше. — Что случилось? — повторил ГИ тише, почти шёпотом, и его большой палец осторожно погладил костяшки РИ, едва ощутимо, словно гладил раненую птицу. Российская империя сглотнул, чувствуя, как в горле запершило. В голове только и звучало: неправильно, нельзя, остановись. Он резко выдернул руку — слишком резко, почти грубо, и отвернулся к книжному шкафу, делая вид, что разглядывает корешки томов. Золотое тиснение расплывалось перед глазами. — Ничего не случилось, — произнёс он глухо. — Вы слишком много значения придаёте моему настроению. — Потому что мне не всё равно! — Германская империя сделал шаг к нему, но остановился, заметив, как напряглись плечи русского. Он шумно выдохнул и провёл ладонью по лицу, пытаясь успокоиться. — Знаете что? Давайте оставим это. Скажите мне только одно: почему Франция? Что есть в нём такого, чего нет во мне? — Вы опять об этом, — РИ медленно обернулся. В тусклом свете газовых ламп его лицо казалось осунувшимся, старше своих лет. — Да, опять! — ГИ рассмеялся, но смех вышел горьким, режущим. Он сжал пальцами переносицу. — Знаете, я ведь вижу, как Вы читаете его письма. У Вас уголки губ приподнимаются. Вы качаете головой, но Вам нравится. — Вы следили за мной? — в голосе РИ прорезался лёд. — Нет. Просто... — ГИ запнулся, отвёл взгляд, и его щёки чуть порозовели. — Мы были в одном зале на приёме в Петергофе. Вы сидели у окна, читали почту. Я видел. Вы не замечали меня, а я не мог отвести глаз. Российская империя почувствовал, как внутри всё сжимается. Не от гнева. От чего-то другого, чему он не хотел давать название. От мысли, что кто-то может смотреть на него так пристально и так долго. Это пугало. Это заставляло чувствовать себя... раздетым. — Вы придаёте слишком много значения мимике, — сухо ответил он. — И вообще, какое Вам дело до того, что и от кого я получаю? Франция — союзник. Не более. — Не более? — ГИ скривил губы в усмешке. — Вы защищаете его. Вы защищаете человека, который пишет Вам любовные поэмы в дипломатической корреспонденции! Как это понимать? — Я не защищаю, я просто...— РИ осёкся, подбирая слова, но они рассыпались, как сухие листья. Он устало потёр переносицу. — Я не знаю, зачем Вы вообще сравниваете себя с ним. Вы разные. Совершенно разные. — Разные? — ГИ горько усмехнулся и опустился на край стола, сцепив руки в замок. — Тогда объясните мне, в чём разница. Объясните, почему он может писать Вам эти нелепые, вычурные строки — и Вы улыбаетесь. А я... я пишу Вам честно, серьёзно, я изливаю душу на бумагу — и Вы молчите. Месяцами. Годами. Он поднял глаза на него, и в них читалась такая искренняя, обнажённая боль, что Российская империя невольно отвёл взгляд. — Вы хотите честного ответа? — спросил он глухо. — Действительно честного? — Более всего на свете, — РИ прошёлся по кабинету, остановился у книжного шкафа, провёл пальцем по корешку какого-то тома — не читая, просто чтобы занять руки. Потом резко развернулся. — С Францией легко, — сказал он, и каждое слово давалось с трудом, будто он вытаскивал их из себя вместе с кровью. — Его письма — это игра. Красивые слова, поэтические метафоры, намёки. Они ничего не требуют от меня. Я могу прочесть их, улыбнуться и забыть. Я могу притвориться, что это просто шутка, дружеское чудачество. И все вокруг могут притвориться. Понимаете? А с Вами... — голос РИ дрогнул, но он продолжил: — С Вами всё иначе. Ваши письма — они не игра. Они честные. Они требуют ответа. Такого же честного. И когда я читаю их, я не могу притвориться, что это шутка.Вы заставляете меня чувствовать. И это... это просто невыносимо, это пробирает меня до костей. Германская империя медленно поднялся со стола. Его лицо, ещё минуту назад искажённое горечью, теперь выражало только изумление. — Так Вы... — начал он, но осёкся, боясь поверить. — Да, — РИ выдохнул это слово как приговор самому себе. — Ваши письма я не просто читаю. Я перечитываю их. Каждое, что дошло. Я знаю их наизусть. Я храню их в отдельной шкатулке, под замком, как вор, который прячет краденное. И когда я думаю о Вас,а я думаю о Вас постоянно, каждую минуту, каждую секунду, я ненавижу себя за это. Вы хотели знать правду? Вот она. Я люблю Вас. Люблю так, что мне страшно просыпаться по утрам. Люблю так, что готов провалиться сквозь землю от стыда, потому что всё моё существо кричит, что это неправильно, грешно, грязно. Но я всё равно люблю. И мне плевать, что Вы мужчина, — хотя нет, не плевать, именно это меня и мучает, именно это... — Он осёкся и закрыл лицо руками. В кабинете повисла звенящая тишина. Слышно было только их дыхание — частое, сбивчивое. Германская империя не шевелился несколько секунд. Потом медленно, шаг за шагом, приблизился к нему и мягко, почти нежно отвёл его руки от лица. — Посмотрите на меня, — попросил он тихо. Россйиская империя поднял на него глаза — красные, полные такого стыда и такой надежды, что у ГИ перехватило дыхание. — Вы сказали это, — прошептал он, и на его лице медленно расцвела улыбка — не торжествующая, а тёплая, благодарная, искренняя. — Вы наконец-то сказали это. — Я сказал, — голос РИ звучал надломленно. — И что теперь? Что мне делать с этим? Как мне жить, зная, что я — такой? — Какой? — ГИ взял его руки в свои и поднёс к губам, целуя каждую костяшку по очереди. — Вы — человек. Живой. Чувствующий. И в этом нет ничего постыдного. Не для меня. Не для Бога, если Он действительно есть и если Он действительно есть любовь. РИ смотрел на него, и что-то внутри медленно, неохотно, но всё же отпускало — та самая хватка, которая годами сжимала его сердце. Такое непривычное ощущение. Как-будто он наконец выпустил свою душу из клетки, в которой сам её и запер, выбросив ключ. Он отпустил его руки и вместо этого притянул его к себе, осторожно, как что-то бесконечно хрупкое, и просто обнял. РИ стоял неподвижно, затем его плечи дрогнули, и он уткнулся лицом в плечо Германской империи. Через несколько минут они отстранились, но лишь затем, чтобы посмотреть друг на друга. В тусклом свете газовых ламп глаза Германской империи казались почти чёрными — бездонными, жадными, но при этом странно уязвимыми. Он всё ещё не верил до конца. Его пальцы скользнули по щеке РИ — осторожно, словно касались не кожи, а драгоценного фарфора, который может треснуть от одного неверного движения. — Я ждал этого столько лет, — прошептал он, и его большой палец обвёл скулу русского, спустился к уголку губ. — Можно мне...? Российская империя не ответил словами. Вместо этого он сам подался вперёд и прижался губами к его губам — неумело, почти целомудренно. Ладонь мужчины легла на затылок Российской империи, придерживая, направляя, и поцелуй из робкого стал глубже. Он целовал его так, как мечтал целовать все эти годы — неторопливо, смакуя каждое мгновение, каждое ответное движение губ. Горький вкус чая и табака, тепло дыхания, едва уловимый запах лавандовой воды — всё это сводило с ума. РИ тихо выдохнул в поцелуй, и этот звук прозвучал как капитуляция. Его руки, до того безвольно висевшие вдоль тела, поднялись и легли на плечи Генманской империи — сначала неуверенно, потом крепче, сминая дорогую ткань мундира. — Вы так горячи, в отличии от погоды у Вас... — Германская империя сделал парушагов назад, а русский отпустил его, но немец взял его за руку и подвёл ещё ближе к столу, сажая на край столешницы из тёмного дерева. Реальность происходящего вдруг накатила на РИ с новой силой: он здесь, с ним, и то, что сейчас произойдёт... Он сглотнул. — Вы боитесь, — произнёс ГИ утвердительно, заметив это движение. Он начал медленно стягивать перчатки — сначала одну, потом другую, не сводя с русского пристального взгляда. — Вы боитесь, но не меня. Вы боитесь себя. — Я никогда... — начал РИ и осёкся, ненавидя то, как жалко прозвучал его голос. — Я знаю, — ГИ взял его руку — ту самую, которую совсем недавно целовал.— Я всё знаю. И я не сделаю ничего, чего Вы не захотите. Если скажете остановиться — я остановлюсь. Даже если это убьёт меня. Он стянул перчатку и поцеловал обнажённое запястье — туда, где под тонкой кожей бился пульс, быстрый, как крылья пойманной птицы. РИ вздрогнул всем телом. Все эти ощущение были так непривычны... — Но я надеюсь, — продолжил ГИ, целуя выше, к локтю, отодвигая рукав, — что Вы не скажете. Потому что я хочу показать Вам, что в этом нет ничего грязного. Ничего постыдного. Только... только то, что я чувствую к Вам. Мундир РИ упал на пол. Рубашку ГИ растегивал медленно, мучительно медленно, не прекращая покрывать поцелуями каждый открывающийся участок кожи — шею, ключицы, плечо. — Вы прекрасны, — прошептал он, и в его голосе было столько искреннего благоговения, что РИ зажмурился, не в силах вынести этот взгляд. Это было похоже на трепет перед чем-то божественным. — Не говори так... — Буду. Буду говорить. Я слишком долго молчал, теперь Вы меня не остановите. Он опустился на колени — наследник великой империи, человек, перед которым трепетали министры и генералы, — и принялся расстёгивать ремень на брюках РИ. Тот хотел отстраниться, но пальцы ГИ держали крепко, не давая сбежать. — Позвольте мне, — попросил он снизу вверх, и в этом взгляде было столько всего — страсть, мольба, обожание, — что Российская империя просто кивнул. Дальнейшее было как в тумане. Одежда — её становилось всё меньше, пока они оба не остались обнажёнными...