Мой на'ви

После финиша Сэм не стал задерживаться у очага. Четвёрка, конечно, хотела знать всё — каждую деталь, каждый поворот, каждый страх, — но Сэм лишь улыбнулся, потрепал Пей'лу по плечу и пообещал рассказать позже. Он знал, что подробности и так скоро станут известны. Каждый наблюдатель после завершения пути обязан был передать судье — старому Ай'ваху — полный рассказ о прохождении своего подопечного. Где тот споткнулся. Где проявил осторожность. Где рисковал. Где, как в случае Сэма, останавливался на привал, болтал с па'ли и чуть не уснул в седле. К вечеру весь клан будет знать всё. Как минимум по слухам. Так что Сэм мог не торопиться с объяснениями. Он отвёл Фма'то к пастбищу — па'ли нуждался в отдыхе больше, чем он сам, — и долго гладил его по тёплой, всё ещё влажной после ручья шее. Фма'то фыркал, тыкался носом в плечо и, кажется, был совершенно доволен жизнью. Сэм оставил его там, где трава была самой сочной, а мох — самым мягким, и пообещал навестить завтра. А потом он пошёл к себе. Его тело, которое весь день держалось на адреналине и чистом упрямстве, теперь напоминало о себе каждой мышцей, каждым суставом, каждым синяком. Ему нужен был душ. Горячий. Долгий. Смывающий всё: болотную грязь, остатки спор, соль пота, страх. У родника он провёл, наверное, полчаса. Вода сегодня была особенно тёплой — подземные потоки, видимо, прогрелись за день, — и Сэм, привалившись спиной к каменному бортику, почти задремал. Но голод — настойчивый, требовательный — не дал ему уснуть. Он вытерся, натянул чистую сорочку (комбинезон и свитер всё ещё сушились в жилище) и честно хотел прилечь хотя бы на пару часов. До второго испытания — знания растений — оставалось время, и ему следовало бы поспать. Но спать голодным он не мог. Совсем. Это была одна из тех человеческих слабостей, которые он не собирался в себе искоренять. Поэтому, вздохнув, он натянул комбинезон (свитер решил оставить — внизу, у очага, будет тепло), сунул ноги в ботинки и вышел в коридор. Спускаться к общему очагу после такого дня было странно. Он чувствовал себя иначе. Не так, как утром, когда он шёл туда с дрожащими коленями и бешено колотящимся сердцем. Теперь он шёл медленно, устало, но с каким-то новым, непривычным ощущением. Его больше не пугали взгляды. Он прошёл трассу. Он вернулся. Он имел право здесь быть — не как чужак, не как обуза, а как участник. Как тот, кто справился. Он толкнул полог и вошёл в главный зал. У очага уже горел огонь, и вокруг, как всегда по вечерам, собирался клан. Пахло едой, дымом и влажным мхом. И Сэм, вдохнув этот запах, вдруг понял, что безумно, просто невероятно голоден.

***

Сэм набрал себе еды — и в этот раз побольше. Мясо, жареное на углях, исходило паром и пахло так, что у него рот наполнился слюной ещё до того, как он сел. Он добавил к мясу несколько лепёшек, горсть мелких синих фруктов, которые особенно любил, и даже немного ореховой пасты, которую на'ви делали из растёртых семян и которая по вкусу отдалённо напоминала арахисовую. Его желудок, пустой уже много часов, требовал еды. Сэм был с ним полностью согласен. Он осмотрелся. У очага было людно, но четвёрку он нашёл почти сразу. Они сидели на своём обычном месте — на нижней ветви, чуть в стороне от основного круга, — и о чём-то оживлённо переговаривались. Тсу'тей размахивал руками, явно изображая кого-то. Тси'ра закатывала глаза. Пей'ла смеялась, прикрывая рот ладонью. Ка'ну молчал и чистил ножом какой-то фрукт. Обычная картина. Родная. Сэм подошёл к ним, и его встретили радостным гулом. Тсу'тей подвинулся, освобождая место, и Сэм опустился на мох, привалившись спиной к стволу. — Соскучился, — сказал он просто. — Мы тоже. — ответила Тси'ра, — Мы думали, ты будешь спать после дороги. Честно говоря, мы не ожидали тебя увидеть до начала следующего испытания. Ты провёл в седле двенадцать часов. После такого любой человек рухнул бы без сил. — Я и рухнул. — признался Сэм, — Просто перед этим решил поесть. Спать на голодный желудок я не могу. Совсем, к сожалению. Тсу'тей фыркнул. — Ты двенадцать часов скакал через лес, болото и горы, сражался с трясиной и вайпервольфами, а потом говоришь, что не можешь уснуть без ужина? — Приоритеты, — Сэм неопределённо пожал плечами. — У людей странные приоритеты, — заметила Тси'ра, но в её голосе звучала улыбка. — У людей, — Сэм по-доброму усмехнулся, — есть поговорка: «война войной, а обед по расписанию». Я не то чтобы сражался на войне, но чувствую, что эта поговорка сегодня ко мне применима. — Ты сражался. — неожиданно серьёзно сказал Ка'ну, — С болотом. С грибами. С вайпервольфами. Это три войны. Ты заслужил ужин. Сэм посмотрел на него — вечно молчаливого, вечно невозмутимого Ка'ну, — и вдруг... Не нашёлся, что ответить, и просто кивнул. — Ладно, — подвёл итог Тсу'тей, — человек заслужил ужин. Пей'ла, которая сидела ближе всех, немедленно придвинулась к нему и заглянула в глаза: — Ты как? Ты устал? У тебя всё болит? Ты... — Пей'ла, — перебил Тсу'тей, — дай ему поесть. Он только сел. — Я просто спрашиваю! — Ты спрашиваешь так, как будто он сейчас рассыплется на куски! — парировал Тсу'тей, скрещивая руки на груди, — Дай ему хотя бы прожевать! — Я и даю! Я просто волнуюсь! Это нормально — волноваться за друга! — Нормально — это когда ты волнуешься молча. А ты волнуешься, как стадо талиоангов на водопое: шумно, громко и все вокруг должны знать, что ты волнуешься! — Талиоанги не волнуются на водопое. — возмутилась Пей'ла, — Они просто пьют. — Вот именно. А ты не даёшь Сэму пить. То есть есть. — Я не мешаю ему есть. Я просто сижу рядом и задаю вопросы. — Ты сидишь рядом и задаёшь вопросы с таким лицом, как будто он сейчас упадёт замертво. Сэм, который всё это время жевал лепёшку с абсолютно невозмутимым видом, переводил взгляд с одного спорщика на другого и чувствовал себя совершенно счастливым. Они спорили не о нём. Вернее, начали с него, но теперь это была их обычная, привычная перепалка, которая возникала по десять раз на дню и не значила ничего, кроме того, что они семья. Что они могут спорить, фыркать, махать хвостами — и через пять минут сидеть рядом и делить фрукт. Сэм полностью отдался еде. Мясо таяло на языке, фрукты лопались сладким соком, лепёшка хрустела, и всё это — в сопровождении привычного, уютного шума голосов его друзей. Позже, когда спор утих и Тсу'тей с Пей'лой, кажется, заключили временное перемирие, а Тси'ра принялась заплетать растрепавшуюся косу, Сэм отложил опустевшую миску и, откинувшись спиной на ствол, спросил: — Как прошли скачки для остальных? Я видел только спины на старте и больше никого до самого финиша. Как они доехали? Тсу'тей, который явно ждал этого вопроса, отложил лепёшку и принялся рассказывать с видимым удовольствием: — Ну, смотри. — начал Тсу'тей, устраиваясь поудобнее, — Первая — Сай'ра, та, что с длинной косой и ожерельем из перьев. Она финишировала первой. Через два часа после старта. Два часа, Сэм. Это очень быстро, даже для на'ви. Она прошла трассу так, словно... Словно... Ну, вау, в общем. Хотя маршрут был случайным. Ни одной заминки. Ни одного колебания. Она просто летела. Все впечатлены. Даже Эйтукан, говорят, кивнул. А ты знаешь, что Эйтукан редко кивает. Цейк, кстати, тоже смотрел на неё с уважением. Сэм чуть заметно поник. «Все впечатлены». «Даже Эйтукан». «Цейк... С уважением». Конечно. Сай'ра была великолепна. Сильная, быстрая, грациозная. Такая, какой должна быть пара сына вождя. Не то что он — грязный, уставший, еле доползший до финиша через двенадцать часов. Он понимал, что это глупо — ревновать к результату скачки. Сай'ра заслужила эту победу честно. Она прошла трассу так, как не смог бы ни один человек — и большинство на'ви, если уж на то пошло. И Цейк, конечно же, смотрел на неё с уважением. Он должен был оценивать всех претендентов — оценивать объективно, по заслугам. И Сай'ра заслуживала его внимания. Это было нормально. Это было правильно. Сэм сам смотрел на неё с уважением, ещё когда все стартовали — на то, как она летела, как управляла па'ли, как держалась в седле, — и признавал, что ему до такого мастерства ещё расти и расти. Ревность — глупая, иррациональная, совершенно беспочвенная — сжала его горло не хуже спор. Он знал, что это неправильно. Знал, что Сай'ра не сделала ничего плохого. Знал, что Цейк не сделал ничего плохого. Но ничего не мог с собой поделать. Ему хотелось, чтобы Цейк видел только его. Чтобы гордился только им. Чтобы улыбался только ему. Это было эгоистично. Это было глупо. Это было по-человечески. И Сэм, опустив глаза в миску, просто начал заново есть, чтобы никто не заметил его состояния. Видимо, получилось. — Вторая — Вей'ра. — продолжал Тсу'тей, — Та, что со шрамом на предплечье. Она финишировала через три с половиной часа. Медленнее Сай'ры, но всё равно хорошо. Она ехала осторожно — очень осторожно. Не гналась, не рисковала. Просто шла своим темпом. Ни одной царапины. Ни одной ошибки. Её па'ли даже не вспотел. Многие говорят, что она могла бы быстрее, но специально сдерживалась — берегла силы для следующих испытаний. — А Сей'ки? — спросил Сэм. — О, Сей'ки! — Тсу'тей ухмыльнулся, — Да, она финишировала второй. Через два с половиной часа. Ты бы её видел, Сэм. Она летела, как ветер. Все удивились — она же говорила, что не любит скачки. Но она обогнала почти всех! И знаешь, что самое интересное? Она улыбалась. На всём маршруте. Наблюдатель сказал, что она даже на подъёме к Пещере Эха улыбалась. Как будто это была не скачка, а прогулка. Она... — Тсу'тей запнулся, подбирая слово, — ...она особенная. Я бы за неё поболел. — и тут же поспешно добавил, — Если бы не болел за тебя. Сэм улыбнулся — на этот раз искренне. Сей'ки. Она финишировала второй. И, кажется, просто была счастлива — не от победы, а от самого полёта. От движения. От ветра в лицо. Сэм был рад за неё. Без тени зависти, без горечи. Сей'ки была очень хорошей — не просто способной наездницей, а хорошим человеком. Ну, на'ви. И он также хотел, чтобы она победила в своём испытании. Чтобы показала всем, на что способна. Потому что она этого заслуживала. — Четвёртая и пятая. — продолжила Тси'ра, — Тси'ва и Ай'па. Высокая мускулистая и молчаливая с холодными глазами. Они дошли без ран, как и их па'ли. Но у них было приключение. На обратном пути, уже после Костницы, на них напал танатор. Сэм поперхнулся. — Танатор? — Молодой. — уточнила Тси'ра, — Не очень крупный. Но всё равно танатор. Они отбивались вдвоём — представь себе: две соперницы, которые ещё утром смотрели друг на друга волками, вдруг встали плечом к плечу. Отогнали его копьями и криками. Наблюдатели уже готовились спускаться, но они справились сами. — Они не пострадали? — Ни царапины. Но, говорят, были очень злы. На танатора. Друг на друга уже не злились. Танатор, кажется, их объединил. — Тси'ра усмехнулась, — Теперь они сидят у очага вместе и обсуждают, как лучше убивать хищников. Сэм тихо выдохнул. Танатор. Две претендентки отбивались от танатора. А он, Сэм, боялся, что его достижения — болото, споры и вайпервольфы — выглядели жалко. Теперь он понимал: этот маршрут был испытанием для всех. Не только для него. И то, что он прошёл его до конца, — действительно что-то значило. Сэм улыбнулся своим мыслям. Он прошёл. Он действительно прошёл. Пусть не первым, пусть некрасиво, пусть с привалами и криками на вайпервольфов, — но он пересёк финишную линию. И теперь, сидя здесь, у очага, с полным животом и тёплым чувством внутри, он мог признаться самому себе: он гордился собой. Не так, как гордился бы победой, — а так, как гордятся выживанием. Тихая, спокойная гордость. Он справился. А потом он позволил себе небольшую шалость: он начал любоваться Цейком. Просто... Смотреть. Никто не мог ему этого запретить — не здесь, не сейчас, когда все были заняты своими разговорами, а он сидел чуть поодаль, в тени, привалившись спиной к стволу. Цейк сидел в кругу — не с воинами, как обычно, а с сестрой и несколькими ремесленниками. Нейтири была рядом с ним, всё с тем же луком за спиной, но теперь она не выглядела напряжённой. Она слушала кого-то из мастеров — кажется, старого резчика по кости, — и её хвост лениво ходил из стороны в сторону. Цейк сидел напротив неё, скрестив ноги, и его лицо, подсвеченное огнём, было расслабленным, почти домашним. Он не говорил — просто слушал, — и его уши (которые Сэм считал до безумия милыми) чуть подрагивали, улавливая разговор. Сэм смотрел на него — на его профиль, на его плечи, на его руки, лежащие на коленях, — и чувствовал, как внутри разливается что-то очень похожее на счастье. Цейк был здесь. Он был рядом. И то, что случилось между ними вчера — слова, прикосновения, хвост на талии, — никуда не делось. Оно всё ещё жило в воздухе между ними, невысказанное, неопределённое, но настоящее. Сэм не знал, осознает ли Цейк когда-нибудь свои чувства. Но сейчас — сейчас ему было достаточно просто смотреть. Просто знать, что этот удивительный, сильный, невозможный на'ви существует. И что он, Сэм, имеет право быть рядом.

***

Ужин закончился быстрее, чем Сэм ожидал. Ещё час назад главный зал Древа Домов гудел голосами, звенел посудой и был наполнен запахами жареного мяса, дыма и свежих лепёшек. Теперь же всё изменилось. По знаку Мо'ат молодые на'ви — в основном те, кто не участвовал в испытаниях, — быстро и бесшумно убрали остатки еды, сдвинули корзины и циновки к стенам и освободили центр зала. Очаг продолжал гореть, но теперь его свет падал не на ужинающих, а на плоский камень, водружённый в самом центре, на котором Мо'ат обычно готовила свои отвары, а сегодня разложит образцы растений. Зал опустел, но не полностью. Те, кто остался, расселись вдоль стен, на корнях и нижних ветвях — зрители. Сэм, оглядевшись, с удивлением отметил, что народу было немало. Пожалуй, как минимум половина Древа. Несмотря на поздний час, несмотря на то, что завтра всем предстояло вставать с рассветом, они пришли. Кто-то — из уважения к Мо'ат. Кто-то — чтобы посмотреть на претенденток. Кто-то — чтобы посмотреть на него. Сэм заметил четвёрку: Тсу'тей, Тси'ра, Пей'ла и Ка'ну сидели на своём обычном месте и махали ему руками, как будто он мог их не заметить. Он слабо улыбнулся и махнул в ответ. Цейк и Нейтири сидели чуть поодаль, вместе с Эйтуканом и несколькими старейшинами. Сэм встретился взглядом с Цейком — всего на секунду, — и этого хватило, чтобы его сердце пропустило удар. Цейк не улыбнулся. Но и не отвёл взгляд. Просто смотрел — спокойно, изучающе. Мо'ат вышла в центр зала. Её фигура, высокая и прямая, была залита светом очага, и её биолюминесцентные точки пульсировали медленно, торжественно. В руках она держала несколько пучков трав — видимо, тех самых, которые участникам предстояло опознать. Она остановилась у плоского камня, положила травы перед собой и обвела взглядом собравшихся. — Tìtusaron fa ayfnet sngä'i, — произнесла она. Гул голосов стих. — Aykeyey ayngal omum, slä oel zamerok. — она сделала паузу и посмотрела прямо на Сэма — коротко, но достаточно, чтобы он это заметил, — Frapo zaya'u ne oe ulte tìyìng pxefnetit ayfnetä. Aynga zene tse'a frapumit. Plltxe, fì'u lu yom, lu txum, lu tìsraw seyki. Ulte plltxe fya'ot a sar. Nì'ul tì'eylan—nì'ul txan. Maw frapo plltxe, oe tsun pawm tìpawmit alahe. Aynga plltxe nì'awve. Pum a wìntxu lu pum a plltxe nì'ul tì'eylan. Ke nìwin. Ke tì'awpo. Tì'eylan. К Мо'ат начали подходить претендентки — по очереди, одна за другой. Первой вышла Сай'ра. Она двигалась с той же уверенностью, с какой прошла скачку: спокойно, без тени сомнения. Мо'ат протянула ей три образца, и Сай'ра, едва взглянув на них, дала чёткие, уверенные ответы. Первое растение она опознала как съедобное, но требующее термообработки; второе — как лекарственное, используемое для остановки крови; третье — как ядовитое, но безопасное при правильной сушке. Она не углублялась в детали, не добавляла ничего лишнего — просто отвечала по существу. Мо'ат кивнула, и Сай'ра отошла в сторону. Её ответы были точными, но не глубокими. Она знала травы — как знает любой охотник, которому приходится выживать в лесу, — но не более. Второй была Вей'ра. И здесь всё... Изменилось. Сэм смотрел, как она берёт в руки первый образец — крошечный, невзрачный листок, — и начинает говорить, и понял: вот кто здесь настоящий мастер. Вей'ра не просто называла растения. Она... Рассказывала о них. Первый образец — ядовитый, но его корень, если вымочить в воде три дня, становится съедобным. Второй — лекарственный, применяется при лихорадке, но только в сочетании с другим растением, иначе вызывает сонливость. Третий — съедобный, его ягоды можно есть сырыми, а листья использовать для заживления ран. Она говорила спокойно, размеренно, и в её голосе не было ни хвастовства, ни гордости — только знание. Глубокое, въевшееся в неё с детства. Мо'ат слушала её внимательно и, кажется, была довольна. Сэм опустил взгляд в пол и начал теребить рукава комбинезона — старый, почти рефлекторный жест, который всегда появлялся у него в моменты волнения. Его пальцы скользили по грубой ткани, зацеплялись за швы, сжимали и разжимали манжеты. Он едва поджимал губы — не до белой полоски, а чуть-чуть, почти незаметно. Как ни крути, мнение Мо'ат было ему важно. Очень. Не просто как мнение цахик, духовной лидерши клана, женщины, которая решала судьбы и говорила с Эйвой. А как мнение матери Цейка. Той самой, что сидела у очага и молча понимала каждое его слово ещё тогда, в первые дни, когда он даже не знал, что она понимает английский. Той самой, что сказала: «Отнесите его к Эйве». Той самой, что защищала его перед Нейтири, перед Эйтуканом, перед всем кланом. Той самой, что... Подарила ему шанс. Сэм хотел, чтобы она гордилась им. Не как... Не как... Впрочем, об этом он даже не смел думать, — а как человек, который поверил в него с самого начала. Он хотел доказать ей, что её вера не была напрасной. Что он не просто выжил — он научился. Он вырос. Он стал лучше. И сейчас, глядя, как Мо'ат одобрительно кивает Вей'ре, он чувствовал, как внутри что-то сжимается — тоска по тому, чтобы этот кивок когда-нибудь был обращён и к нему. Не сейчас. Не сегодня. Но когда-нибудь... Может быть. Третьей подошла Сей'ки. Она держалась легко, почти расслабленно, но её ответы были точными. Она назвала все три растения, указала их основные свойства — съедобное, ядовитое, лекарственное, — и добавила по одной-две детали к каждому. Не так глубоко, как Вей'ра, но и не так поверхностно, как Сай'ра. Сэм заметил, что она улыбается — мягкой улыбкой, с которой прошла всю скачку, — и это придавало ей какой-то особый, спокойный шарм. Она не боролась за победу здесь. Она ждала своего испытания — завтрашнего полёта. Сэм искренне желал ей удачи. Он болел за неё — не как за соперницу, а как за на'ви, который стал ему почти другом за эти несколько коротких встреч. Сей'ки была особенной. Она не смотрела на него с презрением, не видела в нём чужака, которого нужно терпеть. Она просто... Видела его? Как равного. Как того, кто заслуживает шанса. И Сэм был ей за это благодарен. И где-то очень глубоко — в том самом месте, где он прятал свои самые горькие и самые честные мысли, — он даже желал, чтобы, если уж ему самому не суждено, если всё, что он видит в глазах Цейка, окажется лишь игрой воображения, если его чувства так и останутся безответными, — то пусть парой Цейка станет именно Сей'ки. Не Сай'ра с её безупречностью, не Вей'ра с её глубокими знаниями, не Тси'ва с её холодной силой. А Сей'ки — с её мягкой улыбкой, с её любопытством, с её добротой. Она была достойна. Она была хорошей. И если уж не он сам — то пусть хотя бы она. Эта мысль была горькой. Но в ней было что-то успокаивающее. Как будто, допуская такой исход, он заранее готовил себя к худшему — и одновременно желал лучшего для того, кого любил. Даже если это «лучшее» не включало его самого. Четвёртой была Тси'ва, высокая мускулистая охотница. Её ответы были скупыми, краткими, почти сухими. Она назвала растения, определила их как съедобное, ядовитое и лекарственное — и всё. Ни деталей, ни тонкостей. Видно было, что она знает травы на уровне, необходимом для выживания в лесу, но не более. Мо'ат выслушала её и кивнула — без похвалы, но и без осуждения. Пятой к камню вышла Ай'па. Сэм наблюдал за ней с особым интересом — до этого момента молчаливая претендентка с холодными глазами оставалась для него загадкой. Она не улыбалась, не смотрела по сторонам, не проявляла ни волнения, ни любопытства. Но когда Мо'ат протянула ей первый образец, что-то в её лице изменилось. Она взяла растение в руки — бережно, почти нежно, — и заговорила. Её голос, обычно тихий и отстранённый, стал глубже, увереннее. Она называла растения, их свойства, их применение — и делала это с той же глубиной, что и Вей'ра. Она знала не только основные свойства, но и тонкости: когда лучше собирать, как сушить, с чем сочетать, а с чем — никогда. Она говорила о травах так, как говорят о старых друзьях. Сэму даже показалось на мгновение, что она на одном уровне с Вей'рой — что эти две женщины, такие разные внешне, делят между собой первое место ещё до того, как Мо'ат объявила результаты. Зал, кажется, тоже это почувствовал. По рядам пробежал удивлённый шёпот. Ай'пу знали как охотницу, как воительницу — но не как травницу. А она, оказывается, знала травы. Знала глубоко. И теперь Сэм понял, почему она выбрала выживание в лесу. Это был не случайный выбор. И вот настала его очередь. Сэм поднялся. Его ноги, всё ещё гудящие после скачки, шагнули вперёд. Он чувствовал на себе взгляды — любопытные, оценивающие, — но теперь, после всего, что он прошёл за день, они больше не парализовали его. Он подошёл к Мо'ат. Цахик посмотрела на него и протянула первый образец.

***

Это был небольшой кустик с мелкими алыми ягодами, которые блестели в свете очага, как капли крови. Листья были узкими, с зазубренными краями, а стебель — тёмно-зелёным, почти чёрным у основания. Сэм взял его в руки — осторожно, стараясь не помять, — и поднёс ближе к глазам. Запах был сладковатым, но с лёгкой горчинкой. — Tsavay. — сказал он, и его голос, к его собственному удивлению, прозвучал ровно, — 'Uo a lu na'rìng. Ayfì'u lu yom, slä nì'aw maw tìsraw seyki fa txep. Fa nì'aw, fo tìsraw seyki ngeyä tokx. Pay fì'uä, txo nga tsaw fa txep, tsun srung sivi fa tìsraw. Po tìyìng aykeyeyt. Ayfì'uä rìk... ayfì'uä rìk srung sivi mì tìsraw fa ayhì'ia ioang. Fo tìsraw seyki ulte yem mì tìsraw fte tì'aw si. Мо'ат не кивнула. Не улыбнулась. Просто забрала образец и протянула ему следующий. Сэм выдохнул. Один готов. Второй образец был влажным на ощупь — водное растение, похожее на кувшинку, но с длинными ребристыми стеблями, которые свисали с его ладони, как зелёные верёвки. Корни, тонкие и бледные, всё ещё были покрыты каплями воды — видимо, его сорвали совсем недавно. Сэм перевернул стебель, разглядывая его структуру, и вдохнул запах — слабый, травянистый, почти незаметный. — Фьи'пан. — произнёс он, — Fyìpan... 'Uo a lu fa pay. Ayfì'uä nì'aw lu yom, fo lu fa tì'eylan. Ayfì'uä rìk... sleyku fa tì'eylan—fo lu tìngä'än ulte txur. Ayfì'uä syulang lu txum: fo tìsraw seyki nì'aw. — он запнулся, вспомнив собственный опыт на болоте, и нечаянно прошептал, — Примерно такой же, как от спор «пепельных слёз». На этот раз Мо'ат чуть приподняла бровь — едва заметно, но Сэм увидел. Он не был уверен, что это значило. Может быть, она оценила сравнение. Может быть, удивилась, что он помнит о спорах. А может быть, просто устала стоять. Он не стал гадать. Третий образец был самым странным. Гриб. Его шляпка, серебристая и светящаяся в полумраке, пульсировала мягким, приглушённым светом, который Сэм уже привык ассоциировать с биолюминесценцией Пандоры. Ножка была тонкой, почти прозрачной, а края шляпки — чуть загнутыми вверх. Он пах землёй и чем-то кисловатым. Сэм повертел его в руках, вспоминая уроки Мо'ат. — Кса'ру. — сказал он, — Kxaru. Spxam. Ke lu yom nìwotx. Tìsraw seyki fa tì'ip ulte fa tì'aw. Ayfì'uä spxam... txo nga tsaw fa mat, tìng syayvi fa tì'awve. Na'vi sar fì'ut fpi tì'awve mì ayutral aylì'uyä. Ngal omum fya'ot, — добавил он, глядя прямо на Мо'ат. Мо'ат забрала гриб и отложила его к остальным образцам. Затем она сложила руки перед собой и посмотрела на Сэма — долгим, оценивающим взглядом, от которого ему захотелось провалиться сквозь землю. Или воспарить к потолку. Он не мог решить. — Tìpawm alahe. — произнесла она, — Pelun layu, txo nga tsawfa pay Tsavayä sì nì'aw Fyìpanä? Сэм замер. Его мозг, всё ещё работающий на остатках адреналина после скачки, отчаянно пытался вспомнить — и не мог. Вместо стройных цепочек ассоциаций, которые обычно выстраивались у него в голове при виде знакомых растений, сейчас там была пустота. Гулкая, звонкая, издёвочная пустота. Он заметно поморщился — не от боли, а от досады на самого себя, — и это не укрылось от зала. Кто-то из зрителей перешёпнулся. Кто-то хмыкнул. А Мо'ат, стоявшая прямо перед ним, чуть приподняла бровь — жест, который у неё означал: «Я жду». Сэм мысленно обматерил себя. Коротко. Ёмко. С чувством. Он знал это. Он точно знал это — Мо'ат рассказывала ему о сочетаниях трав на одном из уроков, но тогда он был уставшим после тренировки с Тсу'теем и слушал вполуха, уверенный, что это никогда не пригодится. А теперь это всплыло. На испытании. При всём клане. Перед матерью Цейка. Прекрасно. Просто прекрасно. Ладно. Если память не работает — работает логика. Интуиция. Дедукция. Он учёный, чёрт возьми. У него есть все данные. Сок Тса'вей — это органическая кислота. Он помнил, как Мо'ат говорила, что этот сок «очищает раны» — значит, в нём содержатся вещества, способные разрушать органические соединения. Возможно, комплекс карбоновых кислот с антисептическим действием. А корень Фьи'пан — это крахмал. Полисахарид. Сложный углевод, который в сыром виде съедобен и питателен. Кислота плюс полисахарид — это гидролиз. Кислота расщепит крахмал на простые сахара, и в процессе разрушит его структуру. Получится не питательная масса, а водянистая кашица с изменёнными свойствами. Не ядовитая — просто бесполезная. Как если бы вместо ужина тебе подали воду с разведённым в ней клейстером. Никакой питательной ценности, никакого лечебного эффекта. Они просто уничтожат друг друга. — Ke'u... Sìltsan. — сказал он вслух, и его голос прозвучал увереннее, чем он ожидал, — Pay Tsavayä tìsraw seyki fa tì'eylan Fyìpanä. Fo lu ke'u. Ke lu txum, slä ke lu sìltsan. Nì'aw fo tìsraw seyki pumit alahe. Мо'ат кивнула. Один раз. Коротко. Сдержанно. Но кивнула. И Сэм, увидев этот кивок, почувствовал, как внутри что-то разжимается — тот самый тугой узел, который скручивал его внутренности последние полчаса. Он ответил. Он справился. Не идеально. Не блестяще. Но справился. В зале послышались хмыканья. Некоторые на'ви — в основном те, кто сидел ближе к выходу и, кажется, ожидал, что человек опозорится, — переглядывались с недовольными выражениями. Кто-то скрестил руки на груди. Кто-то неодобрительно покачал головой. Сэм слышал, как один из молодых охотников, сидевших у стены, пробормотал что-то своему соседу — слов он не разобрал, но интонация была скептической. Кажется, тот факт, что человек прошёл испытание травами не хуже некоторых на'ви, пришёлся по вкусу не всем. Сэму было всё равно. Абсолютно. В этот момент он не думал ни о хмыканьях, ни о скептических взглядах, ни о том, что где-то там, в тени, за его спиной, перешёптываются недоброжелатели. Потому что, отходя от камня и возвращаясь на своё место, он пересёкся взглядом с Цейком. Цейк сидел чуть поодаль, рядом с Нейтири, и смотрел на него. Он не аплодировал — на'ви никогда не аплодировали. Не кричал. Не встал. Но он улыбался. Не широко — уголками губ, сдержанно, — но тепло. Его глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, сейчас расширенными в полумраке, — встретились с глазами Сэма, и в этом взгляде было всё. Гордость. Облегчение. Тепло. И что-то ещё — что-то, от чего у Сэма перехватило дыхание. Он почувствовал, как краска заливает его лицо — щёки, шею, даже кончики ушей. Быстро. Предательски. Сэм опустил взгляд, но улыбка — глупая, счастливая, совершенно неуместная для серьёзного испытания, — сама собой расползлась по его губам. И он ничего не мог с этим поделать. Да и не хотел. Сэм, всё ещё красный после взгляда Цейка, пробрался сквозь ряды зрителей и опустился на мох рядом с Тси'рой. Та сидела, скрестив ноги, и её хвост, как всегда, был обёрнут вокруг лодыжки. Когда Сэм опустился, она без предупреждения легонько ударила его кулаком в плечо — не больно, но ощутимо, как бьют друзей, когда те сделали что-то, чем можно гордиться. — Ты хорошо справился. — сказала она, — Для человека. — А без «для» нельзя? — усмехнулся Сэм. — Для человека — это комплимент. — возразила Тси'ра, — Ты знаешь растения лучше, чем некоторые на'ви, которые только охотятся и не заглядывают под ноги. Мо'ат кивнула. Это много значит. — Я заметил. — сказал Сэм, — Спасибо. Он неловко почесал затылок, выдавая собственное смущение, и замолчал. Потому что Мо'ат снова вышла в центр зала. В её руках больше не было растений — только её собственная, прямая, как древко копья, фигура, освещённая огнём. Зал затих. Все знали, что сейчас прозвучат результаты. Сэм сидел, чувствуя плечо Тси'ры рядом с собой, и ждал. Его сердце всё ещё колотилось — не от страха, а от того самого: чего-то тёплого, что поселилось внутри после улыбки Цейка. Он не ожидал победы. Но он был готов услышать свой результат. Каким бы он ни был.

***

Пока Мо'ат совещалась с Ай'вахом — старый судья склонился над куском коры, на котором он делал пометки во время ответов, — Сэм сидел на своём месте, чувствуя, как напряжение медленно отпускает его. Его часть испытания была позади. Он ответил на все три образца. Он справился с дополнительным вопросом. Мо'ат кивнула. Цейк улыбнулся. Что бы ни случилось дальше, он уже был доволен собой. Но ожидание результатов всё равно заставляло его нервничать — не так, как перед скачкой, а иначе, тише, глубже. Ему было важно узнать, насколько хорошо он справился по меркам на'ви. Не просто «для человека», а вообще. В общей таблице. И пока Мо'ат и Ай'вах перешёптывались, сверяя пометки, Сэм вспоминал, как Цейк впервые рассказал ему об их системе оценки. Это было на одной из их вечерних встреч на ветвях — кажется, на второй неделе его жизни в Древе. Сэм тогда спросил, как на'ви вообще оценивают знания, если у них нет экзаменов, нет баллов, нет дипломов. И Цейк, как всегда спокойно и терпеливо, объяснил. Система была удивительно продуманной. Не примитивной, какой Сэм ожидал её увидеть у «дикарей», а сложной, многоуровневой, учитывающей не только правильность ответа, но и его глубину. Цейк рассказывал, что каждое испытание оценивается по трём критериям: идентификация, свойства и применение. Каждый критерий имел три уровня: пустой, достаточный и глубокий. За каждый образец участник мог получить до шести баллов — по два за каждый критерий. За три образца — до восемнадцати. Плюс дополнительный вопрос, который мог задать судья, — он оценивался так же, но с удвоенным весом, добавляя до шести баллов к итогу. Максимум — двадцать четыре балла. Сэм помнил, как удивился тогда. Он ожидал чего-то вроде «правильно — неправильно», а обнаружил систему, которая учитывала нюансы. Можно было просто назвать растение — и получить один балл за идентификацию. А можно было назвать, указать место произрастания и разновидность — и получить два. Можно было сказать «съедобное» — один балл. А можно было добавить: «съедобное, но только после термообработки, потому что в сыром виде вызывает спазмы» — и получить два. Эта система поощряла не просто знание, а понимание. Глубину. И Сэм, который привык к земным тестам с множественным выбором, оценил это. Теперь он сидел и ждал, пытаясь мысленно подсчитать свои собственные баллы. Первый образец, Тса'вей: назвал, указал кустарник, сказал про термообработку — кажется, полные шесть баллов. Второй образец, Фьи'пан: назвал, упомянул, что цветы ядовиты, указал на корни и стебли. Значит, идентификация — два балла, свойства — два, применение — два... Шесть баллов? Третий образец, Кса'ру: назвал, указал гриб, сказал про галлюцинации и применение — кажется, тоже шесть баллов. Плюс дополнительный вопрос — Мо'ат кивнула. Если повезёт — шесть. Если нет — четыре или пять. Итого где-то около двадцати двух. Может быть, чуть меньше. Может быть, чуть больше. Он не знал точно, но цифра казалась... Приличной. Достойной. Он встряхнул головой и перестал считать. Всё равно скоро узнает. Мо'ат поднялась с места, и зал затих. Результаты были готовы. Цахик вышла в центр зала. В одной руке она держала кусок коры с пометками Ай'ваха, другую — подняла, призывая к тишине, хотя в этом уже не было нужды. Все и так молчали. Даже огонь в очаге, казалось, притих, перестав трещать. — Tìtusaron fa ayfnet lu hasey. — произнесла Мо'ат, — Oel tìyìng ayngaru aywayti. Она обвела взглядом зал. Сэм, сидевший рядом с Тси'рой, почувствовал, как та легонько сжала его локоть — то ли в знак поддержки, то ли от собственного волнения. Мо'ат заговорила. Она называла имена по порядку — от низшего результата к высшему. Так было принято на испытаниях: сначала те, кто показал меньшее знание, потом те, кто поднялся выше. Это позволяло каждому услышать своё место и понять, к чему стремиться. — Tsì'va. — произнесла Мо'ат, — Pxefnet. Tse'a: letam—ayfnet lu tse'a nìeyawr, slä ke ftxey ayfnetit alahe. Tì'eylan: letam—ayfnet lu tse'a fpi tì'eylan, slä ke plltxe futa fì'u amuve lu txum nì'aw krr a po syulang, ulte krr alahe po lu nì'aw. Sar: nì'aw—nì'aw plltxe futa sar, slä ke plltxe nì'ul. Ke plltxe futa nì'aw a'awve zene yem mì pay sre fwa po slu, txo ke, po tìyevìng tì'eylanit. Tìpawm alahe ke lu. Mevol. По залу прокатился лёгкий гул. Кто-то кивнул — результат был ожидаемым. Тси'ва, сидевшая у стены, не изменилась в лице. Она и так знала, что травы — не её стихия. — Say'ra. — продолжила Мо'ат, — Pxefnet. Tse'a: letam—ayfnet lu tse'a nìeyawr, slä ke plltxe tseng a fo tsun fìtsap. Tì'eylan: letam—ayfnet lu tse'a fpi tì'eylan, slä ke plltxe futa ayfì'u a'awve txum lu nìteng maw sìrey, txo fo sìrey mì tsawke, slä ke mì sì'eo. Sar: letam—fya'o lu tse'a nìeyawr, slä ke plltxe nì'ul. Ke plltxe futa pay a ta ayfì'uä rìk amuve zene ftxey pxelo, txo ke, ayhì'ia rìk tìsraw seyki keyit. Tìpawm alahe: letam—tì'eylan lu nìeyawr, slä ke plltxe lumpe. Mevola mevola'aw. Сай'ра, сидевшая неподалёку от Цейка, чуть нахмурилась — ровно на секунду, — но тут же вернула лицу спокойное выражение. Для лучшей наездницы клана этот результат был, пожалуй, чуть ниже ожидаемого. Но травы не были её сильной стороной, и она это знала. — Sey'ki. — голос Мо'ат стал чуть теплее, — Pxefnet. Tse'a: ta letam ne txantì'eylan—ayfnet lu tse'a, fpi mesnet ftxey ayfnetit alahe. Tì'eylan: ta letam ne txantì'eylan—ayfnet lu tse'a fpi tì'eylan, slä fpi pxefnet apxeyve ke plltxe futa pay a ta po tìyevìng tì'eylanit txo nga tsaw fa txep a lu som to reypay. Sar: letam, fa ay'u—fya'o lu tse'a, tìhawnu plltxe nì'aw. Tìpawm alahe: letam—tì'eylan lu nìeyawr, slä ke plltxe futa fì'u zene sar sre fwa po slu, txo ke, po slu na kxum ulte slu ke'u. Mevola mevosìng. Сей'ки, сидевшая на нижней ветви, улыбнулась — не широко, а той самой мягкой улыбкой, с которой она делала всё. Двадцать баллов. Хороший, солидный результат. Сэм поймал её взгляд и чуть кивнул — «поздравляю». Она кивнула в ответ. Мо'ат сделала паузу. Зал замер. Все понимали: осталось три имени. И одно из них — имя человека. — Säm Klaflin. — произнесла Мо'ат, и её голос разнёсся под сводами Древа, — Pxefnet. Tse'a: txantì'eylan. Tì'eylan: ta letam ne txantì'eylan. Sar: ta letam ne txantì'eylan. Tìpawm alahe: tì'eylan lu txantì'eylan, fya'o lu nìeyawr—tute a plltxe poltxe nìeyawr futa kem si fa ayfya'a ulte futa layu, slä ke plltxe futa fì'u slu fa syulang krr a po lu mì hufwe, ulte futa fa kem a fa ayfya'a nìhawng lu som a tsun tìsraw seyki. Mevola puap. Зал ахнул. Не громко — на'ви не ахали громко, — но волна удивлённого шёпота прокатилась от стены к стене. Двадцать два балла. Человек набрал двадцать два балла. Он обошёл Сай'ру. Он обошёл Тси'ву. Он почти догнал лучших. Сэм почувствовал, как Тси'ра рядом с ним сжала его локоть сильнее — теперь это была уже не поддержка, а гордость. Пей'ла, сидевшая чуть выше на ветке, издала сдавленный писк — кажется, она изо всех сил сдерживалась, чтобы не закричать от радости. Тсу'тей шумно выдохнул и хлопнул себя по колену. Даже Ка'ну, вечно молчаливый, чуть приподнял уголки губ. — Aypa. — продолжила Мо'ат, и зал снова затих, — Pxefnet. Tse'a: txantì'eylan—ayfnet lu tse'a nìeyawr, ftxey ayfnetit alahe sì tseng a fo tsun fìtsap. Tì'eylan: txantì'eylan—ayfnet lu tse'a fpi tì'eylan nìwotx, fa tì'ip a ta zìsìt: plltxe futa a'awve lu txum nì'aw krr a ke lu pay, ulte krr a lu pay, ayfì'uä rìk lu nì'aw. Sar: txantì'eylan—fpi frapum plltxe pxefya'ot a sar, fa ayu a lu fpi sì'eo. Tìpawm alahe: txantì'eylan—tì'eylan lu nìwotx, fa tì'eylan futa lu kem sì lumpe. Ke plltxe nì'aw futa fì'u zene sar sre fwa tsawke slu, txo ke, po tìyevìng tì'eylanit. Mevola kinä. По залу прокатилась новая волна удивления. Ай'пу знали как охотницу, воительницу, молчаливую и холодную. Но сегодня она показала себя травницей, почти равной Вей'ре. Почти. Сэм посмотрел на неё — она сидела всё с тем же непроницаемым лицом, но её пальцы, лежавшие на коленях, чуть дрогнули. Она слышала. Она оценила. — Vey'ra. — завершила Мо'ат, и её голос стал громче, словно она хотела, чтобы эти слова услышали даже на верхних ветвях, — Pxefnet. Tse'a: txantì'eylan—ayfnet lu tse'a nìeyawr, ftxey ayfnetit alahe, tseng a fo tsun fìtsap, sì krr a lu sìltsan fte ftxey. Tì'eylan: txantì'eylan—ayfnet lu tse'a fpi tì'eylan nìwotx, fa ay'u a lu nì'ul: fpi frapum plltxe ke nì'aw ayfya'a a lu tse'a, slä ayfya'a a lu tìwan, fa ayfya'a a lu nì'aw krr a lu ayfya'a. Sar: txantì'eylan—fpi frapum plltxe pxefya'ot a sar, fa ayu a lu fpi tìsraw, fpi sì'eo, sì fpi kelku; plltxe futa zene tìhawnu sivi sì fya'ot a zene yem. Tìpawm alahe: tì'eylan lu txantì'eylan nìwotx—tì'eylan lu nìwotx, nìeyawr, fa fya'o a lu kem sì lumpe, kea kawng. Mevola vola. Tì'eylan a lu txan frato. По залу прокатился одобрительный гул. Вей'ра, сидевшая в окружении своих друзей, чуть склонила голову — сдержанно, но с достоинством. К ней подходили — не толпой, а по одному, как это было принято у на'ви. Старший охотник коснулся её плеча. Молодая женщина из круга травниц легко провела кончиком хвоста по её предплечью. Кто-то просто кивнул, встречаясь с ней взглядом. Никто не кричал. Никто не хлопал в ладоши. Но в этих жестах — скупых, сдержанных, — было больше уважения, чем в любых овациях. Вей'ра победила, и это было ожидаемо. Ай'пу тоже поздравляли — и, пожалуй, с бо́льшим удивлением. Она сидела всё с тем же холодным, непроницаемым лицом, но теперь к ней подходили те, кто раньше, возможно, вовсе её не замечал. Один из воинов — кажется, из тех, кто тренировался с ней на скальной площадке, — что-то негромко сказал, и она коротко кивнула в ответ. Женщина из свиты Мо'ат, немолодая, с седыми прядями в косе, наклонилась к ней и провела ладонью по её волосам — жест почти материнский. Ай'па не улыбнулась, но её плечи, обычно напряжённые, чуть опустились. Сэм тоже был впечатлён. Но это было приятное впечатление — не оглушающее, не ошеломляющее, а тёплое, как вода в том роднике. К тому же его радовал и собственный результат, которого он добился сам. Своими руками. Своей памятью. Своим упрямством. Всего за полтора месяца. Полтора месяца назад он не мог отличить съедобное растение от ядовитого, боялся цветов и шарахался от каждого куста (ну, в принципе, он и сейчас боится/шарахается). А теперь — теперь он стоял на третьем месте в испытании, где лучшие травницы клана показывали знания, накопленные поколениями. И он, человек, чужак, пришелец, почти догнал их. Не потому что был гением. А потому что учился каждый день. Потому что Цейк сидел с ним на ветвях и повторял названия растений. Потому что Мо'ат рассказывала ему о свойствах трав. Потому что Тси'ра гоняла его по лесу с корзиной. Он вложил в это всё, что у него было. И это окупилось.

***

После объявления результатов зал ещё какое-то время гудел. Зрители расходились медленно — кто-то задерживался, чтобы ещё раз поздравить победительниц, кто-то обсуждал неожиданный успех человека, кто-то просто наслаждался теплом очага. Четвёрка, разумеется, набросилась на Сэма первой. Пей'ла обняла его так крепко, что он едва не задохнулся — для самой младшей в их компании у неё была на удивление сильная хватка. Тсу'тей хлопнул его по плечу (на этот раз аккуратно, помня о том, что после скачки Сэм едва держался на ногах) и заявил, что двадцать два балла — это «почти как у на'ви, только чуть-чуть хуже». Тси'ра закатила глаза и сказала, что Тсу'тей не умеет делать комплименты. Ка'ну, как всегда, молчал, но его хвост на прощание легонько коснулся запястья Сэма — жест, который говорил больше любых слов. Когда четвёрка наконец угомонилась и отправилась к себе, Сэм остался в главном зале один. Ну, почти один. У очага ещё сидели несколько воинов, а у дальнего выхода, ведущего к верхним ярусам, стоял Цейк. Он был окружён товарищами, с которыми вернулся с патруля несколько дней назад. Они о чём-то негромко переговаривались, и Цейк, судя по его позе, был полностью погружён в разговор. Его плечи были расслаблены, хвост ходил из стороны в сторону, но в этом движении не было той теплоты, которую Сэм привык видеть, когда они оставались вдвоём. Это был деловой разговор. Воинский. Мужской. Сэм хотел подойти. Очень хотел. После всего, что случилось за этот день — после скачки, после трясины и вайпервольфов, после испытания травами, после того, как Мо'ат объявила его результат, а Цейк улыбнулся ему через весь зал, — ему нужно было побыть с ним. Не для того, чтобы говорить. Не для того, чтобы что-то выяснять. Просто чтобы... Сидеть рядом. На их ветви. Смотреть на звёзды. Чувствовать его тепло. Может быть, положить голову на его плечо, как тогда, после ночного разговора. Может быть, Цейк снова ткнулся бы носом в его висок. Но Цейк был занят. Его товарищи что-то обсуждали — кажется, планы на завтрашний день, — и Сэм, постояв в нерешительности несколько секунд, понял, что не будет прерывать. Не сейчас. Не после такого дня. Цейк был сыном вождя. У него были обязанности. Люди, которые от него зависели. Сэм не мог просто подойти, взять его за руку и увести. Это было бы... Неправильно. Не здесь. Не при всех. Поэтому он просто стоял и смотрел, как Цейк, попрощавшись с товарищами коротким кивком, развернулся и направился к выходу. Один. Наверх. Его спина — широкая, исчерченная биолюминесцентными полосами, — мелькнула в свете очага и скрылась в темноте коридора. Сэм проводил его взглядом. Внутри в тот же момент что-то сжалось — не сильно, не до боли, а так, как сжимается сердце, когда ты понимаешь, что момент упущен. Лёгкая грусть. С привкусом усталости. С привкусом надежды — потому что завтра будет новый день. И завтра они увидятся снова. Может быть. Обязательно. Сэм вздохнул и пошёл к себе.

***

Сэм шёл к себе медленно, не торопясь. Ноги гудели после дня в седле, плечи ныли, а глаза слипались сами собой. Он знал, что нужно поспать — завтра будет не легче: полёт, лазание, загадки. Три испытания за один день. Но сон не шёл. Точнее, шёл, но не туда, куда нужно: его тело просило отдыха, а мысли всё ещё крутились вокруг Цейка. Сказать честно, Сэму было страшно. Он боялся не завтрашнего дня — с испытаниями он уже смирился. Он боялся того, что наступит после. Того, что случится, когда последнее испытание закончится, когда баллы будут подсчитаны, когда Мо'ат объявит результаты и все взгляды обратятся к Цейку. Потому что в какой-то мере — и Сэм понимал это с кристальной ясностью, — родители Цейка будут ждать от сына ответа. Или хотя бы намёка. Кого в следующие пять лет ожидать в невестках? Кому передавать знания Мо'ат? Кто будет растить внуков Эйтукана? Он не винил их. Ни Мо'ат, ни Эйтукана. Они поступали так, как поступают все родители — будь то люди или на'ви. Им хотелось знать. Хотя бы примерно. Хотя бы имя. Это было естественно. Это было правильно. И именно поэтому Сэму было страшно. Потому что он знал: когда испытания закончатся, ему, возможно, придётся наблюдать не самую приятную картину. Например, как Цейк с одной из девушек наконец-то сблизится. По-настоящему. Не так, как с ним — случайными прикосновениями, неосознанными жестами, хвостом под сорочкой, — а открыто. При всех. Так, как это делают пары. И подтверждением этой близости станет ребёнок. Маленький на'ви — синекожий, золотоглазый, с хвостом и клыками, — который будет расти у них на руках, которого будут благословлять Мо'ат и Эйтукан, которому будут передавать знания и традиции клана. Настоящая семья. Такая, какой у Сэма никогда не было. Такая, какую он никогда не сможет дать Цейку — не потому что не захочет, а потому что просто не способен. Его тело не могло зачать. Его гены не могли смешаться с на'вийскими. И даже если бы Цейк каким-то чудом выбрал его — даже если бы они были вместе, открыто, при всех, — у них никогда не было бы этого. Простого, естественного, самого главного подтверждения того, что всё было не зря. И от этой мысли внутри разливалась холодная, почти умиротворённая горечь. Как старая рана, которая никогда не заживёт до конца. Да, Сэм помнил, что Цейк явно чувствует к нему что-то помимо дружбы. Помнил его расширенные зрачки, его нос, ткнувшийся в висок, его хвост, лежащий на талии. Помнил, как Цейк замирал, когда Сэм улыбался ему. Но проблема была в том, что Цейк — взрослый, здоровый на'ви, — мог испытывать влечение и к девушкам. И это влечение, естественное, понятное, одобряемое всем кланом, могло легко перебить те хрупкие, ещё не осознанные им самим чувства к Сэму. Чувства, которым у Цейка даже не было названия. Которые он не понимал и, возможно, никогда не поймёт. И Сэм боялся, что однажды Цейк проснётся, посмотрит на одну из девушек — на Сай'ру, или на Вей'ру, или на Сей'ки, — и вдруг поймёт: вот она. Та, с кем всё просто. Та, с кем всё правильно. Та, с кем не нужно объяснять, почему твой хвост лезет под её одежду. И тогда те неосознанные, хрупкие, неназванные чувства к Сэму просто... Исчезнут. Растворятся. Как не были. Сэм остановился в коридоре, прижав ладонь к стене. Он знал, что эти мысли — его личный враг. Что они не помогут. Что они только мешают. Но они были. И он ничего не мог с ними поделать. Они приходили по ночам, когда он оставался один, и нашёптывали ему то, от чего хотелось зажмуриться и не открывать глаза до самого рассвета. Сэм вздохнул и пошёл дальше. Он не знал, что будет завтра. Не знал, что будет через неделю. Но он знал, что сейчас — сейчас он хочет побыть на их ветви. Даже если Цейка там нет. Просто чтобы почувствовать, что это место всё ещё их. Всё ещё его. Пока что. Он остановился у развилки. Один коридор вёл к его жилищу — к тёплой шкуре, к подушке из мха, к заслуженному отдыху. Другой — к их ветви. Сэм знал, что Цейка там нет. Цейк ушёл к себе. Но что-то внутри — может быть, привычка, может быть, глупая надежда, — потянуло его туда. Просто посидеть. Просто посмотреть на небо. Просто побыть в том месте, где всё началось. Он отодвинул полог из листьев и вышел на ветвь. Цейк сидел там. Один. Его спина была обращена к выходу, его хвост лежал на мху, его плечи были расслаблены. Он смотрел на звёзды, которые они столько раз разглядывали вместе, и, кажется, не заметил, как Сэм вошёл. Или заметил, но не подал виду. Сэм замер на пороге. Его сердце — глупое, человеческое, не поддающееся дрессировке, — пропустило удар. Он ждал. Он специально ждал. Не у себя. Не с товарищами. Здесь. На их ветви. Один. Как будто знал, что Сэм придёт. — Я думал, ты занят, — сказал Сэм тихо. Цейк не обернулся. Но его уши чуть развернулись в стороны — жест, который означал смущение, смешанное с чем-то тёплым. — Был. — ответил он, — Теперь нет. Сэм замер на пороге ветви, не зная, что делать. Ему хотелось подойти. Очень хотелось. Опуститься на мох рядом с Цейком, прижаться плечом к его предплечью, почувствовать тепло его тела, услышать его дыхание. Но он медлил. Цейк не приглашал его сесть. Он просто сидел и смотрел на звёзды — спокойный, расслабленный, — и его слова «теперь нет» могли означать что угодно. «Теперь нет, но я устал и хочу побыть один». «Теперь нет, но я жду, когда ты уйдёшь». «Теперь нет, но я не звал тебя». Сэм перебирал эти варианты в голове, и каждый следующий был хуже предыдущего. Он уже почти сделал шаг назад — туда, в коридор, к своему жилищу, к одиночеству, к бессоннице, — когда Цейк разорвал тишину: — Ты долго будешь стоять? Голос его был ровным. Спокойным. В нём не было ни раздражения, ни насмешки — только лёгкое, едва уловимое удивление. Как будто он действительно не понимал, почему Сэм мнётся на пороге, вместо того чтобы сесть рядом, как делал это десятки раз до этого. Сэм открыл рот. Закрыл. Почувствовал, как краска — предательская, совершенно неуместная, — заливает его щёки. Он был уверен, что в темноте это не видно. Очень на это надеялся. — Я не знал, можно ли, — честно ответил он. Цейк повернул голову — медленно, по-кошачьи, — и посмотрел на него через плечо. Его глаза в полумраке казались почти чёрными — зрачки расширились, заполняя радужку. Он ничего не сказал. Просто посмотрел. А потом его хвост — тёплый, пушистый на конце, — легонько хлопнул по мху рядом с ним. Один раз. Два. Жест, который не требовал перевода: «Садись». Сэм выдохнул — тихо, почти беззвучно, — и, наконец перестав терзаться сомнениями, шагнул вперёд. Он опустился на мох рядом с Цейком — не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, исходящее от его тела. Они не касались друг друга. Почти. Между ними оставалось расстояние в ладонь — то самое, которое Сэм не решался сократить. Несколько секунд они сидели молча. Звёзды над Древом Домов мерцали, далёкие и равнодушные, и где-то в кронах перекликались ночные икраны. Тишина была не напряжённой, а скорее задумчивой. Такой, в которой слова рождаются не сразу, а когда приходит время. Цейк заговорил первым: — Ты хорошо справился. Я знал, что ты знаешь растения. Но я не ожидал, что ты обойдёшь троих. Сэм чуть повернул голову, глядя на его профиль. Цейк не смотрел на него — он смотрел вперёд, в лес, — но его уши были развёрнуты в сторону Сэма. Он слушал. Он ждал ответа. — Я сам не ожидал. — честно сказал Сэм, — Я думал, что буду последним. Или предпоследним. Я просто... Старался вспомнить всё, чему ты меня учил. Всё, чему учила Мо'ат. Всё, что Тси'ра вбивала мне в голову. — Ты вспомнил. — Не всё. Если бы Мо'ат не поправила... — Мо'ат поправляет всех. — перебил Цейк, — Даже Вей'ру она поправила однажды, когда та была моложе. Никто не помнит всё. — он помолчал, — Но ты помнишь больше, чем многие. И это... Впечатляет. Слово «впечатляет» прозвучало в его устах чуть иначе, чем обычно. Теплее. Как будто он не просто констатировал факт, а вкладывал в него что-то личное. Сэм почувствовал, как внутри разливается знакомое тепло, которое всегда появлялось, когда Цейк говорил ему что-то хорошее. Он опустил взгляд на свои руки и улыбнулся. Открыто. Ласково. — Спасибо, — сказал он тихо. Цейк ничего не ответил. Но его хвост, лежавший на мху, легонько переместился и коснулся бедра Сэма. Совсем легко. Почти невесомо. И остался там. — Ты готов к завтрашнему полёту? — голос его был ровным, но в нём слышалась определённая интонация: не просто вопрос, а забота. Забота, скрытая за спокойствием. Сэм не переставал улыбаться — улыбка, которая никак не желала сходить с лица после того, как Цейк похвалил его, — но при этих словах заметно потупился. Его пальцы, лежавшие на коленях, чуть сжались. Сказать честно, он мучился этим вопросом с того самого момента, как Цейк впервые дал ему Торука. Ещё на скальной площадке, когда он, ошарашенный, смотрел на алого гиганта и не верил, что это происходит с ним, — уже тогда в глубине души зашевелился червячок сомнения. А стоит ли? А правильно ли это? А не навлечёт ли он на себя — и на Цейка в особенности — беду? Ну, полетит он на Кай'тане. Ну, не справится. Ну, упадёт разок — с ним это уже бывало, ничего нового. В конце концов, его подхватит наблюдатель — Нок, или кто-то ещё, — и он сойдёт с дистанции. Да, это будет поражение. Да, над ним посмеются. Но это будет честное поражение, без подтекста, без скрытых смыслов. Он просто человек, который не справился с полётом на икране, — что тут удивительного? Никто не задаст лишних вопросов. А теперь представьте себе другую картину: испытание, воздушная гонка, и в небе появляется Торук. Не просто икран — легенда. Турук Макто. Тот, кого боятся все кланы. Тот, на ком летает только сын вождя. И на нём сидит человек. Маленький. Бледный. Бесхвостый. Сэм Клафлин. И все — все, кто собрался у Древа, все наблюдатели в небе, все претендентки, все воины, все старейшины, — видят это. И они начинают задавать вопросы. Почему? С какой стати? Что между ними такого, что Цейк Сулли, будущий вождь, отдал своего турука человеку? Это же не просто жест. Это заявление. Громче любого крика. Публичное признание того, что Сэм для Цейка — не просто чужак, не просто подопечный. Что он — кто-то, кому доверяют самое ценное. И те, кто это увидит, сделают выводы. Разные. И далеко не все из них будут добрыми. Претендентки — Сай'ра, Вей'ра, Ай'па, Тси'ва, даже Сей'ки, — они, конечно, заметят. Но они, по крайней мере, связаны правилами испытаний. Они не могут напасть на него открыто, не могут высказать всё, что думают. Но кроме них есть ещё целый клан. И в этом клане есть девушки — молодые, красивые, сильные, — которые не участвуют в испытаниях, но которые давно и безнадёжно влюблены в Цейка. Те, кто провожал его взглядом у очага. Те, кто дарил ему цветы и гребни на прошлых праздниках, ещё до того, как Сэм появился в Древе. Те, кто надеялся, что однажды Цейк обратит на них внимание. И вот они видят: человек на Торуке. Человек, которому Цейк доверил своего икрана. И они понимают — может быть, ошибочно, может быть, нет, — что Сэм для Цейка значит больше, чем просто друг. Что между ними что-то есть. И ревность — дикая, неконтролируемая, — вспыхивает, как сухой мох от искры. Они не связаны правилами испытаний. Они не обязаны быть справедливыми. И Сэм, который не может защитить себя, который не воин, который едва справляется с одним хищником, — он становится мишенью. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь. На охоте. В лесу. Ночью, когда никто не видит. На'ви не убивают друг друга — это запрещено. Но несчастные случаи в лесу случаются. И Сэм знал это. Знал, что одной случайной стрелы, одного «не туда поставленного копыта», одного «незамеченного» хищника достаточно, чтобы он перестал быть проблемой. Для всех. Вот о чём он думал все эти дни. Вот почему он молчал. И вот почему сейчас, сидя рядом с Цейком, чувствуя тепло его хвоста на своём бедре, он наконец решился спросить. Потому что страх за собственную жизнь — это одно. Но страх стать причиной того, что Цейка будут осуждать, что его выбор будут оспаривать, что на него будут давить, — это совсем другое. И этого Сэм боялся больше всего. Сэм набрал в грудь побольше воздуха — так, словно собирался нырнуть в ледяную воду, — и задал вопрос, который мучил его все эти дни: — Цейк, ты уверен, что мне стоит лететь на Торуке? Цейк повернул голову и посмотрел на него. В его глазах — жёлтых, с вертикальными зрачками, — не было ни удивления, ни раздражения. Только лёгкое, едва уловимое непонимание. Так смотрят на того, кто говорит на знакомом языке, но строит фразы, смысл которых ускользает. — Почему ты спрашиваешь? — произнёс он. — Ты уже летал на нём. Ты знаешь его. Он знает тебя. Что изменилось? Сэм вздохнул. Цейк действительно не понимал. Для него всё было просто: Сэм не справится с Кай'таном — значит, полетит на Торуке. Торук принял Сэма — значит, вопрос решён. Но для Сэма — для человека, выросшего в мире, где каждый жест имеет значение, где символы часто весят больше, чем поступки, — всё было иначе. — Цейк, — начал он, стараясь говорить спокойно и размеренно, — ты не думаешь, что, отдавая мне Торука, ты ставишь себя в неудобное положение? Перед соплеменниками. Перед старейшинами. Перед всеми. Торук — это не просто... Икран. Для вас. Для на'ви. Это символ. Символ твоего статуса. Твоей силы. Твоей связи с Эйвой. И ты отдаёшь его мне. Человеку. Чужаку. Тому, кто даже не на'ви. Что они подумают? Что ты... Он осёкся, подбирая слова, и — мысленно поморщившись от собственной формулировки, но решив, что она наиболее точно передаст суть, — закончил: — Это практически как если бы ты приравнял меня к своей сестре. К Нейтири. Цейк выслушал его — спокойно, не перебивая, — и ответил. Его голос был ровным и уверенным, как всегда, когда он говорил о вещах, в которых не сомневался: — Тебе не о чем переживать. Если тебя что-то и должно волновать, так это то, беспокоит ли подобное самого Торука или меня. Но ни я, ни Торук не против. Торук принял тебя — добровольно, не по приказу. Я доверил его тебе — добровольно, не по обязанности. Всё остальное не имеет значения. Он сделал короткую паузу и добавил: — К тому же Нейтири никогда в жизни не садилась на Торука. Она считает его священным животным и не смеет прикасаться к нему. Как и мои родители. Эйтукан летал на Торуке лишь однажды — когда был моложе и проходил Икнимайя. Но с тех пор — никогда. Торук для них — не просто икран. Это часть Эйвы. К нему не прикасаются без крайней необходимости. Сэм напрягся. Его пальцы, лежавшие на коленях, сжались сильнее. Он представил себе Мо'ат — её строгий, оценивающий взгляд, её прямую спину, её безмолвное величие. Представил Эйтукана — его суровое лицо, его ожерелье из клыков, его молчаливую власть. Они никогда не садились на Торука. Они считали его священным. А теперь какой-то человек — не на'ви, не воин, не член клана, — будет лететь на нём во время испытания. У всех на глазах. И что они подумают? Что он пренебрегает их традициями? Что он не уважает то, что они чтят? Что он, сам того не зная, оскорбляет их своим присутствием на спине священного зверя? — Может, и мне не стоит? — тихо спросил он. — Вдруг твоя семья подумает, что я пренебрежительно отношусь к тому, что они уважают и чтят. Вдруг они решат, что я... Что я не ценю этого. Что я отношусь к Торуку как к обычному икрану. А я не отношусь. Я понимаю, кто он. Я понимаю, что он значит. И я не хочу, чтобы твои родители подумали, будто я... Он осёкся, не в силах закончить фразу. Цейк смотрел на него всё с тем же спокойным, изучающим выражением. А потом его хвост — тёплый, пушистый на конце, — легонько сжал бедро Сэма. Не сильно. Но достаточно, чтобы тот почувствовал: этот жест означал поддержку. Цейк чуть наклонил голову — кошачий жест, который мог означать что угодно: от любопытства до лёгкой насмешки. — Ты так смело отказываешься от Торука, — произнёс он, и в его голосе Сэму послышалась едва уловимая искорка, которая появлялась, когда Цейк собирался сказать что-то, что должно было поставить его в тупик. — А готов ли ты лететь на Кай'тане? Сэм открыл рот. Закрыл. Цейк продолжал — всё тем же ровным, невозмутимым тоном, который так бесил и одновременно восхищал Сэма: — Наблюдатели используются только в некоторых испытаниях — там, где на'ви не в силах уследить за всеми участниками разом. Например, на скачках: трасса длинная, петляет через лес, и за каждым нужно следить с воздуха. Или на лазании: участники карабкаются по разным стволам, и судья не может видеть всех одновременно из-за крон деревьев. Или на выживании: участники уходят далеко в лес, и только наблюдатель может подтвердить, что они прошли весь маршрут честно. Но с икранами всё проще. Он сделал короткую паузу, словно давая Сэму время осмыслить услышанное. — Для полёта используется одна смотровая площадка — над скальной грядой. С неё видно всё воздушное пространство. Судьи сидят там и наблюдают за каждым участником. Наблюдатели на икранах не нужны — они только мешали бы, создавая помехи в воздухе. К тому же испытание в этот раз нацелено не на скорость, а на демонстрацию виражей и трюков. Здесь не важно, кто быстрее долетит до цели. Здесь важно, кто лучше владеет своим икраном. Сэм замер. Его мозг, всё ещё переваривающий информацию, внезапно споткнулся об одно слово — и отказался идти дальше. — Подожди, — сказал он. — Какие виражи? Цейк посмотрел на него — всё с тем же невозмутимым выражением. — Виражи, — повторил он. — Развороты. Петли. Пике. Трюки. В этот раз жребий упал на проверку манёвренности, а не скорости. Сэм почувствовал, как внутри у него всё холодеет. Он готовился к гонке — к прямой, быстрой, опасной, но хотя бы понятной. А теперь выясняется, что ему предстоит выписывать фигуры высшего пилотажа на легендарном туруке, которого боятся все икраны. И наблюдателей не будет. И помощи ждать неоткуда. Он сглотнул. Кажется, его только что переиграли в шахматы за один ход. Снова. — Я не знал, — прошептал он. — Я не... Мне никто не сказал. Я думал, это гонка. Просто гонка. Я даже не... — он запнулся и мысленно себя похоронил. Где-то там, в глубине его сознания, уже копали могилу. Неглубокую, но аккуратную. Цейк смотрел на него — всё с тем же спокойствием, которое в данной ситуации казалось почти издевательским. — Ты не мог знать, — сказал он. — Никто не мог. Жребий выпадает вечером предыдущего дня. Я узнал об этом час назад, от Мо'ат. Она узнала — от Эйтукана. Эйтукан — от старейшин, которые бросали жребий. До этого вечера никто не знал. Ни я. Ни Мо'ат. Никто. И ты не должен волноваться. — Не должен? — переспросил Сэм, нервно посмеиваясь, — Да я же тотч... — Не должен, — повторил Цейк. — Потому что я тренировал тебя не только для скорости. Ты мог заметить — если бы не был так занят страхом, — что мы отрабатывали не просто прямой полёт. Мы делали крутые повороты — виражи с глубоким креном. Мы делали пике — экстренное снижение, которое ты так ненавидишь. Мы делали развороты на месте — Торук умеет зависать в воздухе, используя восходящие потоки, и менять направление без потери высоты. Это сложный манёвр, требующий от всадника чувства баланса. Мы делали петлю — помнишь? — над Аллилуйными горами, когда ты вцепился в ремни и зажмурился, а потом открыл глаза и засмеялся. Ты уже умеешь всё это. Сэм неловко потёр шею. Он действительно помнил. Петлю над горами — когда мир перевернулся, и небо оказалось внизу, а земля — вверху, и он зажмурился, а потом открыл глаза и засмеялся, потому что это было страшно, но так красиво, что дух захватывало. Он помнил пике. Он помнил всё. Просто не связывал это с испытанием. Думал, что это просто Цейк учит его «на всякий случай»... Ладно. Хватит. Он решил, что не будет больше терроризировать Цейка своими сомнениями и ужасом. По крайней мере, не сегодня. Сэм не хотел больше грузить его. Хватит с Цейка на сегодня. Он переведёт тему. Как-нибудь. Неуклюже. Как он всегда делал, когда нервничал. Может быть, скажет что-то простое — о погоде, о еде, о чём угодно, что не связано с испытаниями и страхом смерти. Что-то, что вернёт их в нормальное русло. — Сегодня ужин был вкусным, — сказал он. — Мясо особенно. И фрукты. Очень сочные. Цейк посмотрел на него. Исподлобья. Его жёлтые глаза сузились, и в них промелькнуло что-то — не раздражение, а скорее понимание. Он видел. Он всё видел: и страх, и попытку спрятать его за глупой сменой темы, и дрожь в пальцах, которую Сэм так старательно скрывал. И тогда Цейк сделал то, чего Сэм не ожидал. Его хвост — тёплый, пушистый на конце, — скользнул вверх. С бёдер — где он лежал всё это время, — на талию. Обвил её. Плотно. Крепко. Не до боли, но достаточно, чтобы Сэм почувствовал это каждой клеткой своего тела. Сэм замер. Хвост Цейка лежал на его талии, как живое кольцо, и пушистый кончик его подрагивал где-то у поясницы — прямо над ложбинкой между ягодицами. Это было... Невероятно. И совершенно невозможно игнорировать. Сэм побагровел. Буквально. Краска залила его лицо, шею, грудь, уши — всё, что было выше и ниже воротника, — и он почувствовал, как страх, ещё секунду назад сжимавший его внутренности, куда-то испаряется. Растворяется. Исчезает. Остаётся только смущение — горячее, острое, — и лёгкий жар где-то внизу живота, о котором он предпочёл бы не думать. И тогда Сэм вспомнил. Вспомнил обещание, которое дал самому себе там, у родника: подталкивать Цейка. Помогать ему осознавать. Не давить, но и не отступать. Он набрал в лёгкие побольше воздуха и, глядя Цейку прямо в глаза, спросил: — Ты рад, что я выжил? Цейк замер. Его зрачки — те самые, которые всегда выдавали его, — расширились. А потом сузились. Его лицо, до этого спокойное, вдруг стало жёстким — не злым, но напряжённым. — Это самый глупый вопрос, который ты мне задавал, — ответил он. Голос его прозвучал резко, почти грубо. — Самый глупый. Из всех. Сэм, довольный до безумия этой реакцией, — потому что она говорила больше, чем любые слова, — широко улыбнулся. Про себя он отметил: выводить из себя может не только Цейк Сэма, но и Сэм Цейка. Это была маленькая, но очень сладкая победа. — Я рад, — сказал он просто. И это было правдой. Следом он поднялся — медленно, нехотя, чувствуя, как хвост Цейка соскальзывает с его талии, — и добавил шёпотом: — Ладно. Мне пора спать. Завтра трудный день. Он уже почти ушёл — сделал два шага к выходу, к пологу из листьев, к коридору, ведущему в его жилище, — как вдруг остановился. Развернулся. Подошёл обратно. Цейк всё ещё сидел на мху, глядя на него снизу вверх, и в его глазах — расширенных, жёлтых, — читалось лёгкое недоумение. Сэм наклонился. Не тыкаться носом — нет. Он прижался губами к его щеке. К тёплой, гладкой, синей щеке, исчерченной биолюминесцентными точками. Поцеловал. Не в висок. Не в нос. В щёку. Губами. Мягко. Тепло. И задержался на секунду дольше, чем нужно. К его собственному изумлению, он не чувствовал смущения. Ни капли. Только радость — чистую, светлую, пузырящуюся где-то под грудиной, — и странное, пьянящее чувство всевластия, когда он увидел, как Цейк застопорился. Его зрачки расширились до предела — почти чёрные, с тонкой золотистой каймой. Его уши замерли. Его хвост дрогнул и сжался вокруг воздуха — непроизвольно, как будто тело отказывалось отпускать. Цейк не двигался. Он просто смотрел. И в этом взгляде было всё: изумление, непонимание, что-то ещё — что-то глубокое и тёплое, чему Цейк пока не знал названия. Сэм не боялся. Он был готов. А если придётся объяснять — он объяснит. Скажет, что так люди выражают привязанность дорогому человеку. И чисто теоретически он не соврёт. Просто умолчит о степени этой привязанности. О её уровне. О том, насколько дорог ему этот человек. О том, что «дорогой» — это слишком слабое слово для того, что он чувствует. Но это — детали. Подробности. Цейку пока не обязательно их знать. — Добрых снов, — прошептал Сэм ему на ухо. И вышел, не оборачиваясь. Полог качнулся за его спиной. А Цейк остался сидеть на ветви — один, с расширенными зрачками, с хвостом, замершим на полувзмахе, и с теплом чужого поцелуя на своей щеке.