Мой на'ви

В городе, имя которого Сэм Клафлин забывал каждое утро, просыпаясь, а потом вспоминал с лёгкой досадой — потому что имя это напоминало не о доме, а о строчке в платёжной ведомости, — в этом городе рассвет не наступал. Он просачивался. Сочился сквозь многослойные электрохромные стёкла федерального жилого модуля, разбавленный до состояния акварели: бледно-серый, с синеватым отливом умирающего люминофора. Сэм не жаловался. Жаловаться было не в его характере, да и некому — квартира-студия типа «соты» не предполагала ни соседей, ни гулкой тишины коридоров. Только гул вентиляции, только мягкое жужжание климат-контроля, только собственное дыхание, которое в пять утра звучало так, словно кто-то чужой методично перелистывал страницы старой книги. Он просыпался всегда в одно и то же время, без будильника: срабатывал внутренний хронометр, отлаженный годами лабораторной дисциплины. Подъём. Гигиенический цикл. Стакан фильтрованной воды комнатной температуры — не холодной, потому что холодная раздражает блуждающий нерв, а ему сегодня читать лекцию. Сэм Клафлин был геологом-спектрометристом. Не путать с геологом-разведчиком, геологом-полевиком или, упаси господи, геологом-романтиком, который в заплатанной штормовке и с молотком наперевес штурмует осыпающиеся склоны. Нет. Сэм работал с приборами. Свет, отражённый от кристаллической решётки, спектральные линии, альфа-пики, сигнатуры поглощения. Он интерпретировал безмолвие камня. И делал это блестяще — настолько, что в свои тридцать два года уже имел три публикации в «Geochemical Perspectives Letters» и репутацию человека, который способен определить состав породы по намёку, полутону, едва уловимому сдвигу в инфракрасном диапазоне. Но сегодня не лаборатория. Сегодня — аудитория 3-С, вводный курс для младших научных сотрудников корпорации RDA. Тема: «Спектрометрический анализ в полевых условиях: теория и практика». Лекция проходила в восьмом секторе, и чтобы попасть туда, нужно было пересечь три перехода, один из которых — панорамный, с видом на перерабатывающие купола. Вид этот Сэм ненавидел. Купола напоминали исполинские фурункулы, налитые мутным янтарём технических вытяжек. Но выбора не было: панорамный переход — кратчайший путь, а Сэм не любил опаздывать. Опоздание — это непорядок. Непорядок — это дискомфорт. Дискомфорта он избегал с той же тщательностью, с какой калибровал свои приборы. Он одевался медленно, осознанно. Светло-серый свитер из альпака-микса, ручной вязки — единственная дорогая вещь в его гардеробе, купленная три года назад в бутике Старого Квартала. Брюки цвета мокрого асфальта. Ботинки на микропористой подошве — не тактическая обувь, нет, но удобная для долгих переходов. Никаких логотипов, никаких нашивок. Сэм одевался так, словно хотел быть невидимым — но при этом его рост (метр восемьдесят семь без обуви) и разворот плеч (доставшийся от деда-фермера, единственного человека в роду, который работал руками) делали эту невидимость почти невозможной. Он возвышался над толпой даже когда горбился — а горбился он почти всегда, особенно на ходу, особенно над планшетом. В аудитории пахло озоном и пылью — проекторы старого поколения грелись нещадно. Он вошёл, поправил микрофон на лацкане, оглядел аудиторию. Двадцать три человека. Двое спят. Один жуёт протеиновый батончик, хрустя фольгой на весь зал. Остальные смотрят — кто с интересом, кто с тоской обречённых. — Доброе утро. — сказал Сэм тихо. Микрофон усилил его голос и превратил в нечто чужое, металлическое, — Сегодня мы поговорим о том, как разговаривать с камнем, который не хочет отвечать. Он любил эту метафору. Она неизменно вызывала у аудитории лёгкое замешательство. Кто-то хмыкнул. Жующий батончик перестал жевать. Сэм продолжил — и его голос, поначалу тихий, набрал прозрачную звучность, которая бывает у людей, говорящих о деле всей жизни. Он рассказывал о спектральном анализе так, как другие рассказывают о первой любви. О том, как свет дробится о грани кристалла, как каждая полоска поглощения — это признание, слово, шёпот на языке, который понимают единицы. Кое-где он вворачивал термины: «рэлеевское рассеяние», «фотоэлектронная спектроскопия», «кристаллографическая анизотропия» — но не для того, чтобы задавить эрудицией, а потому что эти слова были ему родными. Он вырос в них, как дерево врастает корнями в почву. После лекции к нему подошёл один из слушателей — молодой парень с лицом, ещё не тронутым цинизмом RDA. — Доктор Клафлин, а Вы сами когда-нибудь бывали на Пандоре? Сэм чуть заметно вздрогнул. Слово «Пандора» подействовало как укол. — Нет. — ответил он, укладывая планшет в сумку, — И не планирую. — Почему? Там же... Ну, это же мечта. Унобтаний. Плавающие горы. Вся эта... — Вся эта фауна, способная убить Вас сотней способов. — мягко перебил Сэм, — И аборигены, которые, насколько я понимаю, не отличаются гостеприимством. Меня вполне устраивает моя лаборатория. До свидания. Он вышел, не дожидаясь ответа. Парень смотрел ему вслед с недоумением. А Сэм шёл обратно через панорамный переход, и отчего-то в голове крутилось слово «Пандора». Он видел снимки. Видел на'ви. Их рост — три метра, не меньше. Мускулатура, позволяющая без усилий переломить человеческий позвоночник. Глаза с вертикальным зрачком, как у хищных птиц. Костный вырост на месте бровей, который делал выражение лица вечно суровым. Хвост. Хвост! Нет. Никакой Пандоры. У него здесь работа, рутина, лаборатория. Тишина. У него здесь серая акварель рассвета, и этого достаточно. Даже когда этого недостаточно, этого всё равно достаточно — потому что другой жизни он не знал и знать не хотел. Дома его ждала тишина. Он разогрел ужин в молекулярном реконструкторе (курица с овощами, вкус — почти как настоящий, если не вслушиваться), сел в кресло и включил старую запись — документальный фильм о земных океанах. На экране плыли медузы, похожие на призраков. Сэм смотрел на них и думал, что призраки, пожалуй, лучшая компания. Они хотя бы не ждут от тебя подвигов. Телефон пискнул. Сообщение от куратора из RDA. Сэм прочитал — и почувствовал, как внутри что-то оборвалось и упало в темноту. «Доктор Клафлин, Ваша квалификация признана необходимой для полевой миссии на Пандоре. Приказ о командировании прилагается. Вылет через трое суток. Инструктаж завтра в 08:00.» Он перечитал трижды. Потом положил телефон на стол экраном вниз. До самого утра он сидел в кресле, не включая свет, и слушал, как вентиляция поёт ему колыбельную на языке, в котором не было ни одного слова утешения.

***

Трое суток — это семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Сэм Клафлин, геолог-спектрометрист, человек, чей мозг был обучен раскладывать реальность на спектральные линии и интегральные кривые, немедленно принялся считать. Он всегда считал, когда нервничал. Цифры успокаивали. Цифры не кусались, не имели клыков, не носили набедренных повязок и не смотрели с высоты трёх метров вертикальным зрачком. Но даже цифры не помогали. Он провёл ночь без сна. Не метался, не ворочался — просто лежал на спине, глядя в потолок, где светодиодный индикатор климат-контроля мерцал зелёной точкой, как равнодушный глазок некоего мелкого божества. Вентиляция гудела ровно, монотонно, и в этом гудении Сэму слышалось: Пан-до-ра, Пан-до-ра, Пан-до-ра. Он закрывал глаза — и перед внутренним взором всплывали фотографии из корпоративных отчётов RDA. Гуманоидные фигуры, синяя кожа, исчерченная биолюминесцентными полосами. Хвосты, нервно подрагивающие в кадре. Костные дуги надбровий, придающие лицам выражение вечной, нечеловеческой надменности. Он боялся. Боялся не абстрактно, не метафизически — а самым что ни на есть физиологическим, древним, рептильным страхом, который селится в амигдале и не поддаётся рациональным увещеваниям. Можно сколько угодно твердить себе, что на'ви разумны, что они не убивают без причины, что статистика нападений на гражданских специалистов ничтожно мала. Амигдала статистике не верит. Амигдала верит только инстинкту, а инстинкт, глядя на трёхметрового гуманоида с мускулатурой борца сумо и грацией гепарда, выдаёт ровно один сигнал: беги. Но бежать было некуда. Наутро Сэм собрал себя по молекулам — так он мысленно называл процесс подъёма после бессонной ночи. Душ попеременно горячий и холодный (чтобы разогнать кровь, но не потревожить и без того взвинченный кортизол). Завтрак: белковый батончик и кофе, чёрный, без сахара, густой как нефть. Он пил его стоя у окна, наблюдая, как серый рассвет сочится сквозь электрохромное стекло, и думал о том, что, возможно, видит этот рассвет в последний раз. Драматично? Да. Глупо? Возможно. Но страх не обязан быть рациональным. Инструктаж проходил в административном корпусе RDA — бетонной коробке, облицованной зеркальным стеклом. Внутри пахло озоном, антисептиком и чем-то ещё, неуловимым, что Сэм про себя называл «запахом казённой неизбежности». В конференц-зале его уже ждали: длинный стол из переработанного композита, проектор, экран во всю стену и четверо человек. Трое военных, один гражданский. Гражданский — немолодой мужчина с лицом бухгалтера и глазами акулы — представился мистером Хейзом, куратором логистического отдела. Причина, по которой Сэм оказался в этом зале, сидела в проекторе и ждала своего выхода. — Доктор Клафлин. — начал Хейз, разворачивая голографическую карту, — Месяц назад наш спутник «Прометей-12» зафиксировал спектральную аномалию в отрогах Аллилуйных гор. Вот здесь. На карте загорелась алая точка. Сэм машинально отметил координаты, рельеф, удалённость от базы. — Предварительный анализ указывает на наличие минерала, по сигнатуре близкого к пандорианскому жадеиту. Ваш «Кронос-7М» — единственный прибор, способный дать точную верификацию на месте. Нам нужен ответ. Вы — единственный, кто может его дать. Сэм моргнул. — Простите, — сказал он своим обычным тихим голосом, — но разве нельзя доставить образцы и проанализировать их здесь? — Можно. — кивнул Хейз, — Но медленно. Нам нужен результат через шесть часов после посадки, а не через шесть недель пересылки. Кроме того, «Кронос» требует тонкой ручной калибровки в полевых условиях. Инструкцию к нему, насколько я понимаю, писали лично Вы. Сэм мысленно проклял тот день, когда решил сделать калибровку прибора столь нетривиальной. Тогда это казалось элегантным решением: система, настроенная на индивидуальный почерк оператора, не может быть использована неквалифицированным персоналом. Теперь это означало, что неквалифицированным персоналом не заменили его. Дальше говорили военные. Сэм слушал вполуха, отмечая ключевые слова: «безопасный сектор», «зелёная зона», «отсутствие поселений», «шесть часов туда и обратно». На карте район выглядел как девственный лес в сердце Швейцарских Альп — идиллия. Сэм, однако, знал: на Пандоре идиллия обычно ядовита, зубаста или взрывоопасна. Когда инструктаж закончился и все встали, к нему подошёл один из военных — кряжистый мужчина с лицом, изрезанным шрамами, как старая разделочная доска. Нашивка на груди гласила: «Миллер. Сержант». — Док. — сказал он. Не «доктор Клафлин», а именно «док», как кличка, — Не дрейфь. Там тихо. Мои парни тот квадрат третью неделю мониторят. Ни одного синего. Сэм слабо улыбнулся. — Спасибо, сержант. — Да не за что. — Миллер хмыкнул, — Ты главное не лезь никуда. Прибор свой сделал — и назад. Ясно? — Ясно. Миллер смерил его взглядом, в котором читалось нечто среднее между снисходительностью и искренним недоумением: как этот длинный, в свитере, с вечно взлохмаченными русыми волосами и манерой говорить так, словно он извиняется за сам факт своего существования, вообще оказался в зоне юрисдикции RDA? Сэм и сам задавал себе этот вопрос. Два дня до вылета прошли как в тумане — не в метафорическом, а в самом что ни на есть бюрократическом. Медицинский допуск: его вертели, сканировали, брали кровь, проверяли плотность костной ткани и реакцию зрачков. Психологический профиль: триста вопросов, половина из которых повторялась в разных формулировках, проверяя консистентность ответов. Подписание бумаг: двадцать три страницы мелкого текста, от которых у Сэма зарябило в глазах. Отказ от претензий. Согласие на криоконсервацию останков в случае невозможности репатриации. Последняя фраза прозвучала так буднично, что он едва не пропустил её мимо ушей — но, пропустив, вернулся и перечитал трижды. Сэм подписал всё. А что ему оставалось? У него не было ни семьи, которая подняла бы шум, ни влиятельных друзей, ни сбережений, достаточных для того, чтобы выкупить контракт. Он был идеальным сотрудником RDA: талантливый, одинокий, беззащитный. Вечер накануне вылета он провёл в лаборатории. Упаковывал «Кронос-7М» в транспортировочный кофр: каждый сенсор в отдельный пенал, каждый кабель в свой паз. Пальцы двигались автоматически, память мышц работала безупречно. Он думал о том, что прибор этот — возможно, единственное, что связывает его с реальностью, с той жизнью, которую он понимал. Кристаллы, спектры, линии поглощения — это был его язык. А там, на Пандоре, не будет ни кристаллов, ни спектров. Только джунгли, только чужая биосфера, только существа, от одного вида которых у него подгибаются колени. Перед сном он долго стоял у окна. Город мерцал внизу миллионами огней — равнодушный, занятый собой. Сэм вдруг остро, почти физически ощутил свою невидимость. Если он не вернётся, мир этого не заметит. Некому будет заметить. Эта мысль была горькой. Но в ней же таился странный, извращённый покой. Утром он надел свой лучший свитер — небесно-голубой, из ангорской шерсти, мягкий как облако, — и отправился на посадочную площадку. Челнок был огромен. Циклопическая стрекоза из композитной брони и левитационных двигателей. Внутри — гул, вибрация, запах гидравлической жидкости. Экипаж: пять человек, включая его. Все военные, все чужие. Сэм занял место в углу пассажирского отсека, пристегнулся, положил кофр с прибором на колени и закрыл глаза. Отсчёт пошёл. Когда челнок оторвался от земли и гравитация вдавила его в кресло, Сэм Клафлин, геолог-спектрометрист тридцати двух лет от роду, холостой, бездетный, автор трёх публикаций и одинокой тоски, впервые в жизни подумал: а может, это и есть свобода? Когда терять уже нечего, а бояться — некому. До Пандоры оставалось шесть лет субъективного времени. Шесть лет криосна, которые сожмутся в один удар сердца.

***

Криосон не обрывается — он расслаивается. Сознание возвращается не вспышкой, не щелчком, а медленным, мучительным всплытием из толщи студенистой тьмы, где время не имеет ни направления, ни смысла. Сэм Клафлин открыл глаза и следующие несколько минут (или часов — он не мог поручиться) провёл в состоянии, которое нейробиологи называют «гипнагогической афазией»: ты есть, но слов для этого ещё нет. Первым вернулось осязание. Холод. Металлический холод поручней криокапсулы, впивающийся в ладони. Вторым — обоняние. Запах антисептика, озона и чего-то неуловимо органического, как если бы где-то рядом тлела плоть. Третьим — слух. Низкий, утробный гул, пронизывающий всё: стены, воздух, кости. База «Адское пламя» не молчала ни секунды. Она дышала дизельными генераторами, гудела компрессорами, лязгала погрузочными механизмами где-то в своём металлическом нутре, и весь этот индустриальный хорал сливался в одну непрерывную ноту — ноту тревоги. Сэм сел. Вернее, попытался сесть. Мышцы после шести лет стазиса слушались плохо: каждое движение напоминало попытку сдвинуть с места мешок с влажным песком. Голова кружилась. Во рту стоял привкус меди — классический симптом криогенной дисгевзии. Он сплюнул в подставленный гигиенический контейнер, и слюна была розоватой. — Добро пожаловать в ад, док. Голос принадлежал медику — сухопарому человеку с лицом, которое можно было бы назвать молодым, если бы не глаза. Глаза у медика были старые, выцветшие, как линялый деним. Он вяло махнул сканером над головой Сэма, сверился с показаниями и хмыкнул. — Печень в норме, костная плотность без отклонений, нейронная активность... Ну, Вы явно видели сны. Кошмары? — Не помню, — прохрипел Сэм. Собственный голос показался ему чужим: низкий, скрежещущий, словно по голосовым связкам провели наждачной бумагой. — Это к лучшему. — медик пожал плечами, — Одевайтесь. Ваш кофр в ячейке семь-альфа. Инструктаж по базе через час. Столовая — сектор С, спальное место — модуль D-12. Не опаздывайте. Здесь не любят опаздывающих. Он говорил рублеными фразами, без интонаций, словно зачитывал список покупок. Сэм кивнул и медленно, держась за поручень, выбрался из капсулы. Одежда нашлась в той же ячейке: стандартный комбинезон RDA, серый, с серебристыми полосами терморегуляции. Сэм повертел его в руках, ощутив укол иррациональной неприязни. Комбинезон пах казённым кондиционером и чужой жизнью. Он натянул его поверх своего свитера — того самого, небесно-голубого, ангорского, который чудесным образом не потерял мягкости даже после криосна, — и почувствовал себя немного лучше. Свитер был якорем. Последним клочком своего в океане чужого. Из ячейки он извлёк кофр с «Кроносом-7М». Проверил герметичность, целостность замков. Всё в порядке. Прибор пережил путешествие лучше, чем его создатель.

***

Коридоры базы «Адское пламя» были спроектированы не для людей — для функций. Они не текли плавно, как городские переходы на Земле, а рубились под прямыми углами, словно архитектор экономил на радиусах закругления. Стены из рифлёного металла, пол — решётчатый, под которым в полумраке угадывались пучки кабелей и трубы с хладагентом. Каждый шаг отдавался гулким эхом. Лампы дневного спектра жужжали над головой с назойливостью мух. Сэм шёл, прижимая кофр к груди, и чувствовал, как его пробирает дрожь. Не от холода — от шума. Шум был вездесущ, многоголос, агрессивен. Гидравлические молоты в ремонтном доке. Рёв турбин на посадочной площадке. Чей-то крик вдалеке — то ли команда, то ли ругательство. И поверх всего — низкий, инфразвуковой гул перерабатывающего завода, который не столько слышался ушами, сколько ощущался костями, челюстью, глазными яблоками. Сэм Клафлин ненавидел громкие звуки. Эта его особенность — не каприз, а почти физиологическая аномалия: его слуховой аппарат был настроен на тонкие вибрации, на шёпот кристаллических решёток, а не на лязг индустриального молоха. На Земле он выбирал жильё исключительно с шумоизоляцией класса А+. Здесь выбора не было. Столовая сектора С оказалась помещением, которое проектировал тот же безумец, что и коридоры. Огромный ангар с рядами металлических столов, привинченных к полу. Под потолком — трубы вентиляции толщиной в человеческий торс. Пахло разогретым протеиновым концентратом, машинным маслом и потом. Много пота. Сэм вошёл и сразу почувствовал взгляды. Их было немного — может, десяток человек, — но каждый весил как удар. Военные, техники, пилоты — все в одинаковых серых комбинезонах, все с лицами, обветренными пандорианским ветром и обожжёнными искусственным светом. Сэм, в своём небесно-голубом свитере поверх комбинезона, выглядел среди них как балерина в окопе. — Гляньте, свежее мясо. — донеслось откуда-то справа. Голос был ленивый, с протяжкой, — И, сука, в свитере. За столом засмеялись. Не зло, скорее удивлённо — так смеются над зверем, которого никогда не видели и в чьё существование до конца не верят. Сэм сделал вид, что не услышал. Он прошёл к раздаточной линии, взял поднос с чем-то серо-коричневым (на вид — спрессованные опилки, на вкус — спрессованные опилки с солью), и сел в дальнем углу, спиной к залу. Спина, впрочем, не спасала. Он чувствовал затылком каждый взгляд. Через минуту к нему подсел сержант Миллер — тот самый, с лицом как разделочная доска. Поставил поднос напротив, шумно выдохнул и принялся за еду с методичностью промышленного шредера. — Акклиматизируешься, док? — Пытаюсь, — честно ответил Сэм, ковыряя вилкой опилочный брикет. — Это правильно. — Миллер прожевал, проглотил, запил глотком воды из пластикового стакана, мутной, с привкусом хлора, — Завтра твой вылет. Точку знаешь? — Отроги Аллилуйных гор. Сектор семь-дельта. — Ага. — Миллер помолчал, — Мы тот квадрат прочёсывали трижды. Чисто. На'ви туда не суются. Слишком высоко, слишком ветрено. Лететь часа полтора, не больше. — Я помню. — кивнул Сэм, — Мне говорили. Миллер бросил на него взгляд — короткий, оценивающий, какие бросают на приборы перед стартом: работает — не работает? — Слушай, док. Я тебе так скажу. Ты парень умный, это сразу видно. Но Пандора — она не про ум. Она про чутьё. Чутья у тебя, извини, как у младенца. Поэтому сделай всё быстро. Прилетел, откалибровал, пробы взял — и назад. Никакой самодеятельности. — Я и не планировал, — Сэм слабо улыбнулся. — Вот и ладно. — Миллер встал, хлопнул его по плечу своей огромной лапищей, отчего Сэм едва не клюнул носом в поднос, — Вернёшься — угощу настоящим кофе. У меня заначка. Он ушёл, а Сэм остался один на один со своим опилочным брикетом и ощущением, что добрый сержант только что вежливо, по-отечески благословил его на казнь.

***

После обеда был инструктаж — на этот раз индивидуальный. Молодой лейтенант с прыщавым лицом и старательно суровым выражением бровей выдал ему стандартный набор: экзо-маска (облегчённая, гражданская модель), аптечка, аварийный маячок, рация ближнего радиуса и — о боже — нож. Обычный полевой нож в пластиковых ножнах. — Зачем мне это? — спросил Сэм, глядя на клинок с недоумением. — На всякий случай. — лейтенант пожал плечами, — Мало ли. Сэм хотел возразить, что «мало ли» в его понимании — это поломка спектрометра или сбой калибровки, и нож тут совершенно бесполезен. Но промолчал. Взял нож, прицепил к поясу. Он висел неловко, оттягивал бедро, и при каждом движении ножны били по ноге с ритмичностью метронома. После того как лейтенант выдал ему нож и аптечку, Сэм ещё некоторое время мялся у стола. Лейтенант уже отвернулся к своему планшету, считая разговор оконченным, но Сэм не уходил. — Простите. — начал он. Голос прозвучал тише, чем он рассчитывал. Пришлось откашляться, — Простите, лейтенант... — Ну? — тот поднял глаза, и в них читалось ровно то выражение, какое бывает у человека, оторванного от важной таблицы ради чужой нерешительности. — Я хотел уточнить... Насчёт завтрашнего вылета. — Сэм сглотнул, — Со мной ведь... Кто-то полетит? Сопровождение? Лейтенант моргнул. Раз. Другой. Затем уголок его рта пополз вверх — не в улыбке даже, а в той специфической гримасе, которой умудрённые службой люди встречают наивный вопрос стажёра. — Сопровождение? — переспросил он, — Вам? — Да. — Сэм почувствовал, как шея начинает предательски краснеть, — Я просто подумал... Точка удалённая. Горы. И вообще... — Доктор Клафлин, — лейтенант отложил планшет и сцепил пальцы в замок, — у нас каждый ствол на счету. Каждый человек. Вы идёте в «зелёный» квадрат. Там за три недели ни одной контактной отметки. Ни на'ви, ни хищников, ничего крупнее древесной ящерицы. Выделять солдата для прогулки — это, знаете ли, немножко роскошь. — Я понимаю. — быстро сказал Сэм, чувствуя, как краска с шеи переползает на щёки, — Я просто... Уточнил. На всякий случай. Лейтенант посмотрел на него долгим взглядом — поверхностно сочувственным, глубинно равнодушным. — У вас есть рация, маячок и нож. — он постучал пальцем по ножнам на бедре Сэма, — В случае чего — сигнал, и ближайший патруль будет у Вас через сорок минут. Но «случая чего» не будет, док. Это рутина. Вы просто прилетите, сделаете свою работу и вернётесь. Поняли? — Понял, — сказал Сэм одними губами. — Вот и славно. — Лейтенант уже снова уткнулся в планшет, — Свободны. Сэм вышел из инструкторской, прижимая к груди аптечку и нож, и почувствовал, как внутри него — где-то между диафрагмой и желудком — медленно, неумолимо распускается ледяной бутон паники. Он не дал ему раскрыться. Задавил. Затоптал поглубже, потому что иначе — никак. «Сорок минут. — подумал он, шагая по гулкому коридору, — Сорок минут. За это время можно умереть трижды. Или четырежды, если повезёт». Он никому этого не сказал, конечно. Потому что спрашивать было больше некого, да и незачем. Остаток дня он провёл в своём модуле — тесной каюте три на три метра, где из мебели были койка, стол и гигиенический блок за пластиковой перегородкой. Светильник на столе мерцал в такт вибрациям базы, и это мерцание гипнотизировало. Сэм сидел на койке, поджав ноги, и смотрел в стену. Он думал о завтра. О грозовом фронте, который висит над Аллилуйными горами почти постоянно — он читал об этом в метеосводках. О том, что его скиммер — старая модель «Скарабей-4», списанная с военных нужд, с двигателями, которые на Земле давно бы отправили в утиль. О том, что он полетит один. Совершенно один. И о на'ви. Они стояли перед его внутренним взором — не фотографии, а живые образы, дорисованные воображением. Три метра мускулистой плоти. Кожа цвета индиго, исчерченная биолюминесцентными узорами, которые перемигиваются в темноте как азбука Морзе. Хвосты, нервно подрагивающие от малейшего движения. И лица. Лица, которые не умеют улыбаться по-человечески. Лица, в которых Сэм видел только угрозу. Он не стыдился своего страха. Страх, в конце концов, был эволюционным механизмом, отточенным миллионами лет естественного отбора. Homo sapiens боялся крупных хищников. Боялся темноты. Боялся незнакомого. На'ви были всем этим одновременно: крупные, чуждые, обитающие в мире, где даже растения пытаются тебя убить. Бояться их было нормально. Рационально. Здорово. Так он себя успокаивал. За час до отбоя он достал из кофра «Кронос-7М» и провёл последнюю предполётную калибровку. Руки двигались сами: открыть порт диагностики, запустить тестовый цикл, проверить отклик сенсоров на эталонный образец. Прибор тихо загудел. Светодиоды на панели замерцали зелёным — всё в норме. — Ну вот. — прошептал Сэм, поглаживая корпус прибора, — Ты хотя бы не боишься. Прибор не ответил. Сэм и не ждал ответа. Спал он плохо. База не затихала ни на минуту: к ночи к заводскому гулу добавились ночные смены, лязг погрузчиков в грузовом доке, чьи-то шаги по коридору. Где-то далеко, на грани слышимости, играла музыка — старая земная рок-баллада, искажённая динамиками так, что голос певца превратился в вой гиены. Сэм лежал на спине, глядя в потолок, и считал секунды до рассвета.

***

Рассвет на Пандоре не наступал. Он врывался — ослепительной вспышкой Альфа-Центавра А, пробивающей даже сквозь светофильтры бронированных окон. Сэм поднялся с койки разбитый, с красными глазами и свинцовой тяжестью в конечностях. Умылся ледяной водой (тёплой в модуле не было — экономия ресурсов). Оделся. Свитер — поверх комбинезона. Экзо-маска — пока на поясе, в чехле. «Кронос» — в заплечном кофре. Нож — на бедре. Он посмотрел на себя в мутное зеркало гигиенического блока и не узнал. На него смотрел высокий, широкоплечий мужчина с русыми волосами, в мятом свитере, с кругами под глазами и выражением лица, которое художники Возрождения приберегали для мучеников. — Ну, с Богом, — сказал он своему отражению. Отражение не ответило.

***

Посадочная площадка встретила его ветром. Пандорианский воздух, даже фильтрованный шлюзовыми полями, пах иначе: влажный, густой, с примесью неизвестных альдегидов, от которых слегка кружилась голова. Сэм застегнул свитер под горло и двинулся к стоянке скиммеров. «Скарабей-4» был именно таким, каким он его себе представлял. Потрёпанный, с облупившейся краской на стабилизаторах, с вмятиной на левом борту, заделанной явно в полевых условиях. Техник, передававший машину, — небритый тип с жёваным жетоном на шее, — ткнул пальцем в планшет: — Заправлен. Двигатели проверены. Навигация забита. Маршрут — по прямой до точки. Никуда не сворачивайте, док. Если что — рация на частоте три-восемь-ноль. — Если что? — переспросил Сэм. — Если что. — техник пожал плечами, — Гроза там. Фронт висит третий день, но выше уровня скал должно быть терпимо. Проско́чите. «Проскочите». Господи, что за слово. Сэм забрался в кабину. Внутри пахло старой кожей, изоляционной лентой и чьим-то давним страхом. Он разместил кофр на пассажирском сиденье, пристегнул его ремнём, проверил крепления. Сам пристегнулся тщательно, методично — грудной ремень, поясной, плечевые лямки. Запуск двигателя. Приборная панель ожила, расцветившись янтарными огоньками. Обратный отсчёт: десять секунд до открытия шлюза. Девять. Восемь. Семь. Сэм закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встали они — синие, огромные, с вертикальными зрачками. Он мотнул головой, отгоняя видение. Четыре. Три. Два. Один. Шлюз открылся. Скиммер рванулся вверх, в сиреневое небо Пандоры, оставляя позади грохот базы, запах пота и опилок, сержанта Миллера с его кофейной заначкой и всё, что ещё пятнадцать минут назад казалось адом. Сэм ещё не знал, что ад — это не база. Ад — это то, куда он летит.

***

Скиммер «Скарабей-4» покинул шлюз базы «Адское пламя» в 06:47 по местному времени. Время на Пандоре измерялось не солнцем — солнца здесь были множественны и капризны, — а внутренним хронометром базы, который, в свою очередь, синхронизировался с земным Гринвичем. Эта маленькая бюрократическая деталь всегда казалась Сэму трогательной: люди, заброшенные в иную звёздную систему, на планету, которая знать не знает ни о каких меридианах, всё равно цеплялись за привычную сетку координат. Словно боялись, что без гринвичской привязки их окончательно размажет по космосу. Первые десять минут полёта прошли в штатном режиме. Скиммер набрал высоту четыре тысячи метров, выровнялся, лёг на курс. Автопилот работал ровно: машина мягко обходила турбулентные зоны, ориентируясь на данные метеозондов, разбросанных по сектору. За иллюминатором расстилался пандорианский ландшафт — бескрайний ковёр биолюминесцентной флоры, подёрнутый утренней дымкой. С высоты четырех тысяч метров джунгли выглядели почти мирно. «Обманчиво мирно», — мысленно поправил себя Сэм. Он достаточно читал об этом мире, чтобы знать: под этим ковром идёт непрерывная, безжалостная, биохимическая война всего против всего. Здесь даже мох конкурирует за территорию, выделяя аллелопатические токсины в ризосферу соседа. Здесь нет мира. Есть только временное равновесие. Сэм отвёл взгляд от иллюминатора, посмотрел на приборную панель. Высота стабильна. Скорость — триста двадцать узлов. Топливные элементы — девяносто семь процентов. Температура за бортом — минус двенадцать по Цельсию, что для Пандоры на этой высоте было нормой. Всё в порядке. Он откинулся в кресле и позволил себе короткий, на два вдоха, сеанс аутотренинга. «Ты справишься. Это просто работа. Прибор, пробы, возвращение. Рутина. Ты делал это сотни раз». Он действительно делал это сотни раз. На Земле. В лабораториях, где единственной угрозой был сбой калибровки. Сотни раз — но никогда в одиночестве. Никогда в небе чужой планеты. Никогда с осознанием того, что ближайший дружественный человек находится в сорока минутах лёта. Скиммер пересёк границу сектора семь-дельта. Автопилот подал сигнал: до точки назначения — девяносто километров. Расчётное время прибытия — 07:24. Сэм машинально отметил показания и перевёл взгляд на ландшафт. Здесь, на подлёте к Аллилуйным горам, рельеф менялся. Плоский ковёр джунглей сменялся предгорьями: земля вспучивалась, как опара в квашне, выбрасывая вверх известняковые складки, оплетённые корневой сетью пандорианских аналогов лиан. Кое-где из зелени торчали скальные выходы — острые, как сколы на обсидиане. А вдалеке, на границе видимости, уже угадывались силуэты Аллилуйных гор. Они не стояли на земле. Они над ней висели. Сэм знал физику этого явления. Унобтаний, сверхпроводник, магнитные поля Пандоры, эффект Мейснера — всё это было объяснено в научных статьях, которые он добросовестно проштудировал перед вылетом. Но одно дело — читать об аномалии, и совсем другое — видеть её воочию. Огромные массивы скал, некоторые размером с городской квартал, парили в воздухе, соединённые каскадами лиан и водопадами, которые срывались с краёв и исчезали в тумане, не достигая земли. Это было невозможно. Это противоречило всему, что Сэм знал о гравитации, о тектонике, о законах физики — и одновременно было реальнее всего, что он когда-либо видел. На мгновение — на одно короткое, воровское мгновение — страх отступил. Геолог внутри него проснулся, потянулся и распахнул глаза. Это же... Это же грандиозно! Магнитная левитация такого масштаба! Кристаллическая структура унобтания, должно быть, формируется здесь в условиях, невоспроизводимых ни в одной лаборатории! Он прижался лицом к иллюминатору, как ребёнок, забыв обо всём: о военных, о на'ви, о собственном ужасе перед этим миром. На несколько секунд Сэм Клафлин снова стал учёным. Чистым, незамутнённым, жадным до знания учёным, который смотрит на чудо и думает не о том, как от него спастись, а о том, как его понять. Скиммер качнуло. Сэм моргнул и вернулся в реальность. Турбулентность — первое предупреждение. Он глянул на метеосводку: датчики показывали рост атмосферного давления и резкое падение температуры. Впереди, над горной грядой, небо меняло цвет. Сиреневый тон сгущался, наливался свинцом, переходил в антрацитовую черноту. Грозовой фронт. Тот самый, о котором предупреждал техник на площадке. — Проскочите, — пробормотал Сэм вслух и тут же пожалел: голос в пустой кабине прозвучал чуждо и жалко. Он надел экзо-маску. Движения были спокойными, методичными: достал из чехла, проверил герметичность уплотнителя, закрепил на лице, дождался щелчка фиксатора. Маска была гражданской модели, облегчённой, без тактических наворотов вроде проекционного дисплея или баллистической защиты. Просто фильтрующий респиратор с принудительной подачей кислорода. Дышать стало чуть труднее — сопротивление фильтров создавало эффект лёгкого апноэ. Сэм знал, что через несколько минут адаптируется. Если эти несколько минут у него будут. Скиммер вошёл в грозовой фронт. Мир за иллюминатором исчез. Не потемнел — именно исчез, сменившись сплошной серой массой, в которой не было ни верха, ни низа, ни горизонта. Видимость упала до нуля. Метеозонды на панели замигали тревожным янтарём: концентрация заряженных частиц в атмосфере росла по экспоненте. Сэм никогда не видел такой ионизации. Это было похоже на атмосферный разрядник колоссальных масштабов. — Спокойно. — сказал он себе, — Спокойно. Автопилот справится. Он обучен для таких условий. Автопилот действительно справлялся — пока что. Машина лавировала в потоках, компенсируя турбулентность микрокоррекциями закрылков. Но что-то в этих движениях было уже не плавным, не штатным. Каждый следующий рывок был резче предыдущего. Сэм почувствовал, как ремни врезаются в грудь, как внутренние органы совершают микроскопические смещения при каждом скачке давления. Приборная панель запела тревогу. Сначала тихо, потом настойчивее: отказ датчика левого борта. Затем — сбой навигационного модуля. Магнитное поле грозового фронта глушило электронику. Сэм схватился за штурвал — отключил автопилот, перешёл на ручное управление. Руки дрожали, но движения были точны. Мышечная память, отточенная на симуляторах, работала быстрее сознания. Тангаж — стабилизировать. Крен — выровнять. Скорость — сбросить до ста восьмидесяти узлов, иначе конструкция не выдержит. Он не успел. Молния ударила не в корпус — в атмосферу вокруг корпуса. Разряд пошёл по ионизированному воздуху, как трещина по стеклу, и ветвистая сине-белая паутина на долю секунды охватила скиммер целиком. Электромагнитный импульс выжег систему управления одномоментно, без пауз, без предупреждений. Все экраны погасли разом, как если бы кто-то выдернул шнур из розетки мироздания. Двигатели чихнули и замолкли. Наступила абсолютная, звенящая тишина — та особая тишина, которая в авиации всегда предшествует падению. Скиммер клюнул носом и пошёл вниз. Сэм не закричал. Возможно, потому что дыхание перехватило. Возможно, потому что кричать было некому. Возможно, потому что в последней, самой глубокой, самой честной своей глубине он всегда знал, что этим кончится. Не лабораторным отчётом. Не пенсией в сером городе. А вот так: в падающей консервной банке, в небе чужой планеты, в полном одиночестве. Гравитация вцепилась в него с жадностью. Свободное падение — это особое состояние. Организм перестаёт различать верх и низ, вестибулярный аппарат сходит с ума, внутренние органы всплывают, как рыбы в аквариуме. Сэм вжался в кресло, вцепился в штурвал, хотя тот уже не управлял ничем. За иллюминатором мелькали сполохи: серое, чёрное, фиолетовое, снова серое. Облака. Скалы. Джунгли. Ближе. Ещё ближе. Удар. Не такой, как в кино. Никакого огненного шара, никакого героического взрыва. Просто страшный, костедробящий толчок — и затем тишина. Только скрежет металла. Только шипение пробитой гидравлики. Только дождь — тяжёлый, тёплый пандорианский дождь, который немедленно начал заливать пробоину в фюзеляже. Сэм висел на ремнях вниз головой. Сознание то уходило, то возвращалось — пульсируя, как неисправный люминофор. Он не чувствовал боли. Это плохой знак: шок блокировал нервные окончания. Он попытался пошевелиться — получилось. Руки двигались. Ноги — кажется, тоже. Уже что-то. Запах. Он почувствовал запах. Едкий, чужой, неземной — воздух Пандоры просачивался в кабину. Маска. Маска всё ещё на нём? Да. Но индикатор герметичности на переносице горел красным. Уплотнитель повреждён. В фильтры поступал внешний воздух — неочищенный, ядовитый, чужой. Сэм отстегнул ремни и рухнул на то, что раньше было потолком кабины. Боль наконец пришла — тупая, горячая, разлитая по всем рёбрам сразу. Он застонал и пополз. Выбраться. Нужно выбраться. В разбитом скиммере его не найдут. Ни через сорок минут, ни через сорок часов. Если он останется здесь — умрёт. Люк аварийного выхода был сорван с петель. Сэм выполз наружу, цепляясь за искорёженный металл, и рухнул лицом в мокрую растительность. Дождь барабанил по спине. Воздух — густой, горячий, чужой — прорывался сквозь треснувший фильтр и обжигал трахею при каждом вдохе. Вкус меди во рту сменился вкусом чего-то горького, органического, как если бы он жевал незнакомые коренья. Яд. Атмосфера Пандоры — это медленный яд для человека. Сэм знал это теоретически. Теперь он знал это на вкус. Он перевернулся на спину. Над ним было небо — сиреневое, чужое, бесконечно далёкое. Дождь падал на стекло маски и расплывался дрожащими каплями. Каждая капля искажала картинку, и из-за этого кроны деревьев над ним казались живыми, извивающимися, тянущимися к нему. А потом он услышал шаги. Не человеческие шаги. Слишком тяжёлые. Слишком мягкие: босые ступни на влажной лесной подстилке ступают иначе, чем ботинки. И дыхание. Глубокое, размеренное дыхание крупных существ. Сэм повернул голову. Движение далось с трудом — мышцы шеи одеревенели. Из тумана, из дождя, из сиреневых сумерек выступали фигуры. Высокие. Очень высокие. Синие. Они двигались беззвучно, как тени, но каждая их тень была втрое выше человеческой. Лица — суровые, костистые, с вертикальными зрачками, которые в полутьме расширились почти на всю радужку. Хвосты нервно подрагивали. На кончиках хвостов — пучки биолюминесцентных волосков, мерцающие в такт дыханию. На'ви. Они окружили обломки скиммера, но не приближались. Стояли полукругом. Смотрели. Сэм видел, как их грудные клетки поднимаются и опускаются, как перемигиваются светящиеся точки на лицах и плечах — биолюминесцентные веснушки, о которых он читал в ксенобиологических отчётах. Это было красиво. Это было ужасно. Он попытался подняться. Локти подломились. Он снова рухнул в грязь. Одна из фигур сделала шаг вперёд. Сэм не мог разглядеть лица — только силуэт, огромный, заслоняющий полнеба. Но он разглядел движение: на'ви наклонился, протянул руку. Длинные пальцы с четырьмя фалангами. Синяя кожа, исчерченная узорами. Сейчас. Сейчас всё кончится. Сейчас он умрёт. Ладонь на'ви коснулась его маски. Треснувшей. Бесполезной. И Сэм Клафлин, геолог-спектрометрист, тридцати двух лет от роду, человек, который боялся этого мира больше всего на свете, закричал. Крик был слабым, сиплым, умирающим — но в абсолютной тишине пандорианского леса он прозвучал как последнее, что Сэм мог отдать этому миру. А потом темнота сомкнулась над ним — окончательно, бесповоротно, нежно.