Мой на'ви

Сэм проснулся от того, что кто-то внутри него — какой-то древний, рептильный инстинкт, — твердил: «Сегодня. Это случится сегодня». Он открыл глаза и уставился в потолок, где пульсировали биолюминесцентные волокна. Воспоминания о вчерашнем вечере всё ещё были тёплыми: поцелуй в щёку, реакция Цейка — расширенные зрачки, хвост, сжавший его талию, молчание, которое говорило больше любых слов. Но сейчас, лёжа в полусне, в той зыбкой пограничной полосе между явью и дрёмой, Сэм вдруг выудил из глубин памяти нечто иное — более давнее, более плотское, пришедшее из той жизни, которая теперь казалась почти нереальной. На Земле утро, когда он ещё состоял в отношениях с Лорой, всегда начиналось с её голоса — хрипловатого, с неаполитанской простуженной ноткой, — с её какао, густого, пряного, пахнущего корицей и мускатом на всю их малогабаритную соту, и с жаркого, вязкого, как патока, поцелуя — глубокого, проникающего, такого, от которого мир схлопывался до размеров их сплетённых тел. Оба они, если отринуть фасад благопристойности, были созданиями весьма сладострастными. Алчными до плотских утех, до сумеречной неги, что наступает в момент оргазма, — до полного, абсолютного растворения в другом человеке. Лора обладала редким даром — она не стыдилась своего тела, своих влечений, своего либидо, и Сэм рядом с ней, словно освобождённый от невидимых пут, тоже переставал стыдиться. Они занимались сексом часами — то с почти сакральной нежностью, то с первобытной грубостью, то перемежая соитие смехом, то погружаясь в него в полном безмолвии, — и каждое утро начиналось с этого: с прикосновений, с поцелуев, с жаркого шёпота, со спутанных простыней и сбитого дыхания. Это был их ритуал. Их приватная мистерия. Их маленькое счастье, о котором не ведал никто — ибо на людях Сэм являл собой образец тихого, скромного, вежливого учёного, а Лора — эксцентричной, но сдержанной художницы. Но за герметичными дверями их спальни они оба сбрасывали эти личины, превращаясь в тех, кем были на самом деле. В гедонистов. В сибаритов. В любовников, ненасытных друг до друга. И теперь, на Пандоре, это «наследие» прошлой жизни оборачивалось проблемой. Проблема была проста и физиологична, как уравнение первой степени. Сэм был здоровым мужчиной тридцати двух лет с нормальным, вполне среднестатистическим либидо, которое за почти два месяца воздержания никуда не делось, а лишь ушло в подполье, как партизанский отряд, — затаилось, но не сдалось. Первые недели на Пандоре были настолько насыщены выживанием, что телу было не до плотских радостей: крушение, Эйва, испытания, тренировки, страх, боль, усталость — всё это глушило любые позывы надёжнее любого анафродизиака. Он даже к себе не прикасался — не потому что давал какой-то обет, а просто потому что каждый вечер падал на ложе без задних ног и отключался до рассвета. Но теперь, когда жизнь более-менее вошла в колею, когда страх перестал быть всепоглощающим, когда тело привыкло к нагрузкам и начало требовать своего, — теперь возбуждение, долго сдерживаемое, начало набирать обороты. Как вода, перекрытая плотиной, оно искало выхода. Сначала это были просто сны — размытые, без конкретных лиц, но с очень конкретными ощущениями. Потом — моменты, когда взгляд сам собой задерживался на Цейке дольше, чем следовало. На его плечах. На его руках. На том, как двигаются мышцы под синей кожей. На том, как его хвост, пушистый на конце, обвивает его собственную лодыжку — или, в последнее время, талию Сэма. И вот тут возникала вторая, более деликатная часть проблемы. Объектом фантазий — непрошеных, неконтролируемых, приходящих на грани сна и яви, — становился на'ви. Конкретный на'ви. Тот самый, который ничего не понимал. Который тыкался носом в висок и называл это дружбой. Который обвивал его талию хвостом и искренне считал, что это просто жест поддержки. Который смотрел на него расширенными зрачками и не догадывался, что этот взгляд делает с Сэмом. Сэм не был ханжой. Он не корил себя за эти фантазии — в конце концов, они были естественны. Он был взрослым человеком, который хотел близости с тем, к кому его влекло. Проблема была не в морали. Проблема была в том, что объект его влечения даже не подозревал о существовании такого рода желаний. И Сэм, просыпаясь по утрам с определённого рода физиологической реакцией, которую он поспешно гасил холодной водой из родника, с каждым днём всё острее осознавал: эта плотина рано или поздно прорвётся. И он понятия не имел, что будет тогда. Впрочем, неважно. Сегодня — второй день. Полёт. Лазание. Загадки. Три испытания за один день. И первое из них — виражи на Торуке. Сэм заставил себя подняться. Умылся ледяной водой из родника — коротко, без удовольствия. Оделся. Только комбинезон — без свитера, без ожерелья Тси'ры. Сегодня было не до украшений. Свитер остался висеть на стуле, и Сэм, покидая комнату, бросил на него короткий взгляд — как на старого друга, которого не берут в опасное путешествие. Ничего. Он вернётся. Он должен вернуться. В главном зале у очага было немноголюдно — всё-таки раннее утро, — но четвёрка уже сидела на своём обычном месте. Тсу'тей, Тси'ра, Пей'ла и Ка'ну. Они сидели вместе — плечом к плечу, хвост к хвосту, — и молчали. Это было первым, что Сэм заметил. Никто не смеялся. Никто не спорил. Никто не махал ему рукой через весь зал. Они просто сидели и ждали. И когда Сэм подошёл, их глаза — четыре пары жёлтых, встревоженных глаз — уставились на него с выражением, которое ему очень не понравилось. — Доброе утро, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Выглядите так, будто это вам сейчас лететь. Пей'ла не улыбнулась. Даже Тсу'тей, который обычно хватался за любую возможность пошутить, промолчал. Сэм почувствовал, как его собственная тревога, которую он старательно давил всё утро, поднимается к горлу. Он сел рядом с ними — на своё место, у ствола, — и взял лепёшку из общей корзины. Есть не хотелось, но он знал, что нужно. Тело требовало топлива. — Цейк уже сказал тебе? — спросила Тси'ра. Её голос был тихим и ровным, но в нём слышалась напряжённая нота, которую Сэм уловил ещё вчера, перед скачкой. — О виражах. — Сказал, — ответил Сэм. — Вчера вечером. Я думал, это гонка. Оказалось... Трюки. — Ты же тренировался, — вставил Тсу'тей, но без обычного энтузиазма. — С Цейком. Петли, пике, всё такое. Ты уже делал это. — Делал, — согласился Сэм. — С Цейком. Не один. И не на глазах у всего клана. — Мы будем смотреть, — тихо сказала Пей'ла. — Мы будем там. — Если ты упадёшь, мы постараемся тебя поймать... — начала Тси'ра — и тут же осеклась, поняв, как это прозвучало. Её уши развернулись в стороны — жест смущения и запоздалого сожаления. — Мы поймаем, — поправилась она. — Мы поймаем тебя. Обязательно. Но было поздно. Все уже услышали это «если ты упадёшь». Атмосфера, и без того напряжённая, стала ещё тяжелее. Повисла пауза — короткая, но достаточная, чтобы каждый из них прокрутил в голове одну и ту же картину. Сэм — прокрутил в красках. Земля, стремительно приближающаяся. Ветер, свистящий в ушах. Глухой, влажный удар. Хруст. Кровь на мху. Желудок тотчас сжался. Его чуть не вывернуло прямо здесь, у очага. Он заставил себя дышать — глубоко, медленно, — и отложил лепёшку. Аппетит пропал окончательно. — Сэм, — снова заговорила Тси'ра, и её голос стал ещё тише, ещё мягче. — Просто... Будь готов. К реакции остальных. Кроме нас, никто не знает, на ком ты полетишь. А когда ты появишься в небе... Она не закончила. Сэм кивнул. Он понимал. Но Тси'ра, видя, как напряглись его плечи, добавила — уже иначе, ободряюще: — Вообще-то лететь на Торуке не запрещено. Никакими правилами. Если уж на то пошло, для многих участниц это только дополнительный шанс показать себя. Подумай сам: ты появляешься в небе на легендарном туруке, и они, претендентки, тоже в небе. Они могут показать, что их икраны не хуже. Что они не боятся соседства с Турук Макто. Это вызов. Для них — вызов. Так что, может, они будут даже рады. Некоторые... Возможно... Она говорила это, и Сэм почти поверил. На краткий, эфемерный миг — на ту долю секунды, когда разум хватается за любое рациональное объяснение, лишь бы унять панику, — ему действительно показалось, что всё может обойтись. Что Торук в небе — это не красная тряпка для разъярённых поклонниц, а всего лишь эффектный... Дебют. Что соперницы не станут рвать его на части, а, напротив, оценят возможность показать себя на его фоне. Что Эйтукан и Мо'ат не увидят в этом жесте ничего, кроме практической необходимости. Что всё будет хорошо. Но иллюзия схлопнулась так же быстро, как возникла. Потому что Сэм знал: одно дело — правила, и совсем другое — то, как эти правила воспринимаются. — Готовься, что тебя на клочки порвут, — вдруг выдал Тсу'тей, и его ухмылка — нахальная, — вернулась на место, но глаза оставались серьёзными. — Поклонницы Цейка — они же как вайпервольфы. Только хуже. Потому что вайпервольфы хотя бы предупреждают рыком. Тси'ра пихнула его в бок. Пей'ла — с другой стороны. Даже Ка'ну, вечно молчаливый, не глядя протянул руку и отвесил Тсу'тею подзатыльник. Тот возмущённо фыркнул, но осёкся под их взглядами. Шутка не удалась. Атмосфера осталась напряжённой. Сэм посмотрел на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно, неконтролируемо. — Много там будет народу? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень. Тсу'тей, который, казалось, только и ждал момента, чтобы снова вставить свои пять копеек, развёл руками: — Да так, половина Древа. Плюс те, кто из соседних кланов прибыл позавчера. Плюс старейшины. Плюс Мо'ат, Эйтукан, Нейтири, Цейк, все воины, все охотницы, все поклонницы, все любопытные, все зеваки и ещё пара десятков тех, кто просто мимо проходил. В общем, где-то... Все. Тси'ра зашипела. Пей'ла зашипела. Даже Ка'ну издал низкий, гортанный звук — нечто среднее между шипением и рыком, — и все трое синхронно уставились на Тсу'тея с выражением, которое не предвещало ничего хорошего. Тсу'тей осёкся, его уши прижались к черепу, и он поднял руки в защитном жесте: — Я просто ответил на вопрос! Он спросил — я ответил! — Ты ответил так, что теперь он вообще не захочет выходить, — процедила Тси'ра. — Думай, что говоришь. Хотя бы иногда. Пока Тси'ра выговаривала Тсу'тею — судя по тону, это был уже не первый и явно не последний раз, — Пей'ла легонько коснулась плеча Сэма. Её пальцы, длинные и тёплые, едва ощутимо легли на ткань комбинезона. Она заглянула ему в лицо — снизу вверх, потому что даже сидя на корточках была выше его, — и тихо спросила: — Ты как? Сэм неловко улыбнулся — кривовато, одними уголками губ. — Всё хорошо, — сказал он. Слишком поспешно. Слишком громко. Слишком фальшиво, чтобы в это можно было поверить. — Всё просто отлично. Я в полном порядке. Абсолютно. Он осёкся. Улыбка сползла с его лица, как размокшая кора с ветки. Сэм опустил голову и потёр лицо ладонями — сильно, до лёгкого жжения, словно пытался стереть с себя этот страх, эту дрожь, эту проклятую слабость. — На самом деле всё плохо, — прошептал он. — Очень плохо. Я жутко боюсь лететь. До тошноты. До дрожи. Я не герой, Пей'ла. Я не храбрец. Я просто... Я очень сильно боюсь. Пей'ла, не колеблясь ни секунды, сжала его плечо крепче и заговорила — с уверенностью, которая бывает только у тех, кто искренне верит в то, что говорит: — Ты летишь на Торуке, Сэм. С тобой ничего страшного не произойдёт. Торук — не просто икран. Он — Турук Макто. Он не уронит тебя. Он не даст тебе упасть. И Цейк... Цейк тоже не даст. Ты будешь в безопасности. Я знаю. Я верю. Сэм нервно посмеялся — коротким, дребезжащим смешком, — и покачал головой. — Меня очень радует то, как вы пытаетесь меня подбодрить, — сказал он. — Правда. Вы все. И ты, и Тси'ра, и Ка'ну, и Тсу'тей с его дурацкими шутками. Это... Это очень много для меня значит. Но, честное слово, не сейчас, эт... Он запнулся. Слова, только что сорвавшиеся с языка, повисли в воздухе — и Сэм вдруг осознал, насколько грубо это прозвучало. Как если бы он отмахнулся от них. От их заботы. От их искреннего желания помочь. Сэм поднял голову — и увидел их лица. Все четверо молчали. Тси'ра смотрела в сторону, и её уши были прижаты к черепу — не от страха, а от обиды, которую она пыталась скрыть. Тсу'тей, впервые за всё утро, перестал ухмыляться и просто сидел, опустив плечи. Пей'ла замерла с протянутой рукой, что только что лежала на плече Сэма, и её глаза, огромные и жёлтые, блестели подозрительно ярко. Даже Ка'ну, вечно невозмутимый, отвёл взгляд. И Сэм сразу всё понял. Он снова заставил их чувствовать вину. Вину, что мучила их после Сьеха'а Нимун. Вину, которую он, казалось, уже простил. Вину, которая сейчас, благодаря его неосторожным словам, вернулась и впилась в них с новой силой. Ему стало неприятно. Очень. До дрожи. До противного, липкого чувства, когда ты понимаешь, что только что обидел самых близких тебе существ, — и не потому что хотел, а потому что не подумал. — Однако, — сказал он, и его голос изменился — стал легче, теплее, — знаете, что самое смешное? Я тут распереживался, что меня поклонницы Цейка на клочки порвут. Но я забыл о главном. О том, что у меня есть вы. И если эти поклонницы попробуют что-то сделать, им придётся иметь дело с Тсу'теем. А он, как мы знаем, может заболтать кого угодно до смерти. Это оружие массового поражения. Повисла пауза — короткая, на одно сердцебиение. А потом Тсу'тей фыркнул. Тси'ра, всё ещё с прижатыми ушами, издала короткий гортанный смешок. Пей'ла шмыгнула носом, но на её губах расцвела слабая, дрожащая улыбка. Ка'ну ничего не сказал, но его хвост, лежавший на мху, легонько качнулся в сторону Сэма — жест, который говорил: «Я здесь». Шутка удалась. На этот раз — удалась. Сэм незаметно выдохнул — медленно, с облегчением, — и, чувствуя, что лёд тронулся, добавил: — Кстати, если меня всё-таки порвут на клочки, у меня есть последняя воля. Тсу'тей, ты должен будешь рассказать всем, что я пал смертью храбрых. Не уточняй, что храбрость заключалась в том, чтобы не обмочить комбинезон. Это детали. Для истории неважные. Тсу'тей фыркнул снова — на этот раз громче, практически смех. Тси'ра покачала головой, но её уши уже вернулись в нормальное положение. Пей'ла, всё ещё шмыгая носом, пихнула Сэма в плечо — легонько, почти невесомо. Он поднялся. Ноги держали — уже хорошо. — Ладно, — сказал он. — Пора идти.

***

До верхнего яруса Аллилуйских гор они добирались на икранах. Весь этот парящий лабиринт был устроен сложно и строго иерархично: три яруса, и на каждом — по три этажа. Нижний ярус — зона туманов и водопадов, где вода, срываясь со скал, уходила в плотную облачную дымку, не достигая земли. Средний ярус — царство икранов, где на отвесных скалах гнездились горные банши, а между колоннами-останцами гуляли ветра такой силы, что могли сбить с курса неопытного наездника. И верхний ярус — куда они направлялись сейчас, — дикий, первозданный, не тронутый ни человеком, ни даже большинством на'ви. Это было место, куда люди не могли добраться. Не потому что не хотели — пытались, и не раз. Но техника отказывала на подлёте: унобтаниевые аномалии глушили приборы, плотные электромагнитные поля сжигали навигационные системы, а существа, обитавшие здесь, — существа, которых не встретишь внизу, — разрывали дроны в клочья быстрее, чем те успевали передать сигнал бедствия. Верхний ярус был заповедником. Святилищем. Местом, куда допускались только избранные — и только на икранах, потому что никакая другая сила не могла преодолеть этот путь. Здесь водились твари, от одного вида которых у Сэма, когда он читал о них в отчётах RDA, холодели пальцы. Аэриальные медузы — полупрозрачные, переливающиеся, с щупальцами длиной в десяток метров, — дрейфовали в воздушных потоках, и их прикосновение парализовало жертву за секунду. Скальные кракены — существа, похожие на помесь осьминога и летучей мыши, — гнездились в пещерах и атаковали всё, что приближалось к их территории. А выше всех, на самых пиках, парили леоноптериксы — дикие сородичи Торука, не прирученные никем и никогда. Они были крупнее, агрессивнее и не признавали над собой ничьей власти. Именно поэтому Сэм нервничал. Не просто как человек, который боится высоты, — а как разумный человек, который прочитал достаточно отчётов, чтобы понимать: это место не предназначено для людей. Оно не ждёт его. Оно не примет его. Оно просто... Существует. И если он упадёт — он не просто разобьётся. Его съедят. Или парализуют. Или утащат в пещеру, где он никогда не будет найден. Это был не иррациональный страх перед неизвестностью — это был абсолютно рациональный, обоснованный, научно подтверждённый ужас перед средой, в которой человек был не хозяином, а добычей. Сэм летел с Тси'рой — позади, вцепившись в её талию с отчаянной хваткой, с какой когда-то держался за Цейка. Тси'ра, к её чести, не жаловалась. Её бирюзовая самка шла ровно, без резких манёвров, и Сэм был ей за это безмерно благодарен. Ветер на высоте был холодным и острым, как лезвие ножа, и пробирал до костей даже сквозь комбинезон. Сэм старался не смотреть вниз — туда, где в сиреневой дымке проплывали парящие скалы и где, как он знал, находилось воздушное пространство, в котором ему предстояло выписывать виражи. Он смотрел только вперёд — на затылок Тси'ры, на её косу, на мелькающие крылья её икрана. И считал про себя. Раз, два, три. Раз, два, три. Это успокаивало. Наверное. Тройка летела следом: Тсу'тей на своём тёмно-синем, Пей'ла на юрком пятнистом, Ка'ну — как всегда молча, на коренастом. Они держались рядом, как эскорт, и Сэм чувствовал их присутствие даже не оборачиваясь. Это было приятно. Это было то немногое, что сейчас удерживало его от того, чтобы не запаниковать прямо в воздухе. Смотровая площадка открылась внезапно. Только что они летели сквозь облака — и вдруг облака расступились, и впереди, врезанный в скальную стену, возник широкий каменный выступ. Он был огромен — достаточно, чтобы вместить несколько десятков икранов и ещё больше зрителей. Выше него было только небо. Внизу, под обрывом, — воздушное пространство, где пройдёт испытание. Скалы уходили вниз на километры, теряясь в сизой дымке, и где-то там, на дне ущелья, белела нитка горной реки. Народу было — тьма. Сэм, ещё сидя в седле позади Тси'ры, обвёл взглядом площадку и почувствовал, как его желудок сжимается в тугой комок. Казалось, весь клан собрался здесь. Воины в боевых ожерельях, охотницы с луками за спинами, старейшины с ритуальными посохами, молодняк, которого обычно не пускали на верхние ярусы, — сегодня они были здесь. И не только Оматикайя. Присутствовали, как и говорил Тсу'тей, на'ви из других кланов. Сэм понял это не сразу — сначала он просто отметил, что в толпе слишком много незнакомых лиц. А потом присмотрелся: другая окраска. Не те оттенки синего, к которым он привык. У некоторых кожа была темнее, почти индиго, с фиолетовыми прожилками биолюминесценции. У других — светлее, с бирюзовым отливом. Одежда тоже отличалась: у Оматикайя были набедренные повязки из выделанной кожи и нашейные украшения из кости и перьев, а у гостей — плетёные накидки из волокон неизвестных растений, ожерелья из клыков, каких Сэм никогда не видел, и ритуальные шрамы на плечах и груди, складывающиеся в узоры, явно имевшие значение, о котором он мог только догадываться. Оно и понятно, откуда столько народу. Лесные на'ви — а Оматикайя были именно лесным кланом, — обожали полёты на икранах. Это было у них в крови. Охота с воздуха, воздушные игры, ритуальные танцы в небе — всё это составляло сердцевину их культуры, их способ быть ближе к Эйве, которая дышала в каждом дуновении ветра. Полёт был не просто перемещением из точки А в точку Б. Полёт был искусством. Медитацией. Способом говорить с небом. И сегодня, когда на верхнем ярусе Аллилуйских гор должно было состояться испытание, пропустить такое не мог никто. Даже те, кто обычно не интересовался состязаниями, пришли. Даже те, кто был слишком стар, чтобы летать самому. Даже те, кто прибыл из соседних кланов за многие дни пути. Потому что полёты — это было главное. Сэм, глядя на это столпотворение, вдруг с горькой иронией подумал: он не хотел их разочаровывать. Но, кажется, придётся. Либо он устроит для многих шоу на потеху — с пике, с петлями, с виражами, — либо он опозорится так, что этот день войдёт в историю клана как «тот самый случай, когда человек упал с Турук Макто». Третьего варианта, судя по всему, не предусматривалось. Оставалось только выбрать, какой из этих двух исходов будет выглядеть чуть менее унизительно. Хотя, если честно, оба выглядели... Далеко нелицеприятно. Тси'ра мягко посадила икрана на край площадки, и Сэм, стараясь не думать о том, как дрожат его ноги, сполз с седла. Его ботинки коснулись камня — твёрдого, реального, — и он на секунду прикрыл глаза. Земля. Твёрдая земля. Пока что. — Ты как? — тихо спросила Тси'ра, оборачиваясь. — Всё хорошо, — ответил Сэм. Он огляделся. Гул голосов наполнял площадку — низкий, гортанный, перекатывающийся, как волны. Хлопанье крыльев, крики икранов, запах мускуса и горного ветра. Везде — на'ви. Они стояли группами, сидели на выступах, свешивались с верхних скал. И все они — все до единого — смотрели в одну сторону. В отдалении, у самого края обрыва, была черта старта. Там уже собрались все претендентки со своими икранами. Сай'ра на тёмно-сером — теперь она была, кажется, в своей стихии, в воздухе. Вей'ра на сине-зелёном, спокойная и сосредоточенная. Сей'ки на бирюзовом с острым гребнем — она, как всегда, улыбалась, и её икран, казалось, тоже. Тси'ва на коренастом, мощном звере, который нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Ай'па на почти чёрном, молчаливая и холодная, как всегда. Но самое бросающееся в глаза — Цейк. Он стоял у самого обрыва, рядом с Торуком. Торук — огромный, алый, невозможный, — лежал, поджав крылья, и мерно посапывал, как будто всё происходящее его совершенно не касалось. Его четыре глаза были полуприкрыты, его хвост лениво ходил из стороны в сторону. На нём было новое седло. Не то, в котором летал Цейк. Это седло они готовили вместе. Заранее. Ещё на той неделе, до всех испытаний, до скачки, до вайпервольфов, — они сидели в мастерской и спорили над каждым ремнём. Вернее, Сэм спорил, а Цейк смотрел на него с выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда Сэм начинал «изобретать велосипед». Сэм оснастил седло таким количеством креплений, страховочных ремней, запасных пряжек и фиксирующих петель, что оно стало напоминать не то альпинистскую обвязку, не то сбрую для особо буйного талиоанга, не то катапультное кресло с древнего космического корабля. Здесь были: основной страховочный ремень через грудь, два дополнительных — через плечи, ножные петли, поясной фиксатор, карабин (его подобие) для аварийного отсоединения и ещё какой-то особо хитрый узел, который Сэм подсмотрел в учебнике по скалолазанию и который, по его замыслу, должен был удержать его в седле даже в случае полного переворота Торука вверх ногами. Цейк, когда они всё это мастерили, сидел на корточках рядом и наблюдал. Его уши то вставали торчком, то разворачивались в стороны, а хвост медленно, задумчиво ходил из стороны в сторону. На его лице застыло выражение, которое Сэм про себя окрестил «вежливое недоумение перед лицом человеческого безумия». Когда Сэм в третий раз перевязал один и тот же ремень, потому что ему показалось, что узел затянут недостаточно надёжно, Цейк наконец не выдержал. — Ты собираешься лететь или висеть? — спросил он. — И то и другое, — ответил Сэм. — И желательно в обратном порядке. — Ты привязан к седлу сильнее, чем Торук к своей территории. — Вот и отлично. Значит, я не упаду. — Ты не сможешь пошевелиться. — Мне и не нужно. Я там не для того, чтобы танцевать. Цейк фыркнул — коротко, гортанно, — и больше не комментировал. Но когда Сэм закончил и отошёл полюбоваться на своё творение, ему показалось, что Цейк чуть покачал головой. Впрочем, он не был уверен. Может, просто тень упала. На площадке же стояла тишина. Не абсолютная — ветер шумел, икраны переступали, — но та особая, напряжённая тишина, которая бывает перед бурей. И в этой тишине Сэм шёл к Цейку. Он шёл — и чувствовал, как на него оборачиваются. Не косятся — именно смотрят. И взгляды эти были дикими. Не так, как зверь скалится перед прыжком, — это был бы понятный, честный сигнал: «Я нападу, защищайся». Нет. Хуже. Глаза открыты вовсю — широко, неестественно, — а зрачки узкие, как лезвия ножей. Как щёлочки, через которые на него смотрело что-то холодное, оценивающее, угрожающее. Так смотрит хищник не на добычу — на конкурента. На того, кто занял не своё место. На того, кто должен быть наказан за одну только дерзость здесь находиться. Претендентки — с вызовом, да, но к их вызову примешивалось и кое-что ещё: профессиональное любопытство. Воины — с интересом, но интерес этот был недобрым, с привкусом скепсиса. А поклонницы Цейка — что стояли отдельной группой у скалы, — смотрели с откровенной, неприкрытой, осязаемой враждебностью. Их хвосты хлестали воздух. Их уши были прижаты. Их клыки обнажены — не в оскале, а так, как обнажают оружие перед боем. И чем ближе Сэм подходил к Цейку, тем яснее понимал: затея с Торуком была не просто бредовой. Она была именно такой, какой и должна быть, если ты хочешь извращённо умереть от чужих рук. Не от когтей хищника. Не от падения с высоты. А от того, что тебя разорвут на части прямо здесь, на смотровой площадке, и даже наблюдатели (хотя тех и так нет) не успеют вмешаться. Сэм остановился ровно перед Цейком. Тот стоял невозмутимо, как скала, и его лицо не выражало ни тревоги, ни волнения, ни даже удовлетворения. Просто спокойствие. Абсолютное. Бесконечное. На'вийское. Сэм поднял на него глаза и тихо, свистящим шёпотом, чтобы никто не услышал, начал высказывать всё, что думает. С каждой секундой он сжимался всё больше — плечи поднимались к ушам, голова уходила в плечи, — но слова лились потоком, быстрым и сбивчивым, как всегда, когда он нервничал. — Цейк, это ужасная идея, — затараторил он. — Я очень жалею, что не отказал тебе сразу же, ещё там, на скальной площадке, когда ты впервые это предложил. Я должен был сказать «нет», и я не сказал, и теперь я стою здесь, и на меня смотрит весь клан, и я очень, очень благодарен тебе за помощь и Торуку за то, что он согласился, — передай ему, пожалуйста, мою благодарность, он, наверное, единственный, кто сейчас не хочет меня убить, — но, Цейк, учитывая перспективу, что завтра я могу не проснуться, я вынужден признать: эта перспектива пугает меня гораздо больше, чем падение с высоты. Он перевёл дыхание — коротко, рвано, — и продолжил, не давая Цейку вставить ни слова: — Если я упаду — это будет быстро. Неприятно, но быстро. Гравитация, удар, всё. А если меня убьют твои поклонницы — а они смотрят на меня так, будто уже прикидывают, с какой стороны удобнее начинать, — это будет долго. И неприятно. Очень неприятно. Я не хочу, чтобы меня убили твои воздыхательницы, Цейк. Я не хочу, чтобы меня убили вообще. Я хочу жить. Желательно долго. Желательно с целыми конечностями. И я понимаю, что Торук — это честь, я понимаю, что это доверие, я всё понимаю, но, честное слово, может, ещё не поздно? Может, я просто сяду в сторонке, скажу, что мне стало плохо, и мы все сделаем вид, что ничего не было? Он замолчал, тяжело дыша, и поднял глаза на Цейка. Тот смотрел на него — всё с тем же невозмутимым спокойствием, — и в его взгляде не было ни раздражения, ни удивления. Только терпение. Бесконечное, на'вийское терпение. Чёртово на'вийское терпение. Цейк выслушал всё это — спокойно, терпеливо, не перебивая. Его уши даже не дёрнулись. Его хвост продолжал лениво ходить из стороны в сторону. А потом он ответил. Коротко. В своей обычной манере. — Ты закончил? — спросил он. Сэм открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Нет! — выпалил он. — Я даже не начинал! — Тогда начни, когда закончишь, — сказал Цейк. — Торук заждался. Сэм перевёл взгляд на Торука. Огромный алый хищник лежал у обрыва, поджав крылья, и выглядел так, словно всё происходящее его касалось в последнюю очередь. Его четыре глаза были полуприкрыты, дыхание — ровным и глубоким. Ему было абсолютно, космически, непробиваемо по барабану. Где он. Зачем он. Кто на него сядет. Какие виражи будет выписывать. Всё это, казалось, волновало его не больше, чем вчерашний дождь. И от этого — от этого абсолютного, царственного пофигизма, — к панике Сэма вдруг примешалось возмущение. Сэма это немного выбешивало. Нет, не немного. Сильно. Он стоял здесь, на верхнем ярусе Аллилуйских гор, перед лицом всего клана, трясся как осиновый лист, обливался холодным потом, перебирал в голове сценарии собственной гибели — один краше другого, — а эти два... Эти два! Один лежит и медитирует, притворяясь, что храп — это вибрация, а второй смотрит на него с таким выражением, словно он — ребёнок, который упал, разбил коленку и теперь делает из маленькой ссадины сквозное ранение от пули. Ни сочувствия. Ни понимания. Только это бесконечное, невозмутимое, на'вийское спокойствие, от которого хотелось лезть на стену. Сэм наклонился к Цейку и снова зашептал — тихо, быстро, проглатывая окончания: — Цейк, кажется, Торук — единственный, кому здесь хорошо. Ему вообще хорошо везде. Он легенда. Ему не нужно никому ничего доказывать. А я — человек. Маленький и, прошу заметить, смертный. С очень активным воображением. У меня есть несколько предложений, и я прошу тебя выслушать их внимательно, потому что от этого зависит моя жизнь — возможно, в самом буквальном смысле. Вариант первый: я прямо сейчас, при всех, говорю, что мне стало плохо. Очень плохо. Невыносимо. Атмосферное давление на этой высоте, горная болезнь — она же существует? — акклиматизация, кислородное голодание, тахикардия, головокружение, всё, что полагается в таких случаях. Ты, как ответственный наставник, поддерживаешь меня под руку и уводишь отсюда. Мы спускаемся вниз, я чудесным образом выздоравливаю, и все делают вид, что ничего не было. Вариант второй: я объявляю, что Торук сегодня не в духе. Ты подтверждаешь. Ты же его чувствуешь через тсахейлу — ну, скажи, что он не выспался. Что у него мигрень. Что он не в настроении выполнять виражи. Он действительно выглядит... Задумчивым. Отстранённым. Погружённым в себя. Никто не посмеет спорить с Турук Макто. Вариант третий — самый радикальный, но я к нему морально готов: я просто исчезаю. Прямо сейчас. Раз — и нет меня. Ты меня не видел. Меня вообще здесь не было. Всё, что вы видели, — это коллективная галлюцинация, вызванная спорами на болоте. Бывает. На Пандоре всё бывает. Я готов подписать любые бумаги задним числом, подтверждающие, что я — мираж. Цейк выслушал весь этот поток — с тем же выражением, с каким вековое дерево слушает ветер: не перебивая, не меняясь в лице, не проявляя ни тени раздражения. А потом уронил — коротко, весомо, по делу: — Вариант четвёртый: ты садишься в седло и летишь. Сэм замер. Он ненавидел такого Цейка. Несгибаемого. Уверенного. Уверенного в том, что Сэм справится. Такой Цейк был всегда. С самого начала. С того момента, как он подставил спину, чтобы поднять Сэма на дерево. С того момента, как он посадил его на Торука в первый раз. С того момента, как он сказал: «Ты справишься», — и не добавил ни слова больше. И каждый раз — каждый проклятый раз, — он оказывался прав. Но легче от этого не становилось. Сэм видел: что бы он ни сказал сейчас, Цейк его не послушает. Какие бы аргументы он ни приводил — научные, логические, эмоциональные, — какие бы компромиссы ни предлагал, Цейк просто будет стоять и смотреть на него этим своим невозмутимым взглядом. И ждать. Пока Сэм сам не сдастся. А ждать Цейк умел. И умел очень хорошо. Как высший хищник, который провёл всю жизнь в лесу, где терпение — это не добродетель, а оружие. Он мог замереть на корточках и не шевелиться часами, пока талиоанг не подойдёт на расстояние выстрела. Он мог сидеть у корней Эйвы трое суток, пока Сэм лежал без сознания, — и не сдвинуться с места. Он мог стоять вот так, на краю обрыва, глядя на Сэма, и ждать. Не давить. Не торопить. Просто ждать. Потому что он знал: рано или поздно Сэм выдохнется, замолчит, опустит плечи — и сделает то, что должен. Так было всегда. Так будет и сейчас. Сэм опустил голову. Его плечи поникли. Он глубоко вздохнул — так, словно это был его последний вдох, — и впервые за много лет начал молиться. Не Эйве. Господу Богу. Тому самому, в которого он никогда особенно не верил, но сейчас, на верхнем ярусе Аллилуйских гор, перед лицом всего клана и легендарного турука, счёл нужным подстраховаться. — Отче наш, сущий на небесах, — забормотал он, нервно улыбаясь и медленно, шаг за шагом, приближаясь к Торуку. — Да святится имя Твоё, да приидёт Царствие Твоё... Я, конечно, понимаю, что я не самый примерный прихожанин, но Ты же видишь — я тут немного в безвыходной ситуации. Хлеб наш насущный дай нам на сей день... И, если можно, ещё немного храбрости. Или хотя бы чтобы никто не смеялся, когда я упаду. Аминь. Он подошёл к Торуку. Тот приоткрыл верхнюю пару глаз — медленно, лениво, — и посмотрел на Сэма с выражением, которое можно было истолковать как: «Ты закончил? Или ещё немного постоишь?» Сэм впервые в жизни захотел ударить Торука. Не сильно. Не всерьёз. Просто легонько стукнуть кулаком по этому алому, самодовольному носу и сказать: «Хватит на меня так смотреть!» Единственное, что его останавливало, — это участь быть скинутым с обрыва. Или раскусанным пополам. Или сначала раскусанным, а потом скинутым. Или — и этот вариант казался самым вероятным — быть прихлопнутым одной лапой, как надоедливое насекомое, а потом небрежно сброшенным в пропасть, как что-то, что застряло между когтей. Торук мог разобраться с ним десятком способов, и ни один из них не предполагал выживания Сэма. Поэтому Сэм просто вздохнул и подавил в себе этот порыв. Забираться на Торука пришлось с помощью Цейка. Даже лёжа, турук возвышался над Сэмом так, что без посторонней помощи было не обойтись. Цейк подставил сложенные ладони — привычным, отработанным жестом, — и Сэм, ухватившись за край седла, вскарабкался на спину зверя. Знакомое тепло. Знакомый запах мускуса и горячей кожи. Знакомое чувство, когда под тобой перекатываются мышцы размером с твоё бедро... Надо будет повторить молитву перед взлётом. А потом Сэм начал застёгиваться. Он делал это методично. Упорно. С дотошностью, которая всегда бесила его коллег по лаборатории. Основной ремень через грудь — проверить. Два плечевых — проверить. Ножные петли — проверить. Поясной фиксатор — затянуть, проверить, затянуть ещё раз. Карабин для аварийного отсоединения — проверить, не заедает ли. Хитрый узел из учебника по скалолазанию — проверить, перевязать, проверить снова. Он видел, как на него смотрят. Цейк — с тем же выражением вежливого недоумения, что и в мастерской. Торук — с ленивым любопытством, словно прикидывая, сколько ещё времени этот странный человек будет возиться. На'ви на площадке — с недоумением/насмешкой/любопытством. Ему было плевать. Абсолютно. Пусть смотрят. Пусть смеются. Пусть думают, что он сумасшедший. Он не собирался падать. И если для этого нужно было привязать себя к туруку так, чтобы их можно было разделить только с помощью ножа, — что ж, он это сделает. До начала ещё оставалось некоторое время. Совсем немного — может быть, минут десять, — но для Сэма эти минуты растянулись в вечность. Он вцепился в поводья обеими руками так, словно это был не кожаный ремень, а последняя ветка над пропастью. Костяшки побелели, пальцы занемели. Он понимал — умом, рассудком, — что в небе от него ничего не будет зависеть. В этом дуэте вести будет только Торук. Он, Сэм, — пассажир. Балласт. Дополнительный вес. Всё, что от него требовалось, — не упасть. И тем не менее он сжимал поводья так, будто от этого зависела его жизнь. Может быть, потому что это было единственное, что он мог контролировать. Единственное, за что он мог держаться. Цейк тем временем обошёл Торука и проверил крепление седла — то, что крепилось уже к самому туруку. Его руки двигались спокойно, уверенно, без тени спешки. Он провёл ладонью по ремням, подёргал пряжки, осмотрел швы. Потом поднял голову и сказал: — Ты слишком напряжён. Расслабься. — Расслабиться? — переспросил Сэм надрывным шёпотом. — Вот прямо сейчас? Здесь? На высоте энного количества метров, на спине хищника, перед лицом всего клана? Ты это мне сейчас, серьёзно? — Да. — Цейк, я не могу расслабиться. У меня всё тело — один сплошной спазм. Если я сейчас расслаблюсь, я просто стеку с этого седла, как вода. — Ты не стечёшь. Ты привязан. — Вот именно! Я привязан! Я привязан так, что меня можно будет отцепить только с помощью лазера! И ты знаешь, что? Мне так спокойнее! — Это заметно. — Что заметно? — Что тебе спокойнее. Ты перестал тараторить. Сэм открыл рот. Закрыл. Потом снова открыл. — Я не тараторил. Я приводил аргументы. Это разные вещи. — Аргументы в пользу того, чтобы исчезнуть и притвориться миражом? — Это был вариант три. Он был запасным. — А вариант четыре? — Вариант четыре — это твой вариант. И он мне категорически не нравится. Я бы даже сказал — он мне отвратителен. — Но ты в седле. — Исключительно благодаря твоему упрямству. — И твоему страху. — Мой страх тут ни при чём. Мой страх вообще предлагал вариант пять: упасть в обморок и пусть всё решают без меня. — Почему же ты не упал? — Потому что я не умею падать в обморок. Я пробовал. Не получается. Организм отказывается сотрудничать. — Хороший организм. — Спасибо. Я его тренировал. В основном — паникой и недосыпом. Цейк чуть наклонил голову — кошачий жест, который означал, что он оценил шутку, но не настолько, чтобы улыбнуться. — Ты готов? — Нет. Абсолютно. Категорически. Цейк, кажется, видел: Сэм до конца не может войти в то состояние, когда ты напряжён, но без вреда для самого себя, — в ту точку, где страх превращается в собранность. Сейчас он был где-то на полпути — уже не паниковал, но ещё и не был готов. Его плечи были слишком высоко, его пальцы слишком крепко сжимали поводья, его дыхание — слишком поверхностно. — Хорошо, — сказал Цейк. — Тогда скажи мне: что тебя обычно успокаивает? Сэм истерически засмеялся и покачал головой: — Хорошая попытка, Цейк. Правда. Очень заботливая. Но мой спектрометр остался в Древе. Я обычно разбирал его, когда нервничал. Калибровал сенсоры. Проверял спектральные линии. Это... Это была моя медитация. Мой способ вернуть контроль. Когда всё вокруг летит к чертям, а ты можешь хотя бы откалибровать прибор — это уже что-то. Это как якорь. Как точка отсчёта. Если спектрометр работает правильно, значит, мир ещё не окончательно сошёл с ума. Значит, есть что-то, что ты понимаешь. Что-то, что тебе подвластно. — он снова усмехнулся, на этот раз горько, — Но он остался в Древе. Так что я, кажется, остался без якоря. Без точки отсчёта. Без... Без всего. Сэм замолчал. Его пальцы, сжимавшие поводья, побелели ещё сильнее. Цейк смотрел на него — долгим, изучающим взглядом, — и молчал. А потом он сделал шаг вперёд. Ближе. Ещё ближе. Так, что Сэм мог видеть каждую биолюминесцентную точку на его лице. — До начала испытания осталось несколько минут, — произнёс Цейк. Голос его был спокойным, вкрадчивым, почти ленивым. — Если ты не успокоишься, ты получишь ровно то, чего так боишься. Твои руки дрожат. Твоё дыхание сбито. В таком состоянии ты не пролетишь и половины маршрута. Ты упадёшь. Или Торук почувствует твой страх и не сможет выполнить виражи. И тогда все эти зрители увидят именно то, чего ты хотел избежать. Человек на Турук Макто. Падает. Срывается. Разбивается. — он едва наклонил голову, — Ты этого хочешь? Сэм, словно пребывая в прострации, вдруг ощетинился — кажется, впервые за всю свою жизнь. Это было не смелостью, не храбростью — нервами. Голыми, оголёнными нервами, которые лопнули от напряжения. — Нет! — выпалил он, и его голос, обычно тихий и осторожный, прозвучал резко, агрессивно, хотя всё ещё оставался в рамках той вежливости, которую Сэм не мог переступить, даже когда его трясло от страха и возмущения. — Нет, Цейк, я этого не хочу — ни падать, ни срываться, ни разбиваться на глазах у всего клана. Но, честное слово, если ты хочешь меня успокоить, то разговоры о моём потенциальном падении — это не самый эффективный метод. Вообще не эффективный. Я бы даже сказал — контрпродуктивный! Он перевёл дыхание — рвано, судорожно, — и вдруг почувствовал, как внутри что-то ломается. Какой-то внутренний барьер, который он держал все эти недели — с того самого дня, как очнулся под корнями Эйвы. Всё, что копилось, всё, что он прятал за вежливостью, за шутками, за научными монологами, — вдруг поднялось к горлу и потребовало выхода. Он больше не мог это сдерживать. Не здесь. Не сейчас. — Цейк, я тебя очень уважаю, — заговорил он, и его голос дрожал: от страха, от напряжения, от попытки удержать рвущиеся наружу слова. — Ты умный. Ты находчивый. Ты один из самых сообразительных существ, которых я когда-либо встречал — а я, поверь мне, встречал немало умных людей. Ты способен просчитать траекторию полёта, оценить скорость ветра по движению облаков, выследить танатора по едва заметной царапине на коре. Ты читаешь лес, как я читаю спектрограммы. Ты понимаешь природу так, как ни один человек никогда не сможет. Ты — стратег. Тактик. Лидер. Ты — тот, на кого равняются, кого слушают, за кем идут. И я... Я восхищаюсь тобой. Искренне. Без лести. Без преувеличения. Ты — самое впечатляющее существо, которое я когда-либо знал. Он перевёл дыхание — и ринулся дальше, уже не в силах остановиться: — Но иногда — иногда! — ты настолько сухой в своём понимании человеческих эмоций, что хочется взять учебник по психологии и просто... Дать тебе почитать. Вот просто дать. На ночь. С закладками. Ты видишь, что я дрожу, что я бледный, что я на грани панической атаки, и вместо того чтобы... Чтобы просто обнять меня, или коснуться, или сказать что-то тёплое, ты начинаешь рассказывать мне, как именно я разобьюсь, если не перестану бояться. Это не помогает, Цейк. Это вообще никогда не помогает. Это как тушить пожар бензином. Логично — если не думать о последствиях. Но последствия есть. И они... Они вот такие. — он обвёл рукой себя: свои дрожащие плечи, свои побелевшие пальцы, своё лицо, на котором, кажется, уже не осталось ни кровинки, — Ты понимаешь, что такое стресс? Настоящий, физиологический стресс? Это не слабость. Это биохимия. У меня в крови сейчас такой уровень кортизола, что я могу, наверное, испугать танатора. И ты хочешь, чтобы я успокоился, слушая о том, как я упаду? Нет. Не работает. Не работает, Цейк. Существуют другие способы. Научно доказанные. Понимаешь? Наука, Цейк. Человеческая наука. Мы изучали это десятилетиями. Поцелуи, к примеру, — да, поцелуи! — они успокаивают людей. Особенно от любимых. И это не просто красивые слова, это физиология. Когда человек целуется, в его организме происходит целый каскад нейрохимических реакций. Во-первых, активируется выброс окситоцина — это гормон привязанности, его ещё называют «гормоном объятий». Он снижает уровень кортизола — основного гормона стресса. Ты понимаешь? Кортизол — это то, что заставляет мои руки дрожать, а сердце колотиться где-то в горле. Окситоцин его нейтрализует. Во-вторых, при поцелуе выделяются эндорфины — естественные опиоиды мозга, которые действуют как анальгетики и вызывают чувство эйфории, удовольствия, покоя. В-третьих, дофамин — нейромедиатор, отвечающий за мотивацию и вознаграждение, — тоже выбрасывается в кровь, и он помогает переключить внимание с негативных стимулов на позитивные. В-четвёртых, сам акт физического контакта — тепло губ, давление, ритм дыхания, — он активирует парасимпатическую нервную систему, которая отвечает за расслабление и восстановление. Пульс замедляется, мышцы перестают быть деревянными, дыхание выравнивается. Это не магия, Цейк. Это нейробиология. Так что если ты хочешь, чтобы я перестал бояться, — может, стоит использовать методы, которые действительно работают, а не рассказывать мне о том, как я красиво разобьюсь о скалы? Он замолчал, тяжело дыша, и только тут до него дошло, что он только что сказал. Не просто сказал — выпалил. Что он только что — в подробностях, с научными терминами, — объяснил Цейку. Что поцелуй его успокоит. И не просто поцелуй. Поцелуй от... Он осёкся. Его мозг, запоздавший на долю секунды, вдруг догнал то, что уже сорвалось с языка. Сэм замер. Любимых. Он сказал «от любимых». Его сердце — он чувствовал это с пугающей ясностью — колотилось не где-то в груди, а прямо в горле, в висках, в кончиках пальцев. Пульс был таким частым, что отдельные удары сливались в один непрерывный гул. Кровь шумела в ушах, как прибой, и этот шум почти заглушал внешние звуки — ветер, голоса на'ви, хлопанье крыльев. Его щёки горели — не просто краснели, а именно горели, словно он стоял лицом к костру. Ему казалось, что если кто-то сейчас прикоснётся к его коже, то отдёрнет руку — такой от неё шёл жар. Всё тело — плечи, спина, бёдра, — было напряжено до предела, как натянутая тетива, и эта тетива дрожала, готовая лопнуть в любой момент. Дыхание было рваным, поверхностным, неглубоким — он хватал воздух короткими, судорожными глотками и никак не мог надышаться. Пауза, повисшая в воздухе, была громче любого слова. Она кричала. Она вопила. Она заполнила собой всё пространство между ними — эти несколько сантиметров, разделявших его лицо и лицо Цейка. Осознание накрыло его, как ледяная волна. Не та, что бодрит, — та, что парализует. Та, от которой перехватывает дыхание и сердце останавливается на полпути между ударами. Он только что — только что! — практически признался. Не в любви. Но в том, что Цейк — тот самый «человек», поцелуй которого его бы успокоил. Тот самый, от которого он бы хотел этого поцелуя. Тот самый, кто был... Любимым. И Цейк — Цейк, который никогда не упускал деталей, который читал лес как открытую книгу, который видел дрожь его пальцев и слышал сбивчивое дыхание, — Цейк это понял. Сэм видел это по его глазам. По его расширенным, медленно темнеющим зрачкам. По тому, как замер его хвост. По тому, как он молчал — не перебивал, не уточнял, не задавал вопросов. Просто смотрел. И ждал. Сэма сковал страх — но это был совсем другой страх. Не тот, что душил его перед полётом. Этот был глубже. Острее. Интимнее. Это был страх человека, который только что снял с себя последнюю броню — и остался стоять голым перед тем, кто мог его уничтожить одним словом. Он не боялся упасть с Торука. Он боялся, что Цейк сейчас отступит. Или нахмурится. Или скажет что-то, что разрушит всё, что было между ними. Или — что ещё хуже — не скажет ничего. Просто развернётся и уйдёт. И этот страх был в сто раз сильнее страха высоты. Потому что высота могла убить его тело. А Цейк мог убить что-то гораздо более хрупкое. Что-то, что Сэм только что, сам того не желая, выложил перед ним, как образец на предметный столик. Смотри. Изучай. Делай выводы.

***

Сэм с каждой секундой молчания всё крепче сжимал поводья. Тишина между ним и Цейком становилась невыносимой — плотной, как вода на глубине, давящей, как толща атмосферы. Он чувствовал, как его нервы натягиваются до предела, как последняя струна на калибровочном стенде, — ещё чуть-чуть, и лопнет. Кажется, это уловил даже Торук. Огромный алый хищник, до этого лениво подёргивавший хвостом, вдруг замер совершенно. Не фыркал, не косил глазом на суетящихся в отдалении на'ви. Он лежал, как изваяние, — тёплый, живой, но абсолютно неподвижный, словно специально давал Сэму возможность успокоиться. Словно понимал: любое движение — и этот странный, дрожащий человек на его спине окончательно расклеится. Порой, вот как сейчас, Сэм себя ненавидел. Ненавидел за эту привычку — дурацкую, неистребимую, — болтать обо всём, что приходит в голову, во время сильных переживаний. Это было сильнее него. Когда страх или волнение достигали определённого порога, его рот открывался, и слова начинали литься потоком — без фильтра, без цензуры, без малейшей попытки мозга вмешаться и остановить этот словесный водопад. Да, часто он говорил правду — вполне себе аргументированную, логически выстроенную, подкреплённую научными фактами. Но, как известно, правда нужна не всем и не везде. И уж точно не тогда, когда ты стоишь перед трёхметровым на'ви, который только что услышал то, что ты не собирался произносить вслух. Эта привычка преследовала его всю жизнь. Ещё на Земле, в академические годы, она не раз ставила его в неловкое положение. Он помнил, как на защите магистерской диссертации, волнуясь перед комиссией, он вдруг начал рассуждать вслух о том, что его научный руководитель, профессор Харрис, носит парик, — и что это, вероятно, сказывается на его самооценке, а значит, и на качестве руководства. Он не хотел этого говорить. Оно само вырвалось. Комиссия смеялась. Профессор Харрис — нет. Сэм получил степень, но рекомендательное письмо от Харриса — уже никогда. Другой случай: первое свидание с Лорой. Он так нервничал, что в какой-то момент, пытаясь заполнить неловкую паузу, начал рассказывать ей о химическом составе губной помады и о том, как некоторые пигменты могут вызывать аллергические реакции. Лора тогда посмотрела на него, расхохоталась и сказала: «Ты что, пытаешься меня предупредить, что твои губы распухнут, если ты меня поцелуешь?» Он тогда покраснел до корней волос — и, как ни странно, именно эта его неловкость её и очаровала. Но с другими девушками этот номер не проходил. Однажды он на вечеринке, переволновавшись, начал объяснять коллеге-геохимику, что её духи содержат феромоны, идентичные тем, что выделяют самки тараканов. Она не оценила. Он больше никогда не видел её на факультете. И вот теперь — здесь, на Пандоре, на верхнем ярусе Аллилуйских гор, — эта проклятая привычка снова дала о себе знать. Только теперь на кону стояла не научная репутация и не неловкое свидание. На кону стояло... Сэм не выдержал. Тишина, повисшая между ним и Цейком, стала невыносимой. Он должен был что-то сказать. Что угодно. Лишь бы разорвать это молчание, пока оно не задушило его окончательно. — Я оговорился, — выпалил он. — Это... Это просто ошибка. Лингвистическая. Слово «поцелуй» — оно звучит почти так же, как «поддержка». Это старинное слово. Я имел в виду «поддержка», а сказал... Ну, ты слышал, что я сказал. Но это не то, что ты подумал. То есть это вообще не то. Я просто неправильно произнёс. Сказал одно, а думал другое. С кем не бывает. Я не имел в виду... То есть я имел в виду, но не... Сэм осёкся, понимая, что с каждой секундой только глубже закапывает себя в яму. Цейк смотрел на него — всё с тем же спокойным, изучающим выражением, — и в его глазах не было ни гнева, ни насмешки, ни удивления. Только тихое, уверенное знание. Он не верил. Ни единому слову. Но ничего не говорил. И в этот момент — словно сама Эйва сжалилась над Сэмом — на площадке появилась Нейтири. Она возникла бесшумно, как всегда, — просто вышла из-за группы воинов и направилась к ним. Её лицо было, как обычно, непроницаемым, но что-то в её походке — быстрой, решительной, — говорило: она здесь не для того, чтобы болтать. Сэм, увидев её, почувствовал такое облегчение, какого не испытывал, наверное, никогда в жизни. Он был рад ей. Искренне. До дрожи. До слёз. Нейтири — что когда-то требовала его казни, — сейчас была его спасением. — Tseyk, — обратилась она, остановившись в нескольких шагах. Её голос прозвучал ровно, без эмоций. — Sempul sì sa'nok new plltxe ngahu. Set. Цейк перевёл взгляд с Сэма на сестру. На секунду — всего на одну — в его глазах мелькнуло что-то, похожее на досаду. Но он тут же подавил её. Кивнул. И повернулся к Сэму. — Удачи тебе, Сэм, — сказал он. Коротко. По делу. Но в его голосе — в том, как он произнёс это имя, — было тепло. Ласковое, глубокое, интимное. Он не добавил ни слова больше. Просто развернулся и пошёл за Нейтири. Нейтири, однако, не ушла сразу. Она задержалась — всего на секунду, — и посмотрела на Сэма. Долгим, оценивающим взглядом, от которого ему, несмотря на всё облегчение, стало немного не по себе. А потом она произнесла — тихо, едва разжимая губы: — Nga lu skxawng nìteng. Slä nga lu rì'ìr nìteng. Tìran nìfya. Нейтири уже сделала шаг, чтобы уйти, но вдруг остановилась — на секунду, не больше, — и, не оборачиваясь, бросила через плечо: — Ulte ke zivup. Tsmukan lìyevängu ngeyn txo nga zivup. Ulte oe—txo po lìyevängu ngeyn. И ушла. Бесшумно. Как всегда. Только коса качнулась за спиной.

***

Торук шёл медленно. Не потому что не мог быстрее — мог, и ещё как, — а потому что, казалось, понимал: каждый его шаг отдаётся в груди Сэма ударом сердца. Огромный алый хищник двигался величаво, как живое воплощение силы, и его когти оставляли на камне глубокие борозды. На'ви расступались перед ним, как вода перед носом лодки, — кто-то с благоговением, кто-то с плохо скрываемым страхом, кто-то с завистью. Сэм сидел в седле, привязанный к нему так, словно готовился к запуску в космос, и старался не встречаться ни с кем взглядом. Они вышли на линию старта. Здесь уже выстроились остальные претендентки со своими икранами: Сай'ра на тёмно-сером, Вей'ра на сине-зелёном, Тси'ва на коренастом, Ай'па на почти чёрном. И Сей'ки — слева от Торука, на своём бирюзовом икране с острым гребнем. Справа от Сэма был только обрыв — край каменной площадки, за которым не было ничего, кроме воздуха и далёких, подёрнутых дымкой скал второго яруса. Сэм посмотрел вниз. Земли не было видно. Вообще. Только облака, медленно плывущие под ногами, и парящие скалы Аллилуйских гор, уходящие в сизую бесконечность. Его желудок сжался. Дрожь — крупная, неконтролируемая, — пробежала по телу от плеч до коленей. Он вцепился в поводья. — Nga mì Toruk, — раздался голос слева. Сэм повернул голову. Сей'ки смотрела на него — всё с той же мягкой, любопытной улыбкой, которую он помнил ещё со скачек. Её янтарные глаза, яркие даже в утреннем свете, изучали его с тёплым интересом. — Po ke zayup, — продолжила она. — Ulte nga ke zayup. Toruk ke zeyko pumit sneyä. Fì'u frapol omum. Сэм слабо усмехнулся. — Irayo. Fì'u txopu slu. — Slä nì'aw txo nga mì Toruk... — добавила Сей'ки, и в её голосе мелькнула искорка вызова, — ...oel wìntxu nìteng. Rä'ä fpìl futa oe tìyìng. — Oe ke fpìl, — честно ответил Сэм. — Oe ke new tskxekeng sivi. Oeyä tì'eylan lu nì'aw fte kllkxem mì seyki. Txo oe ke zivup, fì'u lu wìntxu. Oel ngaru syayvi. Nìtxan. Ta kllte. Txo oe rivun tsat fa tìrey. Сей'ки чуть наклонила голову — кошачий жест, — и её взгляд скользнул по его седлу. По всем этим ремням, пряжкам, петлям и карабинам. Её улыбка стала шире. — Pelun ngaru lu fìtxan... fra'u? — спросила она. — Nga lu yem fa tì'eylan na futa fo new zeyko ngat ta ram. — Fo new, — мрачно ответил Сэм. — Nìwin. Slä nì'aw, oe nulnew fte tìhawnu sivi. — он перевёл дыхание, стараясь унять дрожь в голосе, — Ngal tslolam, tawtuteyä tokx ke lu fpi tswayon fa ikran. Nìwotx. Ayoe lu ayu a kllte. Ayoeyä kxetse lu mì fäpa alahe, keteng to Na'vi: ngeyä lu mì kllte, sì ngeyä lu mì txi, fì'u tìng ngaru tìhawnu mì seyki. Ayoeyä lu mì kxayl, mì tseng a txopu. Fì'u lu fwa krr a tute tswayon nìngay, oe zayup nìwin to ta peyä tìhawl. Oe ke lu kxetse fte tìhawl. Oeyä syulang ke lu fpi fìtsenge. Oeyä 'aw'aw—ke lu ngeyä 'aw'aw: fo lu ngeyä sì ngeyä sì hì'i. Krr a oe zup ta fìtsenge, oe ke tsun kiveyn ta kllte nìteng—tìtxur a fpi tswayon... — он осёкся, понимая, что его снова понесло, — Nìwotx, oe nulnew fte livu yem. Nìtxan. Fte txo Toruk new sleyku tì'ip a lu kerusey, oe kllkxem mì seyki. Сей'ки слушала его — с интересом, с лёгкой улыбкой. Её явно забавлял этот вид: человек, обмотанный креплениями, как гусеница коконом, дрожащим голосом читающий лекцию по биомеханике на краю обрыва. — Nga lu 'ip, — сказала она наконец. — Oe nitram fwa nga fìtsenge. Nì'aw txo nga ke wìntxu. — Oe nìteng nitram fwa oe fìtsenge, — ответил Сэм и просипел себе под нос, — Наверное. Их разговор прервало движение на площадке. К линии старта вышел Ай'вах — старый судья с длинной седой косой и рогом на плече. Он поднялся на каменный выступ, с которого было видно всех участников, и поднял руку. Гул голосов, наполнявший площадку, начал стихать. Сэм сглотнул.

***

Ай'вах стоял на каменном выступе — сухой, жилистый, с длинной седой косой, переброшенной через плечо, и рогом, блестевшим в утреннем свете. Он был из тех старейшин, что говорили мало, но весомо, — каждое его слово падало в тишину, как камень в воду, и круги от этих слов расходились по всей смотровой площадке. Он поднял руку, и гул голосов стих. Первым делом он объявил порядок вылета. Участники будут выходить один за другим, в установленной очерёдности — никакого жребия, никакой случайности. Первой — Сай'ра, за ней — Вей'ра, потом — Тси'ва, четвёртой — Ай'па, пятой — Сей'ки. И шестым, последним, — человек. Сэм. Он будет ждать своей очереди на стартовой площадке, пока остальные выполняют свои фигуры, и вылетит только после того, как предпоследний участник приземлится и получит сигнал от судьи. Затем Ай'вах перешёл к тому, что, собственно, будет оцениваться. Он говорил медленно, чеканя каждое слово, — так, чтобы даже те, кто стоял на дальних выступах, слышали его. Оцениваться будет не скорость, а чистота выполнения фигур. Можно лететь медленно, но точно. Можно зависать в воздухе, готовясь к манёвру. Никто не будет гнать участников в спину. Судьи — Мо'ат, Эйтукан и сам Ай'вах — будут смотреть на плавность переходов между фигурами: как икран выходит из пике в петлю, как закладывает вираж. Будет оцениваться точность — насколько близко к заданной траектории пройдёт икран, насколько чистыми будут линии, которые он прочертит в небе. И, наконец, связь всадника с икраном: насколько они двигаются как одно целое. Для на'ви это означает связь через тсахейлу — мгновенную, интуитивную. Для человека — через поводья, через доверие, через то, чему его учили. Обязательных фигур было три. Первая — вираж с глубоким креном: крутой поворот на сто восемьдесят градусов с наклоном, демонстрирующий контроль над икраном. Вторая — пике: резкое снижение с последующим выходом в горизонтальный полёт, самое опасное из всего, что предстояло сделать. Третья — петля: полный вертикальный круг, мёртвая петля, которую Сэм до сих пор помнил по тренировкам с Цейком — как мир переворачивался, и небо оказывалось внизу, а земля вверху. После обязательных фигур можно было выполнить одну дополнительную — по желанию, для тех, кто хотел показать индивидуальное мастерство. Все претендентки, кроме человека, собирались это сделать. Сэм — нет. Ему хватило бы и трёх. Ай'вах объяснил сигналы. Один звук рога — начало вылета. Два звука — участник может начинать фигуры. Три звука — вылет завершён, можно приземляться. Если участник сбивается с фигуры или теряет контроль, судья подаст короткий, резкий сигнал — и фигура не будет засчитана. Её можно попробовать снова, но только один раз. Второго шанса не дадут. О безопасности он сказал коротко, почти пренебрежительно. Внизу никого нет. На'ви не падают с икранов — это считается позором, которого не случалось уже много поколений. Для них сама мысль о падении была чуждой, немыслимой. И только когда Ай'вах бросил короткий взгляд на Сэма, всем стало ясно: эта часть правил касается только его. Подведение итогов будет после того, как все участники завершат свои вылеты. Только когда последний — шестой — приземлится и получит сигнал, Ай'вах соберёт судей и огласит результаты. Не раньше. Он опустил руку. Правила были объявлены.

***

Первой в небо ушла Сай'ра. Её тёмно-серый икран, мощный и мускулистый, оттолкнулся от края площадки одним слитным движением — без колебаний, без страха, — и взмыл в воздух так стремительно, что ветер, поднятый его крыльями, долетел до Сэма и взъерошил ему волосы. Сай'ра начала с виража — крутого, с глубоким креном, почти на девяносто градусов. Её икран закладывал поворот так чисто, словно резал небо лезвием, без единой помарки, без малейшего рывка. Сэм видел, как она работает корпусом: каждое её движение было точным, экономным, идеально синхронизированным с движением зверя. Тсахейла делала своё дело — они были одним целым. Пике Сай'ра выполнила с той же безупречностью. Икран сложил крылья и рухнул вниз, как камень, — и только в самый последний момент, когда Сэм уже невольно задержал дыхание, расправил их снова, выходя в горизонтальный полёт. Перегрузки на выходе из пике были такими, что даже с земли было видно, как напряглись мышцы икрана. Сай'ра выдержала их без видимых усилий. Петля — полный вертикальный круг — была выполнена с плавной, ленивой грацией. Её дополнительной фигурой стала «спираль» — вращение вокруг продольной оси с одновременным набором высоты. Икран вращался, как штопор, и солнечный свет играл на его чешуе, рассыпаясь бликами по всей смотровой площадке. Толпа одобрительно загудела. Ай'вах подал три сигнала. Сай'ра приземлилась. Её лицо, как всегда, было спокойным, но в глазах читалось удовлетворение. Второй была Вей'ра. Её стиль отличался от Сай'ры: там, где Сай'ра была резкой и стремительной, Вей'ра была плавной, медитативной. Её сине-зелёный икран двигался, как вода, — медленно, но безошибочно. Вираж она заложила с таким плавным наклоном, что переход в пике был практически незаметен для глаза. Пике — глубже, чем у Сай'ры, с более долгим свободным падением. Вей'ра, казалось, наслаждалась каждым мгновением полёта: она не боролась с гравитацией, а танцевала с ней. Петля вышла идеально круглой, без единой точки срыва. Дополнительной фигурой она выбрала «обратный вираж» — поворот с отрицательным креном, когда икран летит вверх ногами. Это было сложно, опасно, но Вей'ра выполнила фигуру так, словно это было проще простого. Третьей — Тси'ва. Высокая, мускулистая, на коренастом икране, который, казалось, был создан не для красоты, а для мощи. Её полёт был грубее, чем у первых двух: вираж — с небольшим срывом на выходе (Ай'вах подал короткий сигнал, но Тси'ва повторила фигуру и исправила ошибку), пике — глубокое, но с заметной задержкой на выходе, петля — не идеально круглая, а чуть сплющенная сверху. Дополнительная фигура — «горка»: резкий набор высоты с последующим сваливанием на крыло. Она справилась, но без блеска. Было видно, что небо — не её стихия. Четвёртой — Ай'па. Молчаливая, холодная, на почти чёрном икране, который двигался так же бесшумно, как она сама. Её полёт был... Странным. Не плохим — нет. Но другим. Вираж она заложила с таким креном, что, казалось, икран вот-вот перевернётся, — но в последний момент выровняла его, и поворот получился идеально резким. Пике — самое глубокое из всех: Ай'па ушла вниз так далеко, что на несколько секунд скрылась в облаках, и только по затаившему дыхание гулу толпы можно было понять, что она ещё не вышла из фигуры. Когда она появилась снова — как стрела, пронзающая облака снизу вверх, — по площадке прокатился вздох облегчения. Петля — безупречная. Дополнительная фигура — «мёртвая петля с поворотом»: она сделала полный круг, одновременно вращаясь вокруг продольной оси. Сэм даже не знал, что такое вообще возможно. Толпа взревела. Пятой — Сей'ки. Её бирюзовый икран с острым гребнем, казалось, не летел — танцевал. Она начала с виража — плавного, как взмах крыла, — и сразу стало ясно: небо — её дом. Она не выполняла фигуры. Она играла с ними. Пике — с переходом в петлю без паузы, одним непрерывным движением, как будто это была одна фигура, а не две. Петля — идеально круглая, с чётким выходом на той же высоте, что и вход. Дополнительная фигура — «бочка»: вращение вокруг продольной оси на триста шестьдесят градусов, выполненное так быстро и чисто, что глаз не успевал уследить за движением крыльев. Когда она приземлилась, даже Сай'ра — вечно невозмутимая Сай'ра, — чуть кивнула, признавая мастерство. Ай'вах подал три сигнала. Сей'ки приземлилась и, проходя мимо Сэма, бросила на него короткий взгляд — тёплый, ободряющий. «Твоя очередь», — сказали её глаза. Сэм сглотнул. В горле пересохло. Торук под ним шевельнулся, расправил крылья — огромные, алые, — и Сэм почувствовал, как его собственное сердце забилось где-то в горле. Ай'вах ещё не подавал сигнала — он был занят, вместе с Мо'ат и Эйтуканом обсуждая что-то, связанное с подсчётом баллов Сей'ки. Сэм воспользовался этой заминкой. Он наклонился вперёд, насколько позволяли ремни, и прошептал, едва касаясь губами горячей чешуи у основания гребня Торука: — Послушай, Торук. Я знаю, что ты меня понимаешь. Не слова — но интонацию, наверное, да? Так вот... Если меня вдруг стошнит во время полёта — а такая вероятность, честно говоря, не нулевая, — я заранее прошу прощения. Пожалуйста, не сбрасывай меня за это. Это не от неуважения. Это от страха. У меня так организм реагирует. Глупо, но что поделать. Торук издал звук — низкий, вибрирующий, идущий откуда-то из глубины его огромной грудной клетки. Он повернул голову — насколько позволяло седло, — и посмотрел на Сэма одним глазом. В этом глазу читалось выражение, которое Сэм мог интерпретировать только как крайний скепсис, смешанный с неприятным удивлением. «Ты серьёзно? — говорил этот взгляд. — Ты сейчас сказал мне, легендарному Турук Макто, что тебя может стошнить? На меня? В полёте?» — Я знаю, знаю, — поспешно зашептал Сэм. — Это звучит ужасно. Но я просто хочу быть честным. Я не буду тебе мешать. Вообще. Ты — главный. Ты ведёшь, я следую. Я не буду дёргать поводья, я не буду пытаться управлять тобой, я просто буду сидеть и держаться. Ты делай свои фигуры так, как ты умеешь, — плавно, чисто, красиво. Я не хочу, чтобы ты сдерживался из-за меня. Если тебе нужно заложить вираж покруче — закладывай. Если нужно уйти в пике поглубже — уходи. Я выдержу. Наверное. Нет, точно выдержу. Я привязан, как... Как... В общем, очень крепко. Так что не беспокойся обо мне. Просто лети. Только, пожалуйста... — он перевёл дыхание, — Не гони. Делай всё в своём темпе. Плавно. Без резких рывков. И я обещаю, что не испорчу твой полёт. И моим полётом он тоже будет. Нашим. Договорились? Торук моргнул — медленно, сначала верхней парой глаз, потом нижней. Затем издал ещё один звук — на этот раз более короткий, похожий на фырканье. Сэм не был уверен, но ему показалось, что в этом фырканье сквозило что-то вроде снисходительного согласия. «Ладно, маленький странный человек. Посмотрим, на что ты годен». Торук отвернулся и снова уставился в небо — туда, где ему предстояло через несколько секунд оказаться. Ай'вах наконец поднял рог, и первый сигнал — низкий, протяжный, — разнёсся над площадкой. Торук оттолкнулся от края. Не прыгнул — именно оттолкнулся: мощно, но плавно, как если бы сама земля подалась назад, уступая место небу. Ветер ударил в лицо, высекая слёзы из глаз. Пустота под ногами разверзлась, как бездна. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание перехватило. Но Сэм заставил себя дышать. Медленно. Глубоко. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Второй сигнал. Можно начинать фигуры. Первой был вираж. Ай'вах ещё не опустил рог, а Торук уже начал разворот — плавно, без рывка, словно сама идея поворота родилась у него в голове раньше, чем прозвучал сигнал. Его крылья — огромные, алые, каждое размером с хороший парус, — накренились, и мир вокруг Сэма начал заваливаться набок. Это было не резко — Торук явно сдерживался, помня о своём хрупком седоке, — но даже в этом сдержанном, бережном исполнении вираж оказался круче, чем всё, что Сэм испытывал на тренировках. Горизонт — линия, разделяющая небо и скалы, — сначала накренился, потом встал под углом в сорок пять градусов, потом — в шестьдесят. Сэм почувствовал, как его тело наливается свинцовой тяжестью — перегрузка вдавила его в седло, и ремни, которые он так старательно затягивал, теперь впивались в плечи и бёдра, выполняя свою работу. Кровь отлила от головы — или, наоборот, прилила к ней? — он не мог понять. В ушах зашумело. Сэм прижался к шее Торука — не потому что вспомнил наставления Цейка, а потому что тело сделало это само, инстинктивно, как делает всё, что нужно для выживания. Его щека коснулась горячей чешуи. Он чувствовал, как под этой чешуёй перекатываются мышцы — огромные, стальные, работающие с точностью хорошо отлаженного механизма. Торук держал угол. Торук знал, что делает. А потом Торук выровнялся. Так же плавно, как начал, — без единого рывка, без единой помарки. Горизонт вернулся на место. Небо снова стало небом, земля — землёй. Перегрузка отпустила, и Сэм почувствовал, как кровь возвращается к голове — горячей волной, от которой закружилось в висках. Он сделал короткий, судорожный вдох — и только тогда понял, что всё это время не дышал. Одна фигура позади. Две впереди. Второй была пике. Торук сложил крылья — и они рухнули вниз. Ветер засвистел в ушах с такой силой, что Сэм перестал слышать что-либо вообще — только этот пронзительный, режущий, невыносимый свист. Пустота рванулась навстречу. Скалы, облака, далёкие водопады — всё слилось в одно размытое пятно. И в этот момент, даже не успев подумать, что он делает, Сэм закричал. Вернее, не закричал — забормотал, поспешно и громко, потому что всё равно его никто не мог услышать — ни Торук, ни судьи, ни зрители на площадке. Только ветер. — Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё; да приидет Царствие Твоё; да будет воля Твоя и на земле, как на небе! Хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого! Ибо Твоё есть Царство и сила и слава во веки веков! Аминь! Сэм выпалил это на одном дыхании — быстро, сбивчиво, проглатывая окончания, — и, ещё не успев перевести дух, продолжил, потому что останавливаться было страшнее, чем говорить: — Господи, я, конечно, понимаю, что Ты, наверное, занят — у Тебя там миллионы миров, галактик, вся Вселенная, — и у Тебя, наверное, нет времени на каждого дурака, который по собственной глупости залез на спину летучему хищнику, но если Ты сейчас меня слышишь — пожалуйста, не дай мне умереть вот так! Это было бы очень глупо! Я даже не успел закончить статью о спектральном анализе унобтаниевых аномалий, она лежит в черновиках, и если я умру, никто её не допишет! А там очень хорошие данные! Уникальные! Я три года их собирал! Внезапно Торук выровнялся. Выход из пике был плавным, мощным — таким, что Сэма вдавило в седло с силой, от которой потемнело в глазах. Ремни заскрипели, но выдержали. Они снова летели горизонтально. Ветер ослаб. Свист стих. Сэм открыл глаза — он даже не заметил, что зажмурился, — и уставился перед собой расширенными от ужаса глазами. Его голос сел. Он попытался что-то сказать — и не смог: из горла вырвался только сдавленный хрип. Но он всё равно заговорил — тихо, почти шёпотом, обращаясь к алым чешуйкам у основания гребня: — Ты... Ты... — прохрипел он. — Ты специально, да? Ты решил меня добить? Устроить самое глубокое пике за всю историю? Зачем? Я тебя чем-то обидел? Тем, что сказал про тошноту? Так это была честность! Я предупредил! А ты... Ты... Торук издал звук — низкий, вибрирующий, идущий откуда-то из глубины его огромной грудной клетки. Он не обернулся — он всё ещё летел, готовясь к петле, — но Сэм мог бы поклясться, что в этом звуке сквозило совершенно неприкрытое, самодовольное удовольствие. «Ты впечатлён? — говорил этот звук. — Я старался». — Впечатлён, — прохрипел Сэм. — До полусмерти. Буквально. Если я выживу, я тебя... Я тебя расцелую. Или ударю. Я ещё не решил. Третья фигура — петля. Торук ушёл вверх, и мир перевернулся. Это началось не резко — Торук набрал высоту, плавно, мощно, и в верхней точке, на мгновение зависнув в воздухе, опрокинулся на спину. Небо оказалось внизу — бескрайнее, сиреневое, с проблесками золотого, — а земля, вернее, скалы и облака, ушла куда-то вверх. Сэм висел в ремнях, чувствуя, как желудок подпрыгивает к горлу, но одновременно — одновременно! — он смотрел. И то, что он видел, было настолько красиво, что страх на несколько секунд просто... Исчез. Аллилуйские горы с высоты, да ещё в перевёрнутом положении, были невероятны. Парящие скалы — огромные, величественные, — проплывали под ними (или над ними? Сэм уже не понимал, где верх, где низ), и их вершины, покрытые биолюминесцентным мхом, сияли в лучах Альфа-Центавра А, как драгоценные камни. Водопады, срывавшиеся с краёв этих скал, превращались в облака водяной пыли ещё в воздухе, и солнце дробилось в этой пыли, создавая радуги — двойные, тройные, перекрещивающиеся, как светящиеся арки исполинского собора. Где-то вдалеке, на втором ярусе, парили дикие икраны — стая, может быть, дюжина, — и их крылья блестели в солнечном свете, как осколки зеркала. А ещё дальше, на горизонте, виднелся лес — бескрайний, сиренево-зелёный, уходящий за край видимого мира. И над всем этим — огромный, полосатый диск Полифема, газового гиганта, висящий в небе, как задремавший великан. Это было красиво. Так красиво, что у Сэма перехватило дыхание — не от страха, а от чистого, незамутнённого, детского восторга. А потом петля завершилась, и к горлу подступил завтрак. Сэм почувствовал это сразу — как только Торук выровнялся и перешёл в горизонтальный полёт. Желудок сжался. Во рту появился знакомый кисловатый привкус. Он сглотнул. Ещё раз. Ещё. Не помогло. — Только не сейчас, — прошептал он. — Пожалуйста. Я тебя умоляю. Держись. Держись, Сэм. Ты привязан. Ты не можешь свеситься через край. Если ты это сделаешь — это будет самое позорное завершение полёта в истории. Держись. Ай'вах подал три сигнала. Вылет завершён. Можно приземляться. Торук зашёл на посадку — плавно, мягко, — и его когти коснулись камня с той же величавой грацией, с какой он делал всё остальное. Толпа на площадке взорвалась криками — одобрительными, удивлёнными, — но Сэм их почти не слышал. Его пальцы, дрожащие и непослушные, уже рвали пряжки и ремни. Один. Второй. Третий. Карабин. Ножные петли. Поясной фиксатор. Он спрыгнул с Торука — ноги подогнулись, но он устоял, — и, не глядя ни на кого, быстрым шагом направился к небольшому деревцу, росшему у края площадки. Там, вцепившись одной рукой в ствол, а другой придерживая себя за живот, он наконец дал волю тому, что просилось наружу. Его стошнило. Где-то позади, кажется, фыркнул Торук. Сэм не обернулся. Но мысленно пообещал себе, что когда-нибудь — когда перестанет видеть мир в зелёных тонах, — он всё-таки выскажет этому алому самодовольному ящеру всё, что о нём думает. Когда желудок наконец опустел и спазмы прекратились, Сэм ещё несколько секунд стоял, согнувшись, уперев руки в колени, и тяжело дышал. Позже он вытер рот листиком какого-то дерева, что лежал неподалёку, сделал нетвёрдый шаг вперёд и прижался лбом к шершавому стволу дерева. Кора была тёплой, чуть влажной, пахла мхом и чем-то смолистым. Сэм закрыл глаза и просто стоял так несколько секунд, чувствуя, как пульс постепенно замедляется. — Чёртовы полёты, — прохрипел он. — Чёртовы икраны. Чёртов Турук Макто. Чёртово пике. Чёртова петля. И чёртов завтрак, который я даже не доел. В следующий раз, когда кто-нибудь скажет мне «полетели», я... Я... — он замолчал, подбирая слова. — Я, наверное, всё равно полечу. Потому что я идиот. Полный. Окончательный. Безнадёжный.