Мой на'ви

Первым вернулось осязание. Он не открыл глаза — ещё не было ни «он», ни «открыть», ни «глаза». Было только прикосновение: что-то мягкое, влажное, тёплое прижималось к щеке. Не ткань. Не подушка. Не пластик. Мох. Это был мох. Он понял это раньше, чем вспомнил само слово, — понял кожей, той древней, доязыковой частью сознания, которая помнит, как спать на земле, даже если её обладатель родился в бетонной коробке и никогда не спал иначе. Потом пришёл запах. Густой, многослойный, как хорошее вино — только это было не вино, и хорошим оно не было. Сырой перегной. Что-то пряное, похожее на корицу, но с металлическим оттенком. И альдегиды — тяжёлые, незнакомые, от которых хотелось чихнуть. Запах чужого мира. Запах, который не должен находиться в лёгких человека. Потом — слух. Где-то далеко — или близко? — капала вода. Не монотонно, а с ритмом, почти музыкальным. Древесный ствол вибрировал от низкого гудения, которое шло, казалось, из-под земли, а на деле — отовсюду. И дыхание. Не его собственное. Чьё-то ещё. Медленное, размеренное, глубокое — так дышат очень крупные существа, когда спят. Или ждут. Сэм открыл глаза. Мир был фиолетовым. Нет, неправильно: мир был сиреневым, лиловым, пурпурным, индиго — всеми оттенками фиолетового спектра сразу, и каждый оттенок жил, пульсировал, мерцал. Потолка не было. Вместо него — кроны исполинских деревьев, подсвеченные изнутри биолюминесцентной листвой, которая переливалась, как северное сияние, пойманное в банку и разлитое по листьям. Стволы уходили вверх и терялись в сизой дымке. Корни — толстые, узловатые, оплетённые сетью светящихся грибниц — расходились откуда-то из центра и уползали в темноту, как змеи. И в центре — Эйва. Она не была деревом в том смысле, в каком Сэм привык думать о деревьях. Дерево — это ствол, ветки, листья. Эйва была архитектурой. Изваянием, которое росло, а не строилось. Центральный ствол — колоссальный, в обхвате с хороший дом — вздымался вверх, изгибаясь, как позвоночник титана. От него расходились ярусы ветвей, и каждая ветвь несла на себе тысячи светящихся усиков, свисающих вниз, колышущихся от невидимых токов воздуха. Усики эти были полупрозрачны, как медузы, и каждый кончик пульсировал мягким, тёплым, бело-розовым светом. Создавалось впечатление, что Эйва дышит. Что Эйва смотрит. Сэм моргнул. Он лежал на спине, на ложе из мха, утопленный в него почти по плечи — так мягко, так бережно, словно кто-то уложил его сюда нарочно. Голова была повёрнута набок. Шея затекла. Позвоночник ныл — старая, тупая боль, знакомая ещё с земных ночей на неудачном матрасе. Руки вытянуты вдоль тела. Ладони открыты. Он пошевелил пальцами. Пальцы слушались. Уже хорошо. Он попытался приподняться — и застонал. Не от боли даже, а от протеста мышц, которые будто забыли, как это делается. Каждое движение давалось с трудом, как если бы его тело заново училось подчиняться. Локти подломились. Он упал обратно в мох, выдохнул, закашлялся. И только тогда — только тогда — понял. Он кашлял свободно. Воздух проходил в лёгкие без рези, без спазма, без обжигающего ядовитого вкуса, который он помнил по обломкам скиммера. Не было маски. Не было фильтров. Был только воздух — густой, влажный, чужой — и он входил в трахею и бронхи как родной. Сэм сделал вдох. Глубокий. Полный. Медленный. Воздух Пандоры тёк в его лёгких — и ничего не происходило. Он не умирал. Он не задыхался. Он дышал. — Этого не может быть, — прошептал он. Собственный голос прозвучал странно: хрипло, но без надрыва. Голосовые связки работали. Голосовые связки, которые ещё вчера (неделю? месяц? сколько он пролежал?) должны были отечь и отказать от одного вдоха местного воздуха, — работали. Он приподнял руку и коснулся своего горла. Кожа была тёплой, влажной от пота. Никаких следов ожога. Никаких волдырей. Он дышал — сам, без маски, без аппарата, — и это было невозможно. — Этого не может быть, — повторил он громче. Словно в ответ, свет Эйвы над его головой усилился. Усики заколыхались сильнее, хотя ветра не было. И тогда Сэм увидел их. Они стояли полукругом. Шестеро. Может быть, семеро. Высокие. Очень высокие. Трёхметровые фигуры, чьи головы, казалось, касались нижних ветвей Эйвы. Синяя кожа исчерчена светящимися узорами. Глаза — крупные, с вертикальными зрачками, расширенными в полутьме до почти полной черноты. Уши — заострённые, подвижные, дёргающиеся при каждом звуке. Хвосты — гибкие, нервно подрагивающие кончиками. На'ви. Сэм дёрнулся. Тело среагировало раньше разума: мышцы сократились в попытке отползти, спрятаться, стать меньше. Он вжался спиной в мох, чувствуя, как сердце заходится в галопе. Рептильный мозг заорал в полный голос: опасность, опасность, беги, беги, БЕГИ. Но бежать было некуда. Он был окружён. Одна из фигур отделилась от полукруга и шагнула вперёд. Сэм зажмурился. Зажмурился крепко, до цветных кругов под веками, как в детстве, когда думал, что если не видеть монстра — монстр исчезнет. Он слышал шаги: мягкие, босые ступни на влажном мху ступали почти беззвучно, но он слышал. Слышал дыхание — низкое, спокойное. Слышал, как колышется воздух, потревоженный крупным телом. Шаги затихли. На'ви остановился прямо над ним. Сэм чувствовал его присутствие — тепло, давление, чужую гравитацию. И затем — голос. — Ты дышишь. Не вопрос. Утверждение. Голос был низким, с гортанными призвуками, но слова — английские. Чёткие, ясные, поставленные. Сэм открыл глаза — не потому что решился, а потому что тело среагировало на звук родного языка быстрее, чем разум успел запретить. Над ним стоял на'ви. Молодой — Сэм не знал, как определять возраст на'ви, но что-то в чертах лица подсказывало: юный взрослый, едва перешагнувший порог зрелости. Волосы — длинные, чёрные, заплетённые в свободную косу за спиной. На лбу и скулах — россыпь биолюминесцентных точек, которые сейчас пульсировали мягким, спокойным ритмом. Взгляд — прямой, изучающий, но не враждебный. Хвост — неподвижен, лишь кончик чуть заметно подрагивает. И выражение лица — не суровое. Не злое. Заинтересованное. Сэм сглотнул. В горле пересохло. Язык во рту был как чужой, но он заставил себя говорить. — Кто ты? — прохрипел он. На'ви чуть наклонил голову — жест, который мог означать что угодно: удивление, оценку, приглашение к разговору. Затем медленно, плавно присел на корточки, так что его лицо оказалось почти на одном уровне с лицом Сэма. Движение было грациозным до жути — так хищники припадают к земле перед прыжком. Но прыжка не последовало. На'ви просто сидел и смотрел. — Меня зовут Цейк Сулли. — сказал он, — Я из клана Оматикайя. А ты — человек. И ты дышишь. Он снова произнёс это — «ты дышишь» — с тем же спокойным, почти благоговейным утверждением. Как если бы эти слова что-то объясняли. Как если бы они оправдывали всё: и то, что Сэм жив, и то, что он здесь, и то, что его окружают на'ви, которые не убили его сразу. Сэм открыл рот — и закрыл. В голове крутился миллион вопросов. Как я выжил? Почему я дышу? Сколько я пролежал? Где мой прибор? Где база? Почему они не убили меня? Но губы произнесли совсем другое. — Я... Я не понимаю. Цейк Сулли посмотрел на него долгим взглядом. Затем протянул руку — длинные синие пальцы с четырьмя фалангами, светящиеся точки на кончиках, — но не чтобы схватить, не чтобы ударить. Просто указал. На грудь Сэма. — Посмотри, — сказал он. Сэм опустил глаза. Его свитер — его небесно-голубой ангорский свитер — был расстёгнут на груди, и сквозь ткань комбинезона проступало свечение. Слабое, зеленоватое, пульсирующее в такт дыханию. Оно шло изнутри. Из него самого... Он поднял дрожащую руку и коснулся своей груди. Кожа была тёплой. И она светилась. — Что ты... Что вы со мной сделали? — прошептал он. Голос сорвался. Цейк Сулли покачал головой. Медленно. Торжественно. — Не мы. — сказал он, — Эйва. И это имя — Эйва — ударило в тишину как колокол. Усики над головой заколыхались сильнее. Свет залил поляну — мягкий, обволакивающий, — и в этом свете Сэм Клафлин вдруг увидел себя со стороны. Разбитый. Грязный. В чужом мире. С чужим дыханием в груди. Со свечением, которое пульсирует под кожей. Он должен был умереть. Он должен был сгореть в ядовитой атмосфере, захлебнуться собственным страхом, исчезнуть без следа. Но он дышал. И он светился. А Цейк Сулли всё смотрел на него. И в вертикальных зрачках на'ви, в этих нечеловеческих, расширенных до черноты глазах, Сэм увидел не угрозу. Он увидел отражение собственного потрясения. Увидел вопрос, который ещё не был задан вслух.

***

Цейк Сулли замолчал — видимо, ожидая реакции. Но Сэм не ответил. Не потому что не хотел, а потому что не мог: его мозг, только что переживший крушение, смерть и воскрешение в чужом теле, внезапно переключился в режим, который был ему знаком лучше всего. Режим анализа. Эйва, — сказал Цейк. Не мы. Эйва. Сэм закрыл глаза. Грейс Огустин. Доктор Грейс Августин. Ксеноботаник, экзобиолог, специалист по нейросигнатуре растений. Легенда. Он читал её — не потому что интересовался Пандорой, а потому что её статьи были обязательны к ознакомлению для любого учёного, работающего с RDA. Их впихивали в программу подготовки как Библию: «Августин, 2145. Симбиотические связи в ризосфере Пандоры». «Августин, 2148. Гипотеза планетарного разума». «Августин, 2152. Электрохимическая сигнатура Древа Голосов: предварительные данные». Когда-то он прочёл их залпом — не из интереса, а из страха. Хотел понять, с чем ему предстоит столкнуться (знал, что когда-нибудь подобное всё же случится). И статьи Грейс, написанные сухим академическим языком, парадоксальным образом этот страх усилили. Потому что Грейс писала о Пандоре не как о месторождении. Она писала о ней как о личности. «Корневая система пандорианской флоры не просто обширна, — говорилось в её главной работе, — она демонстрирует паттерны электрохимической активности, сопоставимые с синаптической передачей в головном мозге высших приматов. Плотность нейроноподобных связей на квадратный километр пандорианского леса превышает плотность синапсов в человеческом неокортексе. Если это не разум, то мы должны переопределить само понятие разума». Сэм помнил, как отложил тогда планшет и долго сидел в тишине своей квартиры-соты, глядя в стену. Мысль о том, что целая планета может быть разумной, не укладывалась в голове. Это была научная ересь — и одновременно самое логичное объяснение всех аномалий Пандоры. А потом — он читал и это тоже — была школа. Грейс основала школу. Учила на'ви английскому. Пыталась навести мосты. В отчётах RDA этот проект значился как «культурная адаптация», но в дневниках Грейс — тех, что просочились в открытый доступ, — всё выглядело иначе. Она писала о детях на'ви с нежностью, совершенно не научной. Об их способности к языкам. Об их любопытстве. О том, как маленькая Нейтири впервые прочитала вслух английское предложение и рассмеялась, потому что звуки показались ей «щекотными». Школу закрыли. Половину детей расстреляли. Грейс погибла при попытке спасти Древо Голосов — но её сознание, если верить слухам, Эйва приняла и сохранила. Сэм всегда считал это красивой легендой. Теперь он не был уверен. Эйва приняла тебя, — сказал Цейк. Сэм открыл глаза и снова посмотрел на свою грудь. Свечение никуда не делось. Он подышал — глубоко, медленно, осознанно. Воздух Пандоры входил в лёгкие свободно, и на выдохе, в такт пульсу, зеленоватое мерцание под кожей чуть усиливалось. Симбиоз. Модификация на клеточном уровне. Грейс писала о такой возможности в приложении к четвёртой статье — всего один абзац, почти гипотетический: «Нельзя исключать, что нейросеть Эйвы способна к направленной адаптации чужеродного организма при прямом контакте с усиками Древа Голосов. Теоретически возможна модификация альвеолярного эпителия для усвоения местной атмосферы. Однако для этого потребовалась бы не просто биохимическая перестройка, а нечто вроде... Волевого акта со стороны Эйвы». Волевой акт... Эйва захотела, чтобы он жил. Сэм Клафлин, геолог-спектрометрист, материалист до мозга костей, сидел под корнями планетарного разума и пытался осмыслить тот факт, что планетарный разум счёл его достойным спасения. Это не укладывалось в голове. Это рушило всю его картину мира — тщательно выстроенную, как кристаллическая решётка, и такую же хрупкую. — Это невозможно. — прошептал он, — Этого просто не может... Он осёкся. Потому что поднял глаза и снова увидел Цейка. Цейк Сулли сидел напротив — всё так же на корточках, всё так же неподвижно, как изваяние. Хвост его теперь обвивал собственную лодыжку, а биолюминесцентные точки на лице и плечах мерцали медленно, размеренно, убаюкивающе. Выражение лица было спокойным. Выжидательным. В нём не было ни угрозы, ни нетерпения — только бесконечное терпение существа, которое живёт в мире, где время течёт иначе. Но позади Цейка стояли остальные. Сэм перевёл взгляд — и сразу пожалел. Шестеро на'ви, выстроившиеся полукругом за спиной Цейка, смотрели на него совсем иначе. Да, в их глазах тоже читалось любопытство — но к нему примешивалось что-то ещё. Недоверие. Настороженность. У одного из них — крупного (хотя кто из них не был крупным?), с жёстким лицом и шрамом через левую бровь — уголки губ были опущены в откровенной неприязни. Другой, чуть поодаль, то и дело трогал рукоять ножа, висящего на бедре, — не угрожающе, но как-то машинально, словно проверял, на месте ли оружие. Третья — женская фигура, с собранными в тугой узел волосами — смотрела на Сэма как на диковинного зверя: опасно, но интересно. Как на зверя, который может либо укусить, либо сбежать, и неизвестно, что хуже. Сэм почувствовал, как внутри у него всё сжимается. Рептильный мозг, никуда не девшийся, снова подал голос: они враждебны. Цейк — исключение. Остальные не ждут ничего хорошего. Ты в ловушке. Ты один. Ты слаб. Если они нападут — он ничего не сможет сделать. У него нет оружия. Нож, выданный лейтенантом, остался где-то в обломках скиммера. Даже если бы и был — что он сделает ножом против трёхметровых воинов, которые двигаются быстрее, чем он моргает? Ничего. Он — песчинка. Он — ноль. Тишина давила. Это была та особая, пандорианская тишина, которая на Земле невозможна. Слишком густая. Слишком плотная. В лаборатории всегда что-то гудит: вентиляция, приборы, холодильники. На улицах — транспорт, голоса, шаги. А здесь... Здесь было тихо так, что Сэм слышал собственное сердцебиение. Слышал, как движется кровь в висках. Слышал, как потрескивают светящиеся усики Эйвы, трущиеся друг о друга. И в этой тишине каждый шорох — капля воды, хруст мха под чьей-то ступнёй, вздох ветра в кронах — звучал как набат. Цейка тишина явно не напрягала. Он сидел, не шевелясь, и молчание было ему так же естественно, как дыхание. Остальные тоже не проявляли ни малейшего дискомфорта: они жили в этой тишине, они в ней родились. А Сэма она мучила. Каждая секунда без звука натягивала нервы, как струны, и он чувствовал, что ещё немного — и он сорвётся. И он сорвался. — Откуда ты знаешь английский? — спросил он. Голос прозвучал громче, чем он рассчитывал. На грани срыва. На'ви позади Цейка замерли. Тот, со шрамом, чуть наклонил голову — жест, который Сэм не мог интерпретировать, но на всякий случай интерпретировал как угрозу. Цейк же, напротив, остался совершенно спокоен. Только кончик его хвоста едва заметно шевельнулся — то ли от неожиданности вопроса, то ли от лёгкого удивления. Он помолчал секунду, глядя Сэму прямо в глаза. — Грейс научила, — сказал он просто. Имя упало в тишину, как камень в воду. Сэм моргнул. — Грейс... Огустин? — Да. — Цейк чуть склонил голову набок, — Ты знаешь её? Сэм выдохнул — сам не заметил, что задерживал дыхание. Грейс. Конечно. Школа. Дети на'ви. Дневники, которые он читал. Значит, слухи были правдой. Не все, может быть, но эта часть — точно. — Я читал её работы. — сказал он тихо, почти про себя, — Она была... Великим учёным. Цейк ничего не ответил, но что-то в его лице изменилось — едва уловимо, на уровне теней. Может быть, уголок рта дрогнул. Может быть, биолюминесцентные точки на скулах вспыхнули чуть ярче. А может, просто показалось — потому что уже в следующее мгновение он снова был невозмутим, как камень. Сэм хотел спросить ещё что-то — вопросов были десятки, сотни, — но прежде чем он успел раскрыть рот, его взгляд снова метнулся к на'ви за спиной Цейка. Тот, со шрамом, не сводил с него глаз. Выражение лица не изменилось — оно по-прежнему было враждебным. И рука всё ещё лежала на рукояти ножа. Тишина между ними сгустилась до звона. Сэм чувствовал её кожей — как перепад давления, как надвигающуюся грозу. Цейк ждал. На'ви за его спиной ждали. Даже Эйва, казалось, затаила своё бесконечное древесное дыхание. И Сэм вновь заговорил. Потому что молчать дальше было невыносимо. — Что именно она со мной... Сделала? Голос всё ещё хриплый, но уже твёрже. Сэм сам удивился этой твёрдости. Он смотрел на свою грудь, где сквозь ткань свитера и комбинезона проступало зеленоватое свечение, и ждал ответа. Цейк перевёл взгляд на его грудь, затем снова на лицо. — Эйва изменила твои лёгкие. — сказал он. Голос звучал ровно, почти буднично, словно речь шла о погоде, — Она вплела в них... — он запнулся, подбирая слово на чужом языке, — ...дыхательных симбионтов. Маленьких. Очень маленьких. Они живут теперь в тебе. Они едят твой яд и дают тебе наш воздух. Сэм слушал, и его разум учёного лихорадочно переводил эти слова на язык науки. Симбионты. Микроорганизмы. Пандорианские аналоги митохондрий — или, скорее, хлоропластов. Внедрённые в альвеолы. Преобразующие газообмен. Это звучало как фантастика — но ведь вот она, реальность, пульсирует у него в груди. — Симбиоз... — прошептал он, — Не паразитизм? Цейк чуть наклонил голову — жест, который, как Сэм уже начинал понимать, означал у него лёгкое замешательство. — Пара... зитизм? — повторил он незнакомое слово. — Когда один организм живёт за счёт другого. Вредит ему. Убивает медленно. Глаза Цейка сузились — кажется, такая концепция была ему неприятна. — Нет. Не так. Эйва не вредит. Она... Соединяет. Ты теперь часть. Ты дышишь с нами, не против нас. Сэм выдохнул. Симбиоз. Необратимый симбиоз. Он вспомнил статью Грейс — ту самую, гипотетическую. «Модификация альвеолярного эпителия». Она писала об этом как о возможности, но никогда не наблюдала вживую. А теперь он — ходячее доказательство. — Это навсегда? Цейк помолчал. Затем медленно, почти торжественно кивнул. — Да. Одно слово. Всего одно. Но оно ударило сильнее, чем всё, что Сэм слышал до этого. Навсегда. Он больше не человек Земли. Он не сможет вернуться домой — не потому что его не пустят, а потому что дома ему нечем будет дышать. Эта мысль была такой огромной, такой неподъёмной, что он отодвинул её в сторону — просто чтобы не сломаться прямо сейчас. — Я могу умереть от этого? Позже? Цейк моргнул. Вертикальные зрачки дрогнули. — Всё живое умирает позже. — сказал он, — Но не от этого. Симбионты не убьют тебя. Они уже часть тебя. Твоё тело приняло их. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты жив. — просто ответил Цейк, — Если бы тело отвергало — ты бы умер в первый час. Ты живёшь уже три дня. Три дня. Сэм переварил эту информацию. Он пролежал без сознания три дня. Трое суток под корнями Эйвы, пока его лёгкие перестраивались, пока чужие микроорганизмы врастали в его ткани, пока планетарный разум решал, жить ему или нет. И он выжил. Сэм поднял глаза на Цейка. Тот всё так же сидел на корточках — терпеливый, спокойный, неподвижный, как изваяние. И вдруг Сэма осенило. — Ты... — он осёкся, подбирая слова, — Ты здесь главный? Ты командуешь... Ими? Он покосился на на'ви за спиной Цейка. Те по-прежнему стояли полукругом — настороженные, безмолвные, как стражи на древнем барельефе. Цейк проследил за его взглядом и едва заметно повёл плечом — жест, который у человека означал бы усмешку. — Я — сын вождя. — сказал он, — Но не вождь. Мой отец — Эйтукан. Он правит кланом. Я только... — он снова запнулся, подыскивая слово, — ...голос. Для тебя. Потому что я знаю твой язык. — Значит, ты говоришь со мной, потому что тебе приказали? — Нет. — Цейк качнул головой, и хвост его шевельнулся, описывая плавную дугу, — Я говорю с тобой, потому что хочу. Это прозвучало просто и окончательно. Без пафоса. Без скрытых смыслов. Констатация факта. Сэм не нашёлся, что ответить, и после паузы перешёл к следующему вопросу — более безопасному, более практичному. — Где мой прибор? — Что? — Прибор. — Сэм оживился впервые с момента пробуждения, — Кофр. Твёрдый. С металлическими замками. Внутри — аппарат. Он был в скиммере. Когда я... Когда я упал. Цейк на мгновение задумался, затем обернулся к остальным на'ви и произнёс несколько слов на своём языке — низких, гортанных, совершенно непонятных Сэму. Одна из женских фигур — та самая, с волосами, собранными в тугой узел, — исчезла в тенях за корнями Эйвы и вернулась через несколько секунд. В руках она держала кофр «Кроноса-7М». Помятый. Поцарапанный. В пятнах засохшей грязи. Но — целый. Сэм почувствовал, как у него перехватывает горло. Он протянул руки, и женщина-на'ви, поколебавшись, передала кофр Цейку, а тот — Сэму. Движение было осторожным, почти церемониальным. Сэм прижал кофр к груди. Замки защёлкнуты. Герметичность, кажется, не нарушена. Его прибор. Его работа. Его единственное, что осталось от прежней жизни. — Спасибо, — выдохнул он. Цейк ничего не ответил, но биолюминесцентные точки на его скулах на секунду вспыхнули ярче. Сэм уже начал догадываться, что это может означать удовлетворение. — А обломки? — спросил он, отрывая взгляд от кофра, — Скиммер. Где он? — Там. — Цейк махнул хвостом куда-то в сторону, в темноту джунглей, — В ущелье. Мы принесли тебя сюда до того, как... Он осёкся. Уши его — длинные, заострённые — едва заметно прижались к черепу. Сэм уже видел такой жест у земных животных: кошки прижимают уши, когда хотят показать, что им что-то неприятно. — До того, как что? — До того, как пришли другие люди. — закончил Цейк, — Они кружили над ущельем два дня назад. Искали. Не нашли. Улетели. У Сэма внутри всё оборвалось. — Искали? Меня искали? — Да. Но они смотрели на обломки. Там не было тебя. — Цейк говорил спокойно, но в этом спокойствии таилось что-то, от чего Сэму стало не по себе, — Мы забрали тебя раньше. Они не знают, что ты жив. Сэм закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслась картинка: база «Адское пламя», сержант Миллер, который обещал кофе, лейтенант, который не дал охраны. Они искали его два дня — и не нашли. А теперь, наверное, уже прекратили поиски. Признали погибшим. Закрыли дело. Он — официально мёртв. — И что теперь? — спросил он тихо. Цейк посмотрел на него долгим взглядом. И ничего не ответил. То ли не знал ответа. То ли знал, но не хотел говорить. А может — и это было страшнее всего — просто ждал, пока Сэм додумается сам. Прежде чем задать следующий вопрос, Сэм на мгновение прикрыл глаза. Ему нужно было собраться. Нужно было вытащить из памяти всё, что он знал об этих на'ви — конкретно об этих, а не абстрактных синих гигантах из корпоративных отчётов. Оматикайя. Клан, живущий в регионе Древа Голосов. Самый известный, самый изученный — и самый пострадавший от контакта с RDA. В дневниках Грейс им было посвящено больше всего страниц. Она писала о них с особой теплотой — и с особой болью. Вождь Эйтукан. Духовная лидерша Мо'ат. Некая Нейтири — совсем ребёнок на момент закрытия школы. Охотники. Певицы. Мастера лука и икры. Народ, живущий в симбиозе с лесом так тесно, что грань между «природа» и «культура» теряла смысл. И ещё — они были горды. До дрожи. До безрассудства. Грейс описывала это как «культурную черту, которая одновременно восхищает и пугает». Оматикайя не отступали. Не сдавались. Не прощали оскорблений — даже случайных. Сэм открыл глаза, мысленно надел на язык намордник и задал вопрос — осторожно, почти ласково: — Как вы нашли меня? Там, в горах. Цейк чуть наклонил голову — уже знакомый жест ожидания. Сэм продолжил: — Мне на базе сказали, что в том секторе нет на'ви. Совсем. Что вы туда не заходите. Мгновение ничего не происходило. А потом уши Цейка — длинные, подвижные, чуткие — дрогнули и едва заметно прижались к черепу. Кончик хвоста, до того спокойно лежавший на мху, хлестнул воздух — коротко, резко, как если бы отгонял муху. Но мухи не было. — Ваши люди, — сказал Цейк, и в его низком голосе появился новый оттенок, которого Сэм раньше не слышал, — считают, что нас можно загнать в клетку. Что мы ходим только там, где они разрешили? Сэм открыл рот, чтобы возразить, но Цейк не закончил. Он подался чуть вперёд — не угрожающе, но внушительно, так что Сэм невольно вжался спиной в мох. — Это наша планета. — слова звучали чеканно, каждое — как удар в бубен, — Мы ходим по ней с тех пор, как Эйва выдохнула первых людей. Ваши карты не значат ничего. Ваши «сектора» не значат ничего. Мы — там, где хотим быть. Мы — там, где мы нужны. Он замолчал так же резко, как начал. Только ноздри раздувались — широкие, рассчитанные на иной объём лёгких, — и Сэм впервые подумал о том, что перед ним не просто переводчик. Перед ним — хищник. Очень спокойный, очень разумный, но хищник. Краем глаза он заметил движение за спиной Цейка. Остальные на'ви — те шестеро, что стояли полукругом, — отреагировали мгновенно. Уголки губ опустились, обнажая кончики клыков — верхние резцы, длиннее человеческих, заострённые эволюцией для дела, о котором Сэм предпочитал не думать. Женщина с волосами в тугой узел повела плечами, как если бы разминалась перед броском. Мужчина со шрамом через бровь откровенно оскалился — и рука его снова легла на рукоять ножа. Сэм почувствовал, как кровь отливает от лица. Не метафорически — физически. Щёки стали холодными. Пальцы — ледяными. Он выставил перед собой раскрытые ладони — универсальный жест капитуляции, который не требовал перевода. — Простите. — сказал он быстро, — Прости. Я не хотел обидеть. Правда. — он говорил быстро, глотая окончания, стараясь вложить в голос всю искренность, какая у него была, — Я просто... Я пытаюсь понять. Я очнулся здесь и ничего не знаю. Где я, что со мной, почему я жив. Я не пытаюсь спорить. Я просто хочу понять ситуацию. Он выдохнул. Поднял глаза на Цейка. — Пожалуйста. Цейк смотрел на него долго. Очень долго. Три удара сердца. Пять. Десять. Затем уши его медленно вернулись в прежнее положение. Хвост перестал хлестать воздух и снова обвил лодыжку — расслабленно, мирно. — Ты задаёшь много вопросов, — сказал он. Это прозвучало не как упрёк. Скорее как наблюдение. — Я учёный. — ответил Сэм тихо, — Это... Профессиональное. Цейк моргнул. Какое-то слово явно выпало из его английского словаря, но он не стал переспрашивать. Вместо этого он повернул голову к остальным на'ви и бросил короткую фразу на своём языке — низкую, гортанную, совершенно непонятную Сэму. Эффект, однако, был немедленным: оскалы погасли, плечи расслабились, нож вернулся в ножны. Даже мужчина со шрамом отвёл взгляд — хотя и не без видимого усилия. Сэм выдохнул. Кажется, пронесло. Он помолчал, собираясь с мыслями. Следующий вопрос был самым трудным — но и самым важным. Он должен был задать его. Просто чтобы знать. — Зачем вы меня спасли? Цейк снова посмотрел на него — теперь уже без раздражения, но с чем-то новым во взгляде. Сэм не сразу понял, что это. А когда понял — удивился. Это была задумчивость. — Ты думаешь, мы спасли тебя. — произнёс Цейк медленно, — Это не так. Сэм нахмурился. — Но я жив. Вы принесли меня сюда. Вы... — Если бы мы не принесли тебя сюда, — перебил Цейк мягко, — ты бы умер в обломках. Это правда. Но спасла тебя не наша воля. — он поднял руку и указал вверх, на свисающие усики Эйвы, — Спасла она. Мы только принесли тебя к ней. Мы не знали, примет ли она. Не знали, будешь ли ты жить. Мы просто... Сделали так, как велела Мо'ат. Сэм перевёл взгляд на Эйву. Древо Голосов мерцало в ответ — тысячи усиков, тысячи огней, тысячи безмолвных обещаний. — Ты хочешь сказать, — медленно проговорил он, — что если бы Эйва не захотела... Вы бы дали мне умереть? Цейк не ответил. Но его молчание было красноречивее любых слов. Сэм застыл. Где-то в глубине сознания — в той его части, которая ещё не разучилась анализировать, а не только бояться, — медленно, со скрипом проворачивались шестерёнки. Он смотрел на Цейка, на его спокойное, невозмутимое лицо, на вертикальные зрачки, в которых не было ни жестокости, ни злорадства, — и вдруг понял. Для них это норма. Не в смысле «мы жестокие дикари, нам плевать на человеческую жизнь». А в смысле — иначе они не умеют. Они живут по воле Эйвы. Эйва для них не абстрактное божество, которому можно помолиться в воскресенье, а потом забыть до следующего праздника. Не Иисус, не Будда, не Мухаммед, не Кришна — никто из тех, кого земные цивилизации ставили между собой и небом, чтобы было кому переадресовать ответственность. Эйва для Оматикайя — это не вера. Это реальность. Буквальная, осязаемая, дышащая. Её усики можно потрогать. Её свет можно увидеть. Её волю можно почувствовать. И если Эйва говорит «нет» — значит, нет. Если бы она не приняла чужака, они бы дали ему умереть — не потому что злые, а потому что Эйва знает лучше. Потому что Эйва — это порядок вещей. Это закон. Это гравитация. Сэм не был верующим. Никогда. Его божествами были спектральные линии и кристаллические решётки, его молитвами — калибровочные циклы, его откровениями — данные с сенсоров. Но он был учёным, а учёный тем и отличается от обывателя, что способен принять чужую систему координат, не обязательно в неё веруя. Он мог не разделять их благоговения перед Эйвой — но он мог его понять. Мог признать, что для этих существ, рождённых под сиреневым небом, выращенных в тени Древа Голосов, дышащих воздухом, который сам по себе является частью планетарной нейросети, — для них такое поведение не просто норма. Оно — единственно возможное. Он выдохнул. Длинно, протяжно, с привкусом горечи и облегчения одновременно. — Я понимаю, — сказал он тихо. И на этот раз — действительно понимал. А потом он начал подниматься. Это было неуклюже. Мышцы после трёх дней неподвижности задеревенели, суставы скрипели, как несмазанные петли. Сэм упёрся ладонью в корень Эйвы — тёплый, живой, едва заметно вибрирующий — и медленно, рывками, как старый механизм, который заводят впервые за долгие годы, начал распрямляться. Одной рукой он прижимал к груди кофр с «Кроносом» — его единственное имущество, его последний якорь. Другой опирался на ствол. Сначала он встал на колени. Потом на одно колено. Потом, превозмогая головокружение, выпрямился в полный рост. Цейк всё так же сидел на корточках. Но теперь — теперь, когда Сэм стоял, а Цейк сидел, — их глаза оказались почти на одном уровне. Почти. Сэм смотрел на на'ви сверху вниз — впервые с момента пробуждения, — и это дало ему странное, ни на чём не основанное ощущение контроля. Ощущение, которое разбилось вдребезги в ту же секунду, когда Цейк — одним плавным, неуловимо быстрым движением — поднялся на ноги. И вырос. Сэм знал цифры. Три метра — стандартный рост взрослого на'ви. Знал теоретически, как знают расстояние от Земли до Солнца: сто пятьдесят миллионов километров, впечатляет, но не прожить телом. Одно дело — цифры в отчёте. Другое — когда эти три метра стоят перед тобой, и ты не видишь лица, потому что смотришь прямо перед собой — а там грудная клетка. Чужая, синяя, исчерченная биолюминесцентными полосами, которые мерцают в такт спокойному дыханию. Сэм Клафлин был высоким мужчиной по земным меркам. Метр восемьдесят семь без обуви. Широкие плечи, доставшиеся от деда. В толпе он всегда возвышался над окружающими, и это даже доставляло ему неудобство: он привык сутулиться, привык извиняться за свой рост, привык быть самым крупным в комнате. А сейчас... Сейчас его макушка едва доставала Цейку до середины груди. Чуть выше бёдер — вот где заканчивался Сэм Клафлин. Всё, что выше, было на'ви. Торс, плечи, шея, лицо — всё это возвышалось над ним, как скала. Он не мог видеть выражения глаз Цейка, не запрокинув голову. Он не мог коснуться его плеча, не подняв руки. Он не мог даже сделать вид, что они равны. Сэм сглотнул. В горле пересохло. Он стоял, прижимая к груди кофр с прибором, и чувствовал себя ребёнком. Не метафорически. Буквально. Ребёнком, который потерялся в торговом центре и вдруг понял, что все взрослые вокруг — чужие, и никто не знает его имени. И остальные на'ви позади Цейка — они тоже стояли. Они двигались бесшумно, как тени, как вода, как сам этот проклятый лес. Шестеро трёхметровых воинов смотрели на него откуда-то из поднебесья — и даже те, в чьих глазах читалось любопытство, а не враждебность, всё равно подавляли одним своим масштабом. Сэм был окружён живыми колоннами. Живыми, тёплыми, пахнущими мокрой листвой и мускусом колоннами, которые в любой момент могли сомкнуться — и даже не заметить. Он перевёл взгляд обратно на Цейка — вернее, на его торс, потому что чтобы увидеть лицо, нужно было задрать голову. Цейк стоял неподвижно — расслабленно, даже вальяжно, — и ждал. Хвост его медленно ходил из стороны в сторону, как маятник. Уши стояли торчком, ловя каждый звук. А где-то там, наверху, на лице, которого Сэм не видел, было всё то же выражение: внимание, смешанное с чем-то, что Сэм пока не мог расшифровать. И тут Сэма накрыло. Не страх — страх был раньше. Не паника — паника осталась там, в обломках скиммера. Это было другое. Это была потерянность. Тотальная, всепоглощающая потерянность человека, который вдруг осознал: у него больше нет места в мире. Вообще. Ни на Земле, где его воздух стал ядом. Ни на Пандоре, где он — крошечный, хрупкий, незваный гость среди гигантов. База «Адское пламя» считает его погибшим. Его квартира-сота на Земле стоит пустая, и через месяц её передадут другому сотруднику RDA, потому что ресурсы не ждут. Его лаборатория, его публикации, его кристаллографические модели — всё это теперь принадлежит прошлому. Призраку. Человеку, которого больше нет. А кто есть? Кто этот новый Сэм Клафлин, с чужим дыханием в лёгких и зеленоватым свечением под кожей? Где его дом? Где его кровать? Где его работа? Он стоял под корнями Эйвы, в сердце чужого мира, прижимая к груди спектрометр — бесполезный, ненужный, единственный осколок прежней жизни, — и не мог ответить ни на один из этих вопросов. Ему стало плохо. Не физически — хотя и физически тоже: желудок сжался, к горлу подступила тошнота. Но хуже было душе. Пустота. Холодная, бездонная пустота, которая разверзлась там, где раньше были планы, маршруты, цели. Он поднял глаза на Цейка. — И куда вы идёте? — спросил он. Голос прозвучал глухо, надтреснуто. Сэм сам едва узнал его. Цейк наклонил голову — тот самый жест, который мог означать что угодно: удивление, вопрос, лёгкое замешательство. — Мы? — переспросил он. — Вы. — Сэм обвёл взглядом на'ви, стоящих полукругом, — Клан. Ты. Вы куда-то шли до того, как нашли меня. Вы вернётесь... Куда-то. Домой. В деревню. К своим. Цейк молча кивнул. Это был не ответ — скорее подтверждение того, что он слушает. — Я хочу спросить, — Сэм сглотнул, чувствуя, как слова застревают в горле, — я могу... Мне можно с вами? Или мне нужно... Куда-то ещё? Повисла пауза. Долгая. Густая, как пандорианский туман. Цейк смотрел на него — не свысока, не с презрением, а с той же спокойной, изучающей задумчивостью, с какой смотрел с самого начала. За его спиной переглянулись двое на'ви. Мужчина со шрамом что-то тихо прорычал — Сэм не понял слов, но интонацию уловил безошибочно: скепсис, смешанный с досадой. Цейк, не оборачиваясь, поднял руку — и рычание смолкло. — Ты думаешь, у тебя есть выбор, — сказал он. Это было не вопросом. Это было утверждением. Сэм моргнул. Выбор. Слово повисло в воздухе, переливаясь, как усик Эйвы. Выбор... Что-то, чего у него — он вдруг понял это с ослепительной ясностью — не было с самого начала. Не было, когда ему вручили приказ о командировании. Не было, когда лейтенант отказал в сопровождении. Не было, когда скиммер клюнул носом и пошёл вниз. Не было, когда Эйва переписывала его лёгкие. И сейчас — сейчас выбора тоже не было. Был только вопрос: признать это вслух или продолжать цепляться за иллюзию. Он не считал, что у него есть выбор. Он считал, что ему нужно выжить. Эта мысль — простая, животная, лишённая всякой возвышенности — пульсировала где-то в подкорке с того самого момента, как он очнулся под корнями Эйвы. Не «как вернуться домой». Не «как связаться с базой». А просто — выжить. Потому что смерть подобралась к нему так близко, что он до сих пор чувствовал её дыхание на затылке. Потому что он уже умирал — там, в обломках скиммера, с треснувшей маской на лице и ядовитым воздухом в лёгких, — и чудом, буквально чудом, которое он не мог объяснить и не смел отвергнуть, остался жив. И теперь, после этого чуда, умереть от клыков или когтей первого же хищника было бы... Глупо. Нелепо. Расточительно. А он умрёт. Он знал это с той же холодной, бесстрастной уверенностью, с какой знал таблицу спектральных линий. Он умрёт, если останется один. В памяти всплывали страницы из базы данных RDA — те, что он пролистывал перед вылетом, за полночь, в своей тесной каюте, не в силах уснуть. Танатор. Самый крупный наземный хищник Пандоры. Шестьсот килограммов мускулов, когтей и бронированной шкуры. Челюсти, способные перекусить человеческое тело пополам, как сухую ветку. Скорость — семьдесят километров в час на коротких дистанциях. Ночной охотник. Дневной охотник. Всегда охотник. Молотоголовый титанотерий. Травоядный, но от этого не менее опасный. Десять тонн живой массы, костяной молот на голове, территориальная агрессия. Один удар — и от человека остаётся пятно на мху. Стаи вайпервольфов. Полдюжины хищников размером с земного волка, но с повадками гиен и интеллектом приматов. Окружают. Отрезают. Рвут. А ещё были древесные банши — горные, лесные, те, что пикируют бесшумно и уносят добычу в небо прежде, чем жертва успевает закричать. Были ядовитые стрекозы. Были плотоядные лианы. Были грибы, чьи споры вызывали паралич. Была вся эта планета — прекрасная, невероятная, величественная, — которая только и ждала, чтобы убить его сотней разных способов, и ни один из них не был быстрым. Он не выживет. Один — не выживет. Это было не предположение. Это была аксиома. Сэм поднял глаза на Цейка — вернее, на его грудь, потому что лицо на'ви всё ещё находилось где-то вверху, за пределами комфортного поля зрения. Он запрокинул голову и встретился взглядом с вертикальными зрачками. — Нет. — сказал он тихо, — Я не думаю, что у меня есть выбор. Голос прозвучал глухо, но без дрожи. Он сам удивился этому. — Я знаю, что у меня его нет. — продолжил он, — Я не строю иллюзий. Я не смогу выжить здесь один. Он перевёл дыхание. Слова давались трудно — не потому что он не знал, что сказать, а потому что говорить это вслух означало признать свою полную, абсолютную, унизительную беспомощность. — Я прочитал достаточно о вашей планете, чтобы понять. — сказал он, — Я знаю, что здесь водится. И я не... — он осёкся, подбирая слова, — Я не солдат. Я не охотник. Я не умею ставить силки или разводить огонь без зажигалки. Я обыкновенный учёный... Это всё, что я умею. Он сглотнул. Кадык дёрнулся. — Если меня оставят одного — я не справлюсь. Я умру. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Это не пессимизм. Это статистика. Он замолчал, ожидая реакции. Цейк не реагировал. Только хвост его продолжал медленно ходить из стороны в сторону, а уши стояли торчком — он слушал. Слушал внимательно, не перебивая, как слушают того, кто наконец начал говорить правду. И Сэм продолжил. Потому что начатое нужно было довести до конца. — И я боюсь. — сказал он, — Я боюсь, что остальные... — он покосился на на'ви за спиной Цейка, — Что твои собратья не захотят терпеть рядом человека. Что я буду обузой. Что меня прогонят. Или, может быть, не твои, а другие. Другие кланы. Я помню, что их много. Я не знаю, как они отнесутся. Но я знаю, что без вас... Без тебя... Я не протяну и нескольких дней. Он выдохнул. Сказал самое трудное — то, что вертелось на языке с самого пробуждения, но не могло оформиться в слова, потому что слишком сильно било по гордости. А теперь — сказал. И гордость, как ни странно, молчала. Может быть, потому что гордость — это для тех, у кого есть выбор. — Мне нужна опора. — сказал он, — Хотя бы на первое время. Я понимаю, что я чужой. Я понимаю, что я для вас... — он опустил взгляд на свои руки, всё ещё прижимавшие кофр к груди, — Маленький. Слабый. Бесполезный. Я не прошу, чтобы меня кормили или защищали ценой чьей-то жизни. Я просто прошу... Позволить мне идти с вами. Пока я не научусь. Пока не пойму, как здесь выживать. Пока не найду способ быть хоть чем-то полезным. Он снова поднял глаза на Цейка. Шея затекла от неудобного угла, но он не отводил взгляда. — Я не считаю, что у меня есть выбор. — повторил он, — Но я прошу тебя сделать выбор за меня... Потому что сам я его сделать не могу. Он замолчал. Тишина, наступившая после его слов, была плотной, как вода. Усики Эйвы мерцали над головой. Где-то в кронах перекликались невидимые птицы — или не птицы. На'ви за спиной Цейка замерли, и даже мужчина со шрамом перестал поглаживать рукоять ножа. Цейк смотрел на него долго. Очень долго. Затем медленно, почти церемонно опустился на корточки — так что их лица снова оказались на одном уровне. Это движение — снисхождение трёхметрового существа до уровня человеческих глаз — было исполнено такого спокойного, уверенного достоинства, что у Сэма перехватило дыхание. Цейк помолчал. Кончик его хвоста едва заметно коснулся мха — лёгкий, почти невесомый жест. — Ты пойдёшь с нами. — сказал он, — Я скажу Эйтукану. Мо'ат. Нейтири. Остальным. — он бросил короткий взгляд через плечо, на мужчину со шрамом, — Всем. И, снова повернувшись к Сэму, добавил: — Но тебе придётся научиться. Тому, что ты назвал «выживать». Быстро. Потому что клан не носит на руках даже собственных детей. Чужака — тем более. Сэм медленно выдохнул. Он не знал, благодарить или пугаться. Решил, что пока — просто дышать. — Я научусь. — сказал он, — Обещаю. И впервые за всё время — впервые с того момента, как он открыл глаза под корнями Эйвы, — Цейк Сулли улыбнулся. Это была странная улыбка: уголки губ дрогнули, клыки чуть обнажились, но глаза — глаза остались тёплыми.